Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 49 страниц)

В зале вылета для делегации выделили отдельную зону, огороженную от общего потока пассажиров, с собственной стойкой регистрации и отдельным выходом на посадку. Таможенный досмотр прошел быстро, без задержек, сотрудник в форме бегло просмотрел содержимое чемодана, не вынимая вещей, сверил номер паспорта со списком.

Рейс Аэрофлота до Монреаля с промежуточной посадкой в Гандере вылетел с получасовым опозданием, около семи вечера. Я сидел у иллюминатора, рядом Мосолов, дальше через проход Онищенко с Тишиным.

Самолет оторвался от полосы, набрал высоту, под крылом ушла назад земля, сначала подмосковные поля, потом облака, закрывшие все внизу плотной пеленой.

Я посмотрел в иллюминатор на плотную пелену облаков внизу, за которой оставалась вся прежняя жизнь, три года тренировок, тетрадь с планами, расписанными аккуратным почерком человека, не дожившего до этого дня.

Глава 19Монреаль

Самолет пошел на снижение под утро по местному времени, хотя мои внутренние часы, не переведенным еще с московского времени, показывали глубокую ночь. Земля открылась внизу через разрывы облаков, зеленая, разлинованная на аккуратные квадраты полей. Дальше показалась широкая река, а за ней город, вытянутый вдоль берега, с редкими высотками в центре.

Аэропорт Мирабель встретил нас душным воздухом, не по‑канадски жарким для середины лета, как объяснил потом кто‑то из встречающих. Обычная для Квебека в июле влажная духота, приходящая с юга через границу со Штатами.

В зале прилета для олимпийских делегаций выделили отдельный коридор, огороженный от общего потока пассажиров канатами на стойках. Встречающие лица в форменных костюмах оргкомитета Игр, с эмблемой на груди, кленовый лист поверх пяти колец, сверяли списки и направляли группы к автобусам.

Тишин шел впереди, с папкой документов под мышкой, я и Мосолов следом, дальше остальная часть советской делегации, растянувшаяся по всему коридору аэропорта, борцы, гимнасты, легкоатлеты, отдельными группами по видам спорта.

Автобус до Олимпийской деревни ехал почти час, через город, мимо кварталов невысоких кирпичных домов. Затем вдоль реки с мостами, потом уже ближе к парку, где издалека стала видна главная стройка последних лет, огромный стадион, похожий на распластанное насекомое. С высокой наклонной башней сбоку, еще не полностью достроенной, как объяснил переводчик, сидевший впереди с микрофоном.

– Башня будет самой высокой в мире среди наклонных сооружений, – сказал он, – но к открытию Игр закончить не успели, работы продолжаются даже сейчас.

Олимпийская деревня открылась перед нами двумя высокими зданиями необычной формы, не привычными прямоугольными коробками, а ступенчатыми пирамидами, поднимающимися ярусами. Каждый следующий этаж чуть уже предыдущего, отчего все сооружение издалека напоминало две огромные лестницы, поставленные наклонно друг к другу.

Девятнадцать этажей, как сказал переводчик, квартиры внутри с террасами на каждом уровне, построено специально под Игры, а после Олимпиады городские власти собирались продавать жилье местным жителям.

Заселение прошло быстро, по спискам, отпечатанным заранее. Комната досталась на двоих с Мосоловым. Небольшая, с двумя кроватями, столом у окна и видом с высоты на весь олимпийский комплекс, стадион, бассейн, дальше зеленые крыши тренировочных полей.

– Не общежитие в Подольске, – заметил Мосолов, разбирая чемодан, – но и не гостиница, обычная казенная мебель, только вид нестандартный.

Первый день ушел на официальные процедуры. Аккредитация в главном штабе делегации, получение пропусков разного цвета для разных зон комплекса, отдельная карточка для питания в столовой олимпийской деревни.

Столовая занимала целый этаж одного из корпусов, огромный зал с длинными стойками, разложенными по кухням разных континентов, отдельно европейская кухня, отдельно азиатская, отдельно американская. Я впервые в этой жизни увидел такое разнообразие еды одновременно, разложенной свободно, без карточек и норм, бери сколько нужно.

– Не увлекайся с непривычки, – предупредил Тишин, встретив меня у выхода из зала в первый вечер. – Тут половина команд травится на второй день, только не от непривычной еды даже, а от такого количества. Ешь как обычно, режим не меняй, сейчас не время удивлять желудок.

Тренировочный график на первые дни составили щадящий. Привыкание к часовому поясу, легкие пробежки по территории комплекса, разминка в бассейне без нагрузки. Разница во времени с Москвой ощущалась заметно, ночью не спалось, а к вечеру тянуло в сон раньше привычного часа.

Конный этап программы проходил отдельно, за городом, в местечке Бромонт, куда команду вывозили автобусом за два дня до старта для знакомства с лошадьми и маршрутом. Дорога заняла около двух часов, через холмистую местность, непохожую на пензенские равнины, с частыми лесами и разбросанными фермами вдоль трассы.

Семнадцатого июля назначили церемонию открытия. Всю советскую делегацию построили с утра во внутреннем дворе олимпийской деревни, проверили форму, парадные костюмы, начищенную обувь, порядок в колонне по алфавиту видов спорта.

Стадион при подъезде открылся целиком только с близкого расстояния, огромная чаша трибун на несколько десятков тысяч зрителей, заполненная плотно, ряд за рядом, до самого верха.

Мы вошли на поле через тоннель под трибунами, откуда сразу ударил шум толпы, ровный гул множества голосов, аплодисменты, где‑то играл оркестр. Колонна советской делегации шла под флагом, который нес борец, крупный, широкоплечий мужчина, я не видел его прежде, знал только по рассказам, что несут флаг обычно самые титулованные атлеты команды.

Прошли круг по беговой дорожке стадиона, мимо трибун, забитых зрителями до отказа, правительственной ложи, где сидели, как объяснили заранее, английская королева с супругом и президент Международного олимпийского комитета.

После круга по стадиону колонны построили посередине поля, плотными рядами, страна за страной, ждали официальной части. Кто‑то из легкоатлетов рядом со мной заметил вполголоса, что многих африканских делегаций в общем строю не видно вовсе, накануне вечером разнесся слух о массовом бойкоте из‑за истории с новозеландскими регбистами.

Церемония растянулась на несколько часов, речи, зажжение олимпийского огня, выпуск голубей и оркестры разных стран. Я стоял в общем строю, чувствуя, как затекают ноги, но не позволяя себе перетаптываться и помня наставление Тишина держать строй достойно под взглядами камер со всего мира.

К вечеру, когда делегации наконец распустили, а колонна советской команды двинулась обратно к автобусам, я обернулся в последний раз на стадион, светящийся под уже темнеющим небом множеством прожекторов. Подумал о тетради, оставшейся в комнате олимпийской деревни, куда предстояло вечером записать первую строку об этом дне. И о том что я наконец‑то попал сюда.

Программа пятиборья по расписанию должна была начаться через несколько дней после открытия. У нас осталось время на последние тренировки и окончательное привыкание к новому часовому поясу, еде, непривычному ритму огромного международного события, в которое я оказался вписан третьей, самой скромной строчкой в общем протоколе советской команды.

К третьему дню в Монреале мой распорядок уже устоялся. Подъем в семь, завтрак, легкая тренировка, обед, отдых, вечерняя тренировка.

Между этими часами оставалось немного свободного времени, и я использовал его, чтобы обойти территорию комплекса, привыкнуть к масштабу происходящего.

Олимпийская деревня занимала целый квартал, огороженный забором с контрольно‑пропускными пунктами по периметру, где охрана в форме, вооруженная, проверяла аккредитацию у каждого входящего, сверяя фотографию на карточке с лицом.

Меры безопасности объяснялись просто. Как рассказал кто‑то из старших членов делегации в столовой в первый вечер, память о Мюнхене четырехлетней давности была еще свежа и организаторы не собирались рисковать.

Между двумя высотными пирамидами раскинулась внутренняя территория, засаженная газонами, с дорожками, скамейками, фонтаном посередине. По вечерам тут собирались спортсмены разных команд, кто‑то играл в мяч на газоне, а другие просто сидели группами, разговаривая на десятке языков одновременно.

Разноцветье формы бросалось в глаза с первого дня. Кубинцы в ярко‑желтых костюмах, японцы в строгих темно‑синих, американцы в белом с полосами, восточные немцы почти неотличимые издалека от нашей формы, тот же покрой и оттенок синего.

На газоне у фонтана вечерами собирались гимнастки из разных сборных, обменивались значками, той валютой, что ходила по олимпийской деревне наравне с настоящими деньгами. У меня самого набралось за первые дни десятка полтора значков, выменянных на советские, привезенные специально для этой цели по совету Тишина. Кленовый лист канадского оргкомитета, эмблема кубинской делегации, круглый значок с силуэтом кенгуру от австралийцев.

Столовая работала круглые сутки, что казалось особенно непривычным после подольского режима, где кухня закрывалась строго по расписанию. В обеденный час зал заполнялся до отказа, за соседними столами оказывались то французы, то югославы, то команда из какой‑то африканской страны, оставшейся, несмотря на общий бойкот, среди участников.

Языковой барьер решался просто, жестами, улыбками, короткими английскими фразами, выученными наспех перед поездкой на инструктаже. С одним пловцом из ГДР, оказавшимся за соседним столиком дважды подряд, я разговорился через смесь ломаного немецкого, оставшегося от школьной программы и такого же ломаного английского с его стороны.

Пловец рассказал, что готовится к финалу на стометровке, спросил про мою дисциплину, удивился, узнав про пятиборье, покачал головой на список из пяти разных видов спорта подряд.

– У меня одна дисциплина и то тяжело, – передал он жестами и отдельными словами. – Пять сразу это не спорт, это подвиг.

Гимнастический зал, где тренировались румынки, оказался неподалеку от нашего корпуса. Однажды вечером, возвращаясь с тренировки, я застал целую толпу зрителей у стеклянной стены, наблюдавших за разминкой.

Румынская гимнастка, совсем юная на вид, работала на бревне под аплодисменты собравшихся, хотя это была всего лишь обычная тренировка, а не показательное выступление.

Тишин, шедший рядом, тоже остановился на минуту у стекла.

– Комэнеч, – сказал он коротко. – Наши тренеры уже говорили о ней перед отъездом, готовится показать что‑то невиданное на снарядах. Через несколько дней увидим сами.

Женская команда по баскетболу тренировалась в соседнем зале, впервые в олимпийской программе, о чем сообщали объявления, развешанные по всей деревне на нескольких языках. Советские баскетболистки, высокие, широкоплечие, выходили на разминку большой группой, занимая половину коридора между корпусами.

Мосолов, столкнувшись с ними однажды у лифта, потом долго обсуждал в комнате, насколько внушительно выглядит советская сборная в этом виде спорта.

Вечером того же дня, возвращаясь с легкой пробежки по территории, я столкнулся у входа в корпус с Онищенко. Тот стоял в одиночестве, глядя на освещенный прожекторами стадион вдалеке.

Я замедлил шаг, не зная, стоит ли подходить, поскольку до этого дня обменивался с ним разве что короткими фразами по делу, на построениях и тренировках.

– Не спится, третий номер? – спросил он первым, заметив меня, не оборачиваясь сразу и продолжая смотреть на стадион.

– Еще не привык к разнице во времени, – ответил я, останавливаясь рядом.

– Есть такое, – согласился он. – У меня на третьей Олимпиаде та же история, каждый раз заново. Организм не молодеет, все равно приходится привыкать с нуля.

Он помолчал, все также не глядя на меня.

– Слышал про твоего тренера, – сказал он после паузы, без лишних предисловий. – Тишин рассказывал. Тяжелая история.

– Да.

– Никитин, кажется, его фамилия?

– Виктор Семенович.

Онищенко кивнул, будто сверяя что‑то у себя в памяти.

– Не встречал лично, но фамилию слышал давно, с юниорских еще времен, кто‑то из старших ребят упоминал пензенского тренера, растившего толковых стрелков. Значит, это он и был.

Он помолчал, затем добавил:

– Три года от юниорского разряда до третьего номера олимпийской команды, – сказал он, взглянув на меня уже прямо, не в сторону стадиона. – Быстрый путь, редко у кого так выходит. Тишин зря болтать не станет, если взял тебя третьим, значит, не просто так.

– Постараюсь не подвести.

– Не подведешь, если голову не потеряешь от масштаба, – он кивнул в сторону освещенного стадиона, на трибуны, темнеющие вдалеке пустой громадой в ночи. – Тут многие теряются в первый раз, смотрят на все это и забывают, зачем приехали. Ты своим делом занимайся, остальное вокруг просто декорация, красивая, но декорация.

Он развернулся, зашагал к входу в корпус, у самой двери обернулся еще раз.

– Завтра общая тренировка в девять, конный этап на следующей неделе, но фехтование и плавание раньше. Тишин прочтет расписание с утра, не проспи.

Я проводил его взглядом и ничего не сказал.

За два дня до начала командного фехтования я снова столкнулся с Онищенко в тренировочном зале, отведенном под разминку пятиборцев, отдельном крыле спортивного комплекса рядом с основным фехтовальным залом Игр.

Он разминался у зеркала, делал выпады с рапирой, взятой для разогрева руки и готовился уже переходить на шпагу для основной программы. Рядом на скамье лежал чехол с личным оружием, тем самым, привезенным из Москвы, не казенным турнирным инвентарем.

Я задержался у входа дольше обычного, глядя, как он проверяет клинок, сгибает его между ладонями, проверяя упругость, потом кладет обратно в чехол.

Из прошлой жизни я помнил историю с ним смутно, взятую из давних разговоров, случайно прочитанной когда‑то заметки. История известная каждому, кто хоть немного интересовался темными страницами олимпийского движения, про советского пятиборца, подделавшего результат фехтовального боя электрическим устройством в рукояти шпаги.

Здесь, сейчас, стоя в трех шагах от этого самого человека, я не знал точно, произошло ли это уже, случится ли в ближайшие дни или моя память путает годы или детали, как путала уже не раз за прошедшие пять лет.

– Что смотришь, третий номер? – спросил Онищенко, не оборачиваясь и заметив меня в отражении зеркала.

– Ничего, – сказал я, подходя ближе. – Готовитесь к завтрашнему?

– Готовлюсь, – он убрал рапиру в чехол рядом со шпагой. – Командное фехтование, серьезная дисциплина, там решается многое для общего зачета.

Я помолчал, подбирая слова, не зная толком, с чего начать разговор, который сам себе не мог объяснить до конца.

– Электроника у аппаратов новая в этом году, – сказал я наконец, стараясь говорить буднично. – На тренировке я слышал, судьи проверяют оружие перед каждым боем строже обычного, из‑за случаев в прошлом.

– Каких таких случаев? – Онищенко повернулся ко мне, посмотрел прямо, без раздражения, но и без особого интереса, как смотрят на муху, отвлекающую своим жужжанием от дела.

– Разных, – сказал я, чувствуя, что фраза выходит неубедительно. – Говорят, кто‑то пытался химичить с проводкой в рукояти. Ловят строго, разбирают оружие после боя, если что‑то кажется подозрительным.

Он смотрел на меня еще секунду, потом усмехнулся.

– Тебе кто такое рассказал? Слухи ходят разные перед каждым стартом, нервы у всех натянуты, вот и придумывают небылицы, лишь бы отвлечься.

– Просто предупредить хотел. Мало ли.

– Предупредить о чем? – в голосе появилась легкая жесткость, не грубость, а холодок человека, не понимающего смысла разговора и не желающего дальше в нем участвовать. – У меня оружие проверенное, готовлюсь уже третью Олимпиаду, знаю правила лучше, чем ты успел выучить. Ты за собой смотри, третий номер, конкур завтра тоже не последний вид программы.

Он забросил чехол на плечо, коротко кивнул, давая понять, что разговор закончен и вышел из зала, не оборачиваясь.

Я остался стоять у зеркала один, глядя на собственное отражение, не понимая до конца, что именно хотел услышать в ответ, признание или оправдание. Или просто подтверждение, что тревога моя напрасна и память подводит меня в очередной раз, как случалось прежде с датами, именами, деталями, стершимися за годы или искаженными долгим пересказом в чужой голове.

Тишин, проходивший в этот момент через зал с папкой протоколов, заметил меня стоящим без дела и коротко окликнул.

– Что застыл? Разминка через десять минут, не трать время попусту.

Я кивнул, взял со скамьи собственную рапиру, начал разогревать кисть привычными движениями, стараясь не думать больше о только что состоявшемся разговоре. Не приведшем ни к чему, кроме собственного неловкого чувства, что предупреждение, если оно и было нужно, все равно опоздало или прозвучало не теми словами, какие могли бы что‑то изменить.

Глава 20Замена

Утро выдалось сырым, туман лежал низко над полями вокруг Бромонта, оседал каплями на изгородях загонов, где местные лошади из тренировочного резерва ждали своей очереди на разминку. Автобус привез нашу команду к семи утра, час езды от Монреаля через холмистую местность, мимо молочных ферм с красными сараями, редких указателей на французском, без перевода.

Конный комплекс Олимпийских игр стоял на открытой площадке, обнесенной невысоким штакетником, выкрашенным свежей белой краской. Основное конкурное поле разбито на ровной луговине, трава подстрижена коротко и ровно, песчаная дорожка вдоль трибун еще влажная после ночного дождя.

Отдельно, в стороне, тренировочные загоны и разминочная площадка с барьерами попроще, для тех, кому только предстоит выступать.

Шпаргин работал в это утро на разминочной площадке, на кобыле, доставшейся ему по жеребьевке накануне, невысокой, серой в яблоках, с канадского конного завода. Я стоял у ограждения с Ледневым, ждал своей очереди на ту же площадку, наблюдал за его заходом на связку из двух барьеров.

Кобыла на подходе к первому барьеру сбилась с ритма, замешкалась на полтемпа, Шпаргин привстал в седле, послал ее шенкелем сильнее обычного. Прыжок вышел коротким, кобыла ударила задними по верхней жерди, жердь качнулась, устояла.

На приземлении лошадь оступилась на переднюю ногу, чуть присела всем корпусом, Шпаргин качнулся вперед, удержался в седле, но неловко, боком, весь вес пришелся на левое стремя.

Он остановил кобылу шагом, спешился сам, не дожидаясь подъезда конюха. Встал на землю, сделал два шага, охнул, схватился за поясницу правой рукой.

Конюх подбежал и принял повод. Тишин, стоявший у трибуны с блокнотом, быстро пошел через поле к разминочной площадке, я и Леднев остались у ограждения, не вмешиваясь.

– Что с тобой? – Тишин подошел вплотную, взял Шпаргина под локоть.

– Спину прихватило. При посадке боком ударился, что‑то стрельнуло вот тут, – Шпаргин показал ладонью на поясницу, ниже ремня. – Идти могу, но согнуться больно.

– Стоять можешь прямо?

Шпаргин попробовал разогнуться, скривился, остался в полусогнутом положении.

– Не до конца.

Тишин обернулся к администратору команды, стоявшему в стороне с папкой документов, махнул рукой, подзывая. Тот подбежал, коротко переговорил с Тишиным, убежал к автобусу за врачом делегации, дежурившим при конном комплексе на весь день соревнований по регламенту оргкомитета.

Врач, невысокий мужчина в спортивном костюме с красным крестом на нагрудном кармане, осмотрел Шпаргина тут же, на краю поля, положив того на разостланное на траве полотенце.

Прощупал поясницу, попросил поднять сначала одну ногу, потом другую, спросил про характер боли, острая или тянущая, отдает ли в ногу.

– Растяжение мышц поясничного отдела, возможно с элементом защемления, – сказал врач, поднимаясь с колен. – Точнее скажу после рентгена в госпитале при олимпийской деревне. Но по всем признакам минимум неделя без нагрузки, о выступлении в ближайшие дни речи нет.

Шпаргин лежал на полотенце, глядя в серое утреннее небо, не говорил ничего, дышал часто и неглубоко, стараясь не тревожить поясницу.

– Врач ошибиться не может, – сказал он наконец, ни к кому не обращаясь напрямую. – А я три года готовился к этому.

Тишин не ответил ему сразу. Отошел на несколько шагов, вместе с врачом и администратором делегации, встал спиной к нам, о чем‑то коротко переговорил с обоими. Потом обернулся, поискал глазами меня среди стоящих у ограждения.

– Громов, подойди.

Я подошел через мокрую траву, ботинки сразу промокли по краю подошвы.

– Слушаю, Аркадий Павлович.

– Шпаргин выбывает из старта. Врач подтверждает травму, документально оформим сегодня же, – Тишин говорил тихим голосом, без пауз, словно читал по бумажке уже принятое решение, не подлежащее обсуждению. – По регламенту делегация обязана уведомить технический комитет соревнований о замене заявленного участника запасным в течение суток с момента установления факта травмы, с приложением врачебного заключения. Форму заявления администратор уже готовит.

Я стоял, чувствуя, как влага от травы поднимается выше по краю ботинок, ощутимо холодит стопу.

– Ты выходишь вместо него. И на личное первенство, и в команду с Ледневым и Онищенко.

Я не ответил сразу, не зная, что полагается говорить в такую минуту, растерянность или радость. И то и другое казались неуместными рядом с лежащим на полотенце Шпаргиным.

– Понял, Аркадий Павлович.

– Понял он, – Тишин впервые за утро повысил голос, не на меня, а в пространство, будто выговаривая самому происходящему за неудобство момента. – Три дня до старта, конь под тебя не расписан, седло чужое, программу маршрута видел один раз мельком. Работать некогда, рассуждать тоже, придется импровизировать на ходу.

Администратор делегации подошел с планшетом, протянул мне бланк, отпечатанный на двух языках, английском и французском, с пустыми графами для имени, страны, дисциплины.

– Заполняйте разборчиво, – сказал он. – Подпись врача внизу уже стоит, подпись руководителя делегации будет к обеду, документ сегодня же уйдет в технический комитет с нарочным, чтобы успеть до вечернего дедлайна на завтрашние стартовые протоколы.

Я взял планшет, вписал фамилию, имя, отчество печатными буквами, дату рождения, название дисциплины. Ручка скользила по влажной от утреннего тумана поверхности бланка, чернила ложились неровно на первой строке.

Пока писал, краем глаза видел, как двое конюхов подняли Шпаргина под руки, повели его медленным шагом к машине, ожидавшей у края поля, чтобы отвезти в госпиталь при олимпийской деревне на снимок.

Леднев за все время не сказал ни слова. Стоял у ограждения, глядя на серое поле впереди, где утренний туман уже начинал редеть под первыми лучами солнца, пробивающимися через плотную облачность.

Когда я вернул планшет администратору, Леднев подошел ближе, протянул руку без лишних предисловий.

– Значит, теперь мы вместе, – сказал он, пожимая мою ладонь коротко и крепко. – Лошадь тебе нарядят к обеду, конюх покажет денник. Маршрут разберем вдвоем после завтрака, время еще есть, хоть и немного.

– Спасибо.

– Не за что пока благодарить, – он усмехнулся, не зло, а устало. – Три дня это не срок для нормальной подготовки, а для форс‑мажора хватит. Не первый раз в этом спорте что‑то идет не по плану, привыкай уже сейчас, раз попал в эту компанию.

Он развернулся и пошел к трибуне, где Тишин уже отдавал распоряжения насчет моего размещения в конюшне и переоформления снаряжения. Я остался стоять на мокром поле еще минуту, глядя вслед машине, увозившей Шпаргина за пределы комплекса, туда, где утренний туман плотнее оседал над низкими квебекскими холмами.

Денник, отведенный под нового коня, стоял в дальнем ряду конюшни, у самой стены, куда через щели в дощатой обшивке пробивался дневной свет узкими полосами. Конюх, канадец лет пятидесяти, в клетчатой рубашке навыпуск и высоких резиновых сапогах, ждал у решетчатой двери, заложив руки за спину.

– Донован, – представился он, протягивая руку, и добавил через переводчицу, шедшую рядом с папкой документов, – конь по кличке Ронин, гнедой, семь лет, привезен с фермы под Шербруком две недели назад специально под запасных участников турнира.

Переводчица, молодая женщина из советской делегации, повторила фразу по‑русски, чуть запинаясь на непривычной кличке.

Я подошел к решетке, остановился в трех шагах, не сразу входя внутрь, как приучил себя за годы у Никитина и Зорина. Ронин стоял в глубине денника, повернув голову в мою сторону, уши настороженно двинулись вперед, одно отвел назад, к двери, откуда доносился шум остальной конюшни.

Гнедой, почти без отметин, крепкого сложения, ниже ростом, чем Гранат, но шире в груди, с коротковатой шеей, что для быстрого сбора перед прыжком иногда идет в плюс, хотя иногда мешает.

Донован что‑то сказал переводчице, та сказала мне:

– Говорит, конь спокойный, но чужого всадника проверяет первые полчаса, потом слушается ровно. За две недели уже возил троих запасных с разных команд на ознакомительных заездах, никого не подвел.

Я открыл щеколду, вошел и аккуратно прикрыл дверь за собой. Сделал глубокий выдох, низкий, через нос, тот самый, каким когда‑то успокаивал Орлика в Кузнецке, потом Граната на зональных. Ронин повел ухом на звук, но не шевельнулся на месте.

Я постоял минуту, ничего не делая. Донован за решеткой молчал, наблюдал, не вмешивался, видно, привык к разным манерам всадников, встречавшихся ему за эти недели.

Через минуту конь опустил голову чуть ниже, переступил передней ногой и повернулся боком. Я сделал шаг, потом другой, оказался у плеча, поднял левую ладонь сбоку, на уровне глаза животного, дал обнюхать.

Положил ладонь на холку, продавил по кругу, не сильно, нащупывая напряжение под кожей. Ронин повел спиной, мелкая дрожь пробежала под рукой, но конь не отстранился, стоял ровно, лишь хвост качнулся один раз, отгоняя невидимую муху.

– Быстро находишь общий язык, – сказал Донован через переводчицу, когда я вышел из денника через десять минут. – У некоторых уходит дольше, животное чувствует спешку, отвечает тем же.

– Спешка есть, только показывать ее коню нельзя.

Донован усмехнулся, не дожидаясь перевода, видно, понял интонацию без слов.

Седловку назначили через час, чтобы дать коню время привыкнуть к новому запаху рядом, освоиться после утреннего беспокойства в конюшне, вызванного суетой вокруг переоформления. Донован принес седло, потник, оголовье, разложил на перекладине рядом с денником.

– Седло английское, конкурное, олимпийского образца, – пояснил он, расправляя потник. – Не такое, к какому вы привыкли у себя, посадка глубже, стремена короче обычного строевого образца.

Я осмотрел седло, провел ладонью по кожаному сиденью, сразу ощутил разницу. Это седло более плоское, чем казенное советское, с высокой передней лукой.

Мы наложили потник на спину, без складок, Донован разгладил его ребром ладони от холки к крупу.

Наложили седло, я сам подтянул подпругу, проверил на два пальца между ремнем и боком коня, как учил еще Никитин на Зефирке много лет назад.

– Не затягивай туго, – сказал Донован, наблюдая за движением моих рук. – Этот конь не любит, когда стягивают резко, начинает раздуваться, потом подпруга слабнет на маршруте.

Я подтянул еще на одну дырку, медленно, дал коню время привыкнуть к нарастающему давлению, не одним рывком. Ронин переступил ногами, но не напрягся всем корпусом, как бывает у лошадей, не доверяющих новому седоку.

Надел оголовье, конь принял трензель спокойно, разжал зубы без сопротивления, второй знак за утро, что проверка идет в мою пользу.

Вывел коня на разминочную площадку, где уже дожидался Леднев с картой маршрута в руках, расчерченной от руки, по памяти, после единственного просмотра трассы утром.

– Смотри, – Леднев расстелил лист на ограждении, придавил углы камнями, чтобы не унесло ветром. – Двенадцать препятствий, порядок такой же, как на большинстве олимпийских маршрутов последних лет, тройник на входе, оксер после первого поворота, канава с водой в середине, потом связка в три темпа на выходе. Высота стандартная, метр десять – метр двадцать, ничего сверх обычного, но время дают жесткое, норма две минуты пятнадцать.

Я прошел глазами по схеме, отмечая порядок поворотов, представляя, как поведет себя незнакомый конь на каждом отрезке.

– Разведка маршрута сегодня после обеда, всем участникам разрешат пройти пешком, без лошади, посмотреть разметку и грунт, – продолжил Леднев. – Я пойду с тобой, у меня опыт есть, покажу, на что смотреть в первую очередь на чужом поле.

– Спасибо.

– Не надо благодарить, вместо этого слушай внимательно, – он свернул карту, убрал в нагрудный карман куртки. – Три дня не срок, чтобы разучивать заново то, что должно быть в руках само собой. Наша задача не переучить тебя, а быстро состыковать то, что ты умеешь, с тем, что тут, в Бромонте, есть под рукой.

После обеда, в столовой при конном комплексе, тесном павильоне с длинными столами и раздачей у дальней стены, я сел рядом с Ледневым. Взял поднос с непривычной канадской едой, стараясь не задерживаться взглядом на незнакомых блюдах, помня наставление Тишина в первый вечер о непривычном количестве еды.

Разведку маршрута назначили на два часа дня, когда солнце поднялось выше, туман окончательно сошел с поля, трава подсохла и уже не липла к обуви влажными травинками.

Участников выпускали на поле группами, по десять человек, с судьей‑распорядителем, следящим за порядком движения, чтобы никто не задерживался у препятствий дольше положенного и не мешал следующей группе.

Маршрут, размеченный флажками, разворачивался длинной петлей через все поле, от стартовой линии у трибун до финишных ворот в дальнем углу. Я шел рядом с Ледневым, тот держал в руке блокнот, куда заносил короткие пометки после осмотра каждого препятствия.

Первое, чухонец на крестовине, невысокий, метр десять, ничего сложного на вид, но стоял на легком подъеме, едва заметном глазу, различимый только по тому, как трава чуть меняла оттенок дальше по склону.

– Здесь конь может выпрыгнуть выше, чем кажется с земли, – сказал Леднев, останавливаясь у препятствия, разглядывая грунт под ногами. – Подъем короткий, но лошадь его чувствует задними ногами перед самым отрывом, добавляет мощности непроизвольно. У меня пару лет похожая история была на первом старте в Москве, на зональных соревнованиях.

– У меня тоже было дело.

– Тогда учти заранее, не жди, что конь пойдет ровно, как на плоском поле.

Второе препятствие, калитка с подвесными досками, стояло сразу за поворотом, доски окрашенные в синий и белый цвет канадского флага, качались от ветра на металлических крючках с легким скрипом.