Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 49 страниц)

– Опоздание, – сказал Харченко. – Это первый раз. Сделай еще четыре. Также всухую, чтобы рука привыкла к ритму.

Пауза семь секунд. Мишень повернулась снова.

Я поднял руку быстрее. Пистолет вышел на цель, но мушка еще не нашла центр. Я повел стволом, ища его.

Мишень ушла.

– Опоздание.

Третий поворот. Я поднял руку заранее, до поворота, держал ее на уровне цели. К моменту поворота я уже целился.

Мишень повернулась, мушка в моем прицеле плыла мимо центра. Я снова не успел.

Мишень ушла.

– Опоздание. – сказал Харченко за моим плечом. – Подъем руки заранее слишком медленно. Подъем после поворота это тоже не то. Нужно одно движение, видишь поворот поднимаешь и стреляешь в одну фазу. Без паузы между подъемом и нажатием. У тебя сейчас три действия, подъем, прицеливание и спуск. Должно быть одно: подъем‑через‑прицеливание‑спуск. Всухую нажми на спуск, как только мушка прошла центр. Не когда встала на центр, а когда прошла через него. Понял?

– Не до конца.

– Объясню подробнее, – Харченко подошел сбоку. – Стрельба по неподвижной мишени с винтовки это статика. Ты ловишь центр и стоишь на нем, пока не выстрелишь. У тебя на это секунд десять, у дыхания целая пауза. Стрельба по поворачивающейся мишени с пистолета на трех секундах это динамика. Ствол не стоит, он движется. Ты не ловишь центр и держишь его, ты проводишь стволом через центр, и в момент прохождения через центр нажимаешь спуск. Если ждать остановки, то мишень уйдет. Если стрелять до центра будет промах. Если стрелять в центр, на проходе тогда попадешь.

– Значит надо стрелять на проходе?

– Да. – Харченко кивнул. – Ну‑ка давай еще раз, сухой режим еще десять раз. Без меня. Я сяду и буду смотреть вместе с Никитиным.

Он отошел.

Я попробовал самостоятельно. Десять раз вел ствол через центр и давил на спуск.

Из десяти раз попадание в центр получилось всего три раза. Семь раз спуск был до или после.

Через пятнадцать минут плечо горело как от ожога. Кисть начала дрожать, мелкий тремор появился из‑за удерживания девятисот граммов на вытянутой руке без отдыха.

Харченко смотрел в журнал не отрывая глаз.

– Хватит всухую. Перерыв пять минут.

Я опустил руку и размял плечо.

– Теперь боевой патрон. Заряжай.

Харченко открыл желтую, картонную коробку патронов, с надписью «Спортивно‑охотничьи.22 ЛР, фабрика 'Феттер, г. Москва».

Высыпал на стол пять штук. Латунные гильзы, тонкие, длиной с мизинец, со свинцовой пулей в торце, выкрашенной красным лаком, спортивные патроны, целевые.

– Магазин в рукоятке. Заряди пять патронов.

Я вытащил магазин из рукоятки. Поставил патроны по одному, сжимая пружину. Вставил магазин обратно. Защелкнул, передернул затвор, первый патрон в патроннике.

– Первая серия пять выстрелов. Без пробных. Сразу в зачет. Готов?

– Готов.

– Пошел.

Снова включился механизм мишени. Семь секунд пауза. Мишень повернулась.

Я поднял руку. Через центр и сразу спуск. Хлопок, отдача в кисть. Гильза вылетела вправо, звякнула о бетонный пол.

Мишень ушла.

– Девять часов, край мишени, шесть очков, – Харченко стоял за моим плечом с биноклем в руках. Он смотрел в мишень через бинокль, мне ее с двадцати пяти метров сложно разглядеть.

– Понял.

Семь секунд паузы. Мишень опять повернулась.

Я поднял руку с пистолетом. Через центр спуск.

– Мимо. Промах.

– Понял.

Третий поворот. Спуск. Грохот выстрела.

– Шесть. Снова край.

Четвертый выстрел.

– Мимо.

Пятый.

– Семь. Восемь часов.

Серия закончилась. Магазин опустел. Затвор остался в крайнем заднем положении.

– Серия первая, – Харченко записал в журнал. – Шесть, ноль, шесть, ноль, семь. Сумма девятнадцать из пятидесяти.

Я ничего не сказал. Только разрядил пистолет, как Харченко показал в начале, затвор отвести, проверить патронник, отпустить затвор плавно.

– Перерыв пять минут. Потом вторая серия.

Я отошел от рубежа. Никитин стоял у стены, у входа, сложив руки на груди, в сером пиджаке. Смотрел как я стрелял.

– Виктор Семенович.

– Слушаю.

– Я уже давно обучался на винтовке. А тут стреляю всего час, и уже ноль.

– Знаю. Это нормально. У всех винтовочников первая серия провальная. – Никитин не пошевелился. – Не торопись. Иди делай вторую.

Вторая серия уже вышла на двадцать одно очко. Третья на двадцать семь.

Во время четвертой серии мишень повернулась четыре раза, на пятый раз я выстрелил, когда уже услышал щелчок поворота, не дожидаясь видимого. Попал в десятку.

– Десять, – отметил Харченко с биноклем. – Случайное попадание. Не запоминай.

Четвертая серия вышла на двадцать три очка.

Всего я сделал еще двадцать выстрелов. В пересчете на современный пятиборский норматив, по таблице это уровень третьего юношеского разряда. Я делал на районном троеборье ГТО лучшие результаты, в свои четырнадцать лет, из охотничьего ружья у Митрича в деревне.

– Хватит на сегодня, – сказал Харченко. Он закрыл журнал, поднялся из‑за стола. Прошел к шкафу. Достал что‑то из нижнего отделения, не из оружейного. Принес и положил передо мной.

Деревянный прямоугольник размером с книгу, грубо обструганный, с двумя петлями на боковой стороне. На лицевой стороне черный квадрат, нарисованный масляной краской, восемь на восемь сантиметров.

К квадрату крепилась небольшая пружинная задвижка с щелчком. Если щелкнуть, квадрат поворачивается боком на штифте, превращаясь в линию. Если щелкнуть еще раз, поворачивается лицом обратно.

– Дома тренироваться, – сказал Харченко. – Без патронов. Каждый день, по сто раз. Стоишь в стойке, рука вытянута. Кто‑нибудь рядом щелкает задвижку. Ты поднимаешь руку и нажимаешь на воображаемый спуск в момент, когда квадрат поворачивается лицом. Тренируется реакция и подъем. Если живешь один, поставь на стол с веревочкой, привяжи к ноге и дергай ногой. Главное делать сто раз в день, каждый день. Через две недели придешь сюда снова. Посмотрим, что изменилось.

– Понял.

– Возьми это, – он подвинул тренажер ко мне. – Картон будет мяться, потому я тебе деревянный даю. С прошлой недели приготовил, ждал, когда Никитин тебя приведет.

Он усмехнулся впервые за все занятие.

– Виктор Семенович мне про тебя написал еще в сентябре, после Кузнецка. Я понял, что ты придешь. Тренажер ждал тебя.

Я кивнул и взял тренажер. Тяжелый, плотный, с приятным запахом свежего дерева.

– Сегодня все, – Харченко повернулся к Никитину. – Виктор Семенович, я с ним буду работать по средам, в это же время. По пятницам он у вас на «Локомотиве» по стрельбе из винтовки продолжает, верно?

– По юниорской программе еще год, до перехода на взрослый зачет, – Никитин кивнул. – Винтовку не бросаем, на этот сезон она остается. Пистолет изучаем параллельно.

– Хорошо. Иди, Громов. Мы еще тут покалякаем по‑стариковски.

Я взял тренажер под мышку, кивнул обоим и поднялся по лестнице.

На улице уже стемнело. Над Лермонтовским сквером горели фонари, по тротуару редкие прохожие спешили к остановкам троллейбуса. Я пошел к Кирова пешком, держа тренажер под пальто, чтобы его не мочило снегом, который вдруг повалил сверху, крупный и медленный.

В общежитии Архипов сидел за своим столом, читал учебник по плаванию, толстую книгу с диаграммами кривых нагрузки. На второй кровати лежала его форма «Динамо», только что выстиранная и подвешенная на спинку, чтобы подсохла.

Я вошел и разделся. Положил тренажер на свой стол.

Архипов глянул на тренажер. Я снял пальто и повесил на крючок. Помыл руки в коридоре и вернулся.

Сел за стол. Открыл тренажер, то есть поставил его на стол так, чтобы черный квадрат смотрел на меня лицом. Щелкнул задвижкой, квадрат повернулся боком, в линию. Щелкнул снова, повернулся лицом.

Подошел к стене напротив, отступил на шаг. Встал в дуэльную стойку, боком, левым плечом вперед. Поднял правую руку, без пистолета, пустой хват, имитируя удержание. Левая на пояс.

Щелкнул, квадрат повернулся.

Я опустил руку, выпрямил, навел воображаемый ствол на квадрат, нажал указательным пальцем на воображаемый спуск.

Щелкнул, квадрат повернулся боком.

Опустил руку.

Щелкнул, теперь повернулся лицом.

Поднял и опустил.

И так десять раз, потом двадцать. Кисть быстро устала.

Я перешел к легкой штамповке, рука не выпрямляется до конца, чтобы не выдохнуть плечо за один вечер. Самое важное момент подъема и спуска в один темп.

Архипов смотрел из‑за плеча, через стол.

Я сделал тридцать, затем сорок и наконец пятьдесят повторов. На пятидесятом раз остановился, плечо горело.

Сел на кровать. Архипов перевернул страницу в своем учебнике.

– Что это за штука?

– Тренажер к пистолету.

– Винтовку поменял на пистолет?

– Да, это требование олимпийского норматива.

Он еще раз перевернул страницу и поднял на меня глаза.

– У нас в плавании старики, кто переходит с дельфина на кроль или обратно, тоже первые месяцы как новички. Иногда хуже новичков. У новичка нет привычки, а у старика привычка от другого стиля, ее ломать дольше, чем учить с нуля.

– Так и есть.

– Ты вот что сделай, – Архипов повернулся обратно к учебнику. – Я тебе щелкать буду, если хочешь. Когда устанешь сам щелкать.

– Хорошо.

Я встал. Снова в стойку. Правая рука пустым хватом. Левая на пояс. Голова повернута к стене с воображаемой мишенью.

Архипов протянул левую руку, не отрывая глаз от учебника. Щелкнул задвижкой.

Я поднял руку. Опустил воображаемый спуск.

Архипов щелкнул снова. Боком.

Через семь секунд лицом.

Я поднял руку.

Так мы провели час. Архипов читал учебник, левой рукой щелкал задвижкой по своему счету. Я работал в стойке. На пятидесятый щелчок Архипов закрыл книгу, не закладывая.

– На сегодня хватит. Завтра сделаем еще.

Я погасил лампу над столом. Архипов погасил свою. Тренажер остался стоять на столе, поглощенный темнотой.

За окном ровно гудел завод. Снег падал крупными мокрыми хлопьями, был виден в свете уличного фонаря через окно, медленные тяжелые звезды, опускающиеся в темноту улицы.

Я лег на кровать на провисшую сетку. Плечо ныло.

Архипов уже спал лежа лицом к стене.

Глава 14Запрос

В понедельник, в конце ноября, после вечерней тренировки на стадионе «Локомотив», я зашел в раздевалку, переоделся из тренировочного костюма в свой пиджак и как обычно направился в общежитие. У выхода из ДЮСШ меня встретила дежурная по этажу, баба Шура, в платке поверх халата, с журналом в руке.

– Громов, Виктор Семенович тебя к себе зовет. Сразу в кабинет, до общежития не ходи.

– Понял.

Поднялся на второй этаж. В коридоре было пусто, все группы уже разошлись, тренеры в основном тоже. Из‑за двери Льва Борисовича донесся одинокий стук, он, видимо, разбирал инвентарь после своей последней группы.

Дверь Никитина двадцать четвертая. Я постучал.

– Заходи.

Никитин сидел за столом. На столе под настольной лампой с зеленым абажуром лежало развернутое письмо.

Бланк официальный, с типографским гербом РСФСР, штампом облспорткомитета в левом верхнем углу. Внизу синяя круглая печать и подпись от руки. Сбоку на столе конверт от этого письма, надорванный по верхнему краю.

– Сядь.

Я сел на стул напротив стола.

Никитин не подал виду, что произошло что‑то особенное. Подвинул письмо к себе, поправил очки в стальной оправе.

– Письмо из облспорткомитета. Пришло сегодня с утренней почтой. Прочту вслух, просто послушай, не перебивай меня потом все скажешь.

Я кивнул.

Никитин начал читать. Голос ровный, без выражения, как читают сводку погоды.

– «Начальнику отделения современного пятиборья детско‑юношеской спортивной школы при облспорткомитете товарищу Никитину Виктору Семеновичу. Областной комитет по физической культуре и спорту при облисполкоме, на основании сводной таблицы результатов открытого первенства Пензенской области по современному пятиборью среди юниоров, проведенного пятого сентября сего года в городе Кузнецке, ставит вас в известность о следующем. Показанные воспитанником вашей группы Громовым Алексеем Сергеевичем, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, результаты по сумме пяти видов соревнований превышают среднестатистические показатели для заявленной возрастной группы. В частности, по стрельбе из малокалиберной винтовки сорок девять очков из пятидесяти, что соответствует уровню первого взрослого разряда. По фехтованию восемь побед из восьми поединков, при общем уровне разрядных показателей на области в данной возрастной категории не более пяти‑шести побед. По итоговой сумме очков ЕВСК результат, превышающий средний для шестнадцати‑семнадцати лет. В соответствии с инструкцией Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР от четырнадцатого октября тысяча девятьсот семидесятого года номер сто двенадцать о порядке зачисления молодых спортсменов на старты выше областного уровня, просим в десятидневный срок представить в облспорткомитет следующие документы. Первое – оригинал свидетельства о рождении воспитанника. Второе – оригинал медицинской карты ВКД с заключениями за последние три года. Третье – справку с места рождения воспитанника, заверенную сельским советом, о записи акта рождения. Четвертое – характеристику с места учебы. Пятое – копию приказа о зачислении воспитанника в группу спортивного совершенствования с подписями принимающего тренера и директора ДЮСШ. Документы будут проверены и возвращены в недельный срок после представления. Решение о допуске Громова А. С. к зимнему первенству РСФСР среди юниоров, назначенному на февраль тысяча девятьсот семьдесят четвертого года в городе Горьком, будет принято по результатам проверки. Председатель областного комитета, подпись неразборчиво. Двадцать второе ноября одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года».

Никитин закончил читать. Сложил письмо вдвое по сгибу. Положил поверх конверта.

– Это все, что мне написали. Теперь вот что я тебе скажу от себя.

– Слушаю.

– Это стандартная процедура. Когда молодой спортсмен в группе спортивного совершенствования показывает результаты, выходящие за областные нормативы возрастной категории, облспорткомитет обязан проверить документы перед допуском на старт выше областного уровня. Делается это раз в десять лет, то есть редко, но регулярно. Причина не подозрение в твой адрес, а инструкция. У нас в стране есть Комитет по физкультуре, у Комитета есть свои инструкции, и такие правила должны выполняться. Председатель комитета в Пензе подписал письмо потому, что это была его служебная обязанность. Не подписать значит нарушение установленного порядка.

– Понял что тут скажешь.

– Документы у нас все есть. – Никитин открыл нижний ящик стола, достал тонкую папку. – Личное дело твое у меня. Свидетельство о рождении, оригинал от Рябова из сельсовета Громовки, с гербовой печатью. Метрика твоей мамы, копия, заверенная нотариально. Медицинская карта ВКД у врача ДЮСШ Курковской, заберу в среду. Характеристика от Ивана Тимофеевича из сердобского ПТУ тоже есть копия в личном деле, оригинал получу через перевод. Справку от ПТУ номер двенадцать выдам с подписью директора через неделю. Приказ о зачислении в группу с подписями моей и директора школы у меня тоже есть, в личном деле.

Он положил папку на стол. Не стал открывать.

– Документы все чистые?

Я посмотрел на него. Никитин смотрел на меня в ответ спокойно, поверх очков, как смотрел в коммуналке на Карла Маркса в прошлом ноябре, когда спросил сколько мне лет на самом деле.

– Конечно чистые, – сказал я.

– Хорошо. – Он кивнул один раз. – Тогда работай как работал. Я отвечу сам. На тренировках про это разговаривать не будем. Я с тобой по этой теме больше не буду говорить до получения ответа из комитета. На вопросы Льва Борисовича, Харченко, тренера по конкуру скажешь чтобы спросили уу Виктора Семеновича. Хотя они не будут спрашивать, воспитанные люди все‑таки. Никому другому ни слова. Архипову, кстати, тоже.

– Понял.

– Ужин в столовой ДЮСШ до двадцати. Иди, не опоздай.

Я встал, кивнул и вышел.

В коридоре на втором этаже было тихо. Из‑за двери Льва Борисовича стук рапир о стойки уже давно стих, он закончил собирать вещи и ушел.

Я спустился по лестнице, забрал из гардероба пальто и шапку. На улице мело сухим снегом, поземка стелилась вдоль тротуара.

В общежитии Архипов сидел за столом, читал книгу. Поднял на меня внимательный взгляд.

– Поздновато ты сегодня.

– Никитин задержал. По общим вопросам.

– Угу.

Он снова уткнулся в книгу. Я переоделся и лег в постель.

Тренажер с черным квадратом стоял на углу стола, последние две недели я делал по сто подъемов руки каждый вечер, плечо к нему уже привыкло.

В десять погасил лампу и заснул почти сразу.

Тренировки шли по плану.

Во вторник бег по гаревой дорожке стадиона «Локомотив», в шесть утра. Дорожка под первым снегом, грунт замерзший, но не скользкий, Никитин рассчитал, что нагрузка для шести утра подходит, в гололед не выходим.

Шесть километров переменным темпом, сначала километр спокойно, потом километр на скорости. Тренер по легкой атлетике, Воеводин Михаил Ефимович, стоял у бровки с секундомером и блокнотом, записывал каждый круг.

О письме не спросил ни разу. Я не понял, знал ли он вообще про письмо, Никитин по своей привычке не объявлял такие вещи коллегам, держал у себя в кабинете.

В среду фехтование у Льва Борисовича в зале ДЮСШ, с восемнадцати до девятнадцати тридцати. Лев Борисович давал мне работать с младшими разрядниками, по очереди, на отработку нового приема, атаки с боковым шагом и переводом, который он мне ставил с октября.

После основной тренировки в тренерскую Никитина на разбор, как обычно. На разборе он обсуждал только фехтование. О письме ни слова, будто его и не было.

Четверг снова бег, опять же утром. И днем плавание в бассейне на Кирова, с тренером по плаванию Бородиным.

Бородин, тренер Архипова, взял меня в свою группу с сентября, по совместительству с Никитиным. У него работа шла по технике, длинный гребок, выдох в воду, повороты в большом бассейне «Суры», по которым я в сентябре завалил поворот.

На каждой тренировке Бородин ставил мне поворот заново, по двадцать‑тридцать раз за час, чтобы отработать механику в большом бассейне. О письме снова молчок.

По пятницам стрельба у Харченко в тире «Динамо», с восемнадцати до двадцати. Винтовка и пистолет по очереди.

Винтовку Харченко мне оставил по юниорской программе, чтобы не терять форму до зимнего первенства, стандартная серия по сорок восемь‑сорок девять очков, ровно по плану. Пистолет шел тяжело, после двух недель тренировок результаты выросли с двадцати‑двадцати пяти очков за четыре серии до пятидесяти‑шестидесяти, но это все еще был уровень дальше второго юношеского разряда.

Харченко не подгонял меня, не торопил, не возвращался к словам про Монреаль. Каждую тренировку он начинал одинаково: «Начнем с винтовки, как остынем, возьмемся за пистолет. На пистолете сегодня сорок выстрелов, две серии по двадцать. Готов?» Я отвечал «Готов».

Тренер улыбался и кивал, блестя глазами: «Ну тогда поехали». О письме тоже ни слова.

В субботу конкур в манеже за городом, утром. С тренером по конкуру Зориным, бывшим кавалеристом, лет под семьдесят, маленьким сухим человеком в галифе старого кроя и хромовых сапогах.

На Зефирке я уже работал второй сезон, в манеже разучивали новую связку из трех барьеров на повороте. О письме никто не говорил, Зорин, возможно, и не подозревал о его существовании, для него я был просто учеником Никитина с твердой рукой и спокойным голосом, которого слушалась лошадь.

Воскресенье выходной, по плану. Я сидел в комнате, читал Матвеева, делал тренажер.

Сходил один раз в кино на улицу Куйбышева, «А зори здесь тихие», заполненный зал, лица серьезные, я вышел из зала с тяжестью в груди и пошел домой пешком, через парк имени Белинского, по морозу.

В среду второй недели я написал матери письмо.

'Мама, как ты поживаешь? Как твое здоровье? Дома все в порядке?

Учеба идет нормально, ПТУ номер двенадцать, третий курс. По специальности слесарь‑инструментальщик защищаю диплом в июне, как планировали.

Спорт без изменений, тренировки шесть дней в неделю. Тренер Никитин Виктор Семенович, как и раньше. Стипендия двадцать рублей плюс десять от ДЮСШ за разряд.

Кормят в столовой при ДЮСШ, по талонам. Жилье то же, улица Кирова, дом восемь, комната двадцать два. Сосед тот же, Архипов Дмитрий, занимается плаванием.

Передавай поклон Ивану Григорьевичу в сельсовете, если увидишь.

Деньги есть. Алексей'.

Запечатал и отнес на почту. Про запрос ничего не написал.

Знал, что мать прочтет письмо так же внимательно, как читала всегда, по строкам, и все недосказанные слова между строк она тоже прочтет. Но добавлять туда тревогу незачем, никакой ответ из комитета на момент письма еще не пришел. Беспокоить мать тем, что висело в воздухе без определенности, не было смысла.

В четверг второй недели на тренировке по плаванию у Бородина в бассейне Архипов плыл по соседней дорожке. После заплыва, когда я вышел из воды и сел на бортик, Архипов подошел и сел рядом. Молчал минуту.

– У вас в группе бумажки какие‑то ходят? – спросил он, не глядя на меня.

– Не знаю. Никитин не говорил.

– Ну, если не знаешь, то это хорошо. В нашем деле без бумажки никуда. Знаешь, сколько они крови спортсменам попортили? – Он встал и пошел в раздевалку.

Я понял, что слух все‑таки прошел. Иначе Архипов не спросил бы про бумажки.

Возможно, через Бородина или Льва Борисовича, они часто между собой общаются. Я не стал додумывать, кто и через кого. Никитин сказал ничего не отвечать, я и не ответил.

К пятнице второй недели нервы у меня уже слегка пошаливали. Не сильно, все шло по плану, ритм держался, тренировки шли в полную силу.

Но я помнил как в прошлой жизни бюрократия сломала мне всю карьеру и теперь опасался что произойдет тоже самое. Если раньше я ложился вечером и засыпал за пять минут, то теперь сон приходил только к одиннадцати‑двенадцати.

А так я долго лежал в темноте и слушая, как за окном на ночной смене гудит завод.

Ответ из комитета все не приходил.

В понедельник третьей недели, в начале декабря, я вышел на утреннюю пробежку на стадион «Локомотив». Шесть утра, темно еще, под фонарями над дорожкой поземка стелилась белой змейкой.

Мороз около десяти градусов, не сильный, но воздух плотный, морозный, на вдохе обжигало нос.

Тренер по легкой атлетике Воеводин стоял у бровки в шубе и шапке‑ушанке с поднятыми ушами, с секундомером на шнурке. Я разогрелся медленной трусцой по периметру, потом начал основной цикл, километр спокойно, следующий километр на скорости.

На втором круге, на дальней прямой, я заметил у ворот стадиона еще одну фигуру. Кто‑то стоял там, в темном пальто, с непокрытой головой, по пояс в тени фонаря. Я не сразу понял, что это Никитин.

Никитин на утренние пробежки обычно не приходил. Не его это было занятие, бег мне ставил Воеводина, у Никитина другие дисциплины и другие часы.

Я завершил круг, зашел на следующий, пробежал мимо ворот. Никитин стоял, заложив левую руку в карман пальто, пустой правый рукав привычно подвернут и заколот булавкой.

В левой руке у него белел сложенный конверт. Я заметил синюю печать в углу.

Я не сбавил темп. Завершил круг до места Воеводина, тот глянул на секундомер.

– Четыре сорок три. Норма.

– Хорошо.

– Еще один круг на легком дыхании, потом ко мне на пульс.

– Виктор Семенович у ворот стоит.

Воеводин обернулся, увидел Никитина и кивнул мне.

– Иди к нему. Пульс измерю в зале.

Я подбежал к воротам, перешел на шаг, чтобы остыло дыхание, остановился не сразу. У ворот встал перед Никитиным и выпалил:

– Ну, что там, Виктор Семенович?

Никитин не поздоровался со мной. Поднял конверт левой рукой и протянул мне.

– Допуск подтвержден. В феврале едем в Горький на первенство РСФСР.

Я чуть не закричал от радости, но сдержался. Он не подал виду, что заметил мое волнение и этой новости я ждал две с половиной недели.

Не сказал успокойся или то что предупреждал. Помолчал секунду и повернулся в сторону здания ДЮСШ через дорогу.

– На сегодня пробежка по плану. Не отвлекайся. Что у тебя там по процедуре? Пульс уже мерял?

– Нет еще. В зале потом померяю.

– Ну давай, иди не отвлекайся, – Никитин кивнул, развернулся и пошел через дорогу к зданию ДЮСШ. Пальто плотно застегнуто до горла, шапку он не надевал, ходил с непокрытой головой даже зимой.

Я остался у ворот, держа конверт в руке.

Пар от моего дыхания на морозе шел плотным белым облаком, не сразу растворялся в воздухе, а повисал перед лицом и медленно уходил вверх. На воротах с обеих сторон висели жестяные таблички с лозунгом, обметенным изморозью: «От спортивной школы к олимпийскому пьедесталу!». Краска на табличках облезла на сгибах металла.

Я открыл конверт.

Бланк такой же, как у первого письма. Тот же штамп облспорткомитета в верхнем левом углу, тот же типографский герб. Печать синяя и круглая. Подпись председателя комитета, уже разборчиво: «Председатель В. И. Голованов».

Я прочитал письмо. Стоя у ворот, с парящим дыханием на морозе.

«Начальнику отделения современного пятиборья ДЮСШ при облспорткомитете товарищу Никитину В. С. На ваш ответ от двадцать восьмого ноября сего года, представленный с приложением документов воспитанника группы спортивного совершенствования Громова А. С., сообщаем следующее. Документы проверены в полном объеме. Замечаний нет. Громов А. С. допущен к участию в зимнем первенстве РСФСР среди юниоров, назначенном на двадцатое‑двадцать пятое февраля одна тысяча девятьсот семьдесят четвертого года в городе Горьком, в составе сборной Пензенской области по современному пятиборью. Сопровождающий тренер Никитин В. С. Документы возвращаются вам с настоящим письмом. Председатель областного комитета по физкультуре и спорту, Голованов В. И. Третье декабря одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года».

В конверт были вложены, как и обещали, оригиналы, моя метрика, выписка из сельсовета, копия приказа о зачислении, медицинская карта в отдельном тонком конверте. Все по описи, как сдали, так и все вернули.

Я сложил письмо обратно в конверт. Конверт бережно сунул во внутренний карман куртки, под клапан и застегнул на пуговицу.

Воеводин с дорожки крикнул:

– Громов, давай последний круг! Ты что там, заснул что ли?

– Иду!

Я тронулся с места. Не спеша, трусцой, потом взял основной темп.

На дальней прямой ветер дул в лицо, поземка шла со снежком, перчатки уже промерзли. Шапку Воеводин велел не снимать, голову на морозе нельзя остужать если вспотел, можно простудиться, и план на февраль полетит к коту под хвост.

Я бежал последний круг.

В кармане под клапаном, на пуговице, лежал конверт и плотно облегал туловище.

Глава 15Гранат

Зональные соревнования «Трудовых резервов» Поволжья по современному пятиборью среди юниоров поставили на середину декабря, в Пензе, на базе областного совета. Шесть областей региона прислали свои сборные: Пензенская, Куйбышевская, Саратовская, Ульяновская, Горьковская, Кировская.

По два‑три участника от области, всего восемнадцать человек. Я выступал в составе пензенской команды, под первым номером.

Конкур проходил во второй день, на манеже войсковой части, том же манеже, где я взял Орлика в октябре семьдесят второго и где работал на разминках с Зорина с сентября семьдесят третьего. Бревенчатое здание, песчано‑опилочный грунт, привычный запах конского пота, кожи сбруи, нашатыря и теплого навоза.

Но лошади на этом старте были не местные манежные, не Зефирка, на которой я работал второй сезон. Армейский манеж по правилам зонального первенства предоставлял жеребьевочный комплект, шесть голов из своего рабочего табуна, в основном из тех, на которых сами военные не выступали, а гоняли по объезжаемой группе.

Жеребьевка состоялась за час до старта, в дежурке при манеже. Главный судья по конкуру, мужчина лет пятидесяти из горьковской ДЮСШ, в синем спортивном костюме, разложил на столе шесть свернутых вчетверо бумажек.

Участники подходили по одному, в порядке стартовых номеров. Я подошел вторым после ульяновского пятиборца, доставшего себе кличку «Береза».

Развернул бумажку.

«Гранат. Денник 4».

Я отошел от стола и отправился по коридору к денникам.

Денники в манеже стояли вдоль одной стены, шесть деревянных стойл с решетчатыми дверями. У каждой двери табличка с кличкой, написанной мелом на черной фанере. У четвертой двери «ГРАНАТ».

Конюх армейского манежа Степан Трофимович стоял у соседнего, пятого денника, расчесывал гриву серой кобылы. В стеганке, в галифе, в кирзовых сапогах, лет шестидесяти, с прокуренными усами и руками, какие бывают у людей, всю жизнь работавших с лошадьми, широкие в ладонях, с короткими сильными пальцами, в нескольких местах коричневые от въевшейся годами грязи.

– Громов?

– Он самый.

– Тебе достался четвертый. Гнедой жеребец. Восемь лет. – Степан Трофимович вынул гребень из гривы соседней кобылы, повернулся ко мне. – Не торопись с ним. Он чужих не любит.

– Не любит это как?

– Не вздорный и не злой. – Конюх подобрал слова. – Но настороженный. У него хозяин один на всю жизнь, у нас в манеже его объезжает только лейтенант Костромин, с шестьдесят восьмого года. Когда чужой подходит, Гранат его сначала проверяет. Не покусит, не ударит. Просто прижмет уши и не пустит до себя. Если пройдешь проверку, пойдет нормально, конь честный, барьеры берет. Если не пройдешь будет плясать на разминке, на маршруте откажет на первом же тяжелом препятствии.

– А как пройти?

Степан Трофимович усмехнулся в усы.

– Так это уж сам. Если б учили, все б проходили.

Подошел к четвертому деннику и открыл щеколду. Заглянул внутрь, проверил, держит ли жеребец повод от привязи.

– Заходи. Я свою закончу, приду на седловку.

Я зашел в денник. Прикрыл за собой щеколду.

Гранат стоял в дальнем углу денника, мордой к стене. Не повернулся ко мне.

Хвост вильнул один раз, как будто отгоняя муху, хотя сейчас декабрь, мух нет. Просто вильнул.

Гнедой. Темно‑гнедой, почти каштановый, с черной гривой и черным хвостом.

Холка высокая, я прикинул на глаз, сантиметра сто шестьдесят семь, выше Зефирки на голову. Корпус крепкий, сухой, плечо мощное.

Рабочая лошадь, не выставочная, со следами седловки в виде потертостей на спине. На правой задней ноге у бабки белая отметина в форме пятна, как пролитое молоко на копыто.

Уши у него прижаты. Не плоско к шее, но заметно, кончики уведены назад и вниз, не подняты вверх и не повернуты ко мне. Так лошадь сообщает миру, что окружающая среда ей сейчас не нравится. Не страх, а настороженность.

Я не подошел сразу. Встал у двери, в трех шагах от него.

Сделал глубокий медленный выдох, низкий, через нос, на грудной звук. Такой выдох лошади узнают, как свой собственный, у них в табуне этот сигнал означает все спокойно.

Гранат повел правым ухом, повернул его в мою сторону. Не голову, только ухо. Левое осталось прижатым.