Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 49 страниц)

Вытянул один, «Работница», три номера за шестьдесят девятый год. «Крестьянка», один номер, без обложки. «Наука и жизнь», шестьдесят восьмой год, июль, с вырванными страницами. И в самом углу, за сапогами, лежала книга.

Потрепанная, с оторванным корешком, без задней обложки. Передняя синяя, выцветшая, с белым силуэтом бегущего человека и надписью: «Физическая культура. 7 класс». Издательство «Просвещение», Москва. Год затерт, не прочитать.

Я открыл на середине. Страницы пожелтевшие, с загнутыми углами, кое-где карандашные пометки, чужие, детские, корявые. Таблица на развороте: «Нормативы комплекса ГТО. Ступень II. Для юношей 14–15 лет».

Бег 60 метров на золотой значок: 9,2 секунды.

Бег 1000 метров 3 минуты 30 секунд.

Подтягивания 8 раз.

Прыжок в длину с места 190 сантиметров.

Метание гранаты 35 метров.

Плавание 50 метров без учета времени, зачет/незачет.

Лыжные гонки 3 километра 18 минут.

Стрельба из малокалиберной винтовки 34 очка из 50.

Я провел пальцем по колонкам. Бег на тысячу метров, три тридцать на золотой значок. Сейчас, в этом теле, я не пробегу тысячу метров вообще.

Упаду уже на шестистах метрах, может, раньше. Подтянуться нужно восемь раз.

Я поднял руки, посмотрел на них, бицепс не контурируется, предплечья плоские, запястья узкие. Одно подтягивание. Может, даже ноль. Прыжок на метр девяносто? С этими ногами метр сорок, от силы метр пятьдесят.

Разрыв по каждой строчке. Не проценты, а в разы. До золотого значка ГТО, второй ступени, для обычного школьника, не для спортсмена огромная пропасть.

А ГТО это даже не спорт. Это физкультура, минимальная база, уровень «нормальный здоровый подросток». До нормативов первого разряда по пятиборью, пропасть в квадрате. До мастера спорта расстояние, которое измеряется не метрами, а годами.

Закрыл учебник. Положил на стол, рядом с клеенкой в аляповатых цветах. Провел ладонью по обложке, шершавая, ворсистая от старости бумага.

За окном темнело. Небо из белесого стало розовым, потом персиковым, длинные тени от изб вытянулись через дорогу.

От коровника шла мать, с ведром в правой руке, левой придерживая платок. Ведро тяжелое, полное, она несла его чуть отставив от ноги, наклонившись в противоположную сторону для равновесия.

За ней, не торопясь, шла корова, рыжая, костлявая, с выступающими маслами, и шла прямо в хлев, не дожидаясь, пока откроют дверь, сама толкнула мордой.

Я стоял у окна и смотрел.

Есть таблица. Есть цифры, мои нынешние и те, до которых нужно добраться. Есть расстояние. Конкретное, измеряемое, в секундах и килограммах и метрах.

Не абстрактное «стань лучше», не мотивационная ерунда с плакатов, не «поверь в мечту». Цифры. Колонка «сейчас» и колонка «нужно».

А с расстоянием я работать умею. Всю жизнь только этим и занимался, мерил зазоры между собой и целью, и сокращал. Миллиметр за миллиметром, секунда за секундой.

Не получалось дойти, но сокращать умел. Этого у меня не отнял никто, ни федерация, ни допинг-офицеры, ни чиновники с чужими фамилиями в моих документах.

Мать поднялась на крыльцо. Средняя ступенька скрипнула. Звякнуло ведро в сенях. Через секунду послышался лязг рукомойника.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Снова открыл книжку, на странице с нормативами. И впервые за этот длинный безумный день, начавшийся в казанском манеже и закончившийся в деревенской избе тысяча девятьсот семьдесят первого года, улыбнулся.

Глава 3
Громовка

Проснулся я от петуха. Не будильника, не вибрации телефона на тумбочке, а от крика петуха.

Хриплый, надсадный крик, как будто птице наступили на горло, и она от обиды решила разбудить всю область. Крик повторился, ближе, громче, и к нему подключился второй, из соседнего двора, потоньше.

Перекличка длилась минуты три. Потом стихла.

В избе сумрак. Через маленькие окна с ситцевыми занавесками свет едва пробивался, серый, предрассветный.

Часов не видно, ни на стене, ни на руке. По цвету неба за окном около пяти утра, может, полшестого.

Матери в доме нет. Кровать за перегородкой заправлена, подушка стоит пирамидкой, так заправляют кровати люди, которые встают затемно и не считают нужным тратить на это больше десяти секунд.

На столе кружка молока, накрытая блюдцем от мух. Краюха хлеба на деревянной доске, рядом нож.

Молоко холодное, вечернее, из погреба. Хлеб плотный, с грубой коркой, при разрезе крошится. Я съел все, выпил молоко, вымыл кружку под рукомойником, железный стержень при этом лязгнул в тишине, и вышел на крыльцо.

Утренний воздух ударил в лицо, свежий, влажный, с запахом росы и дыма. Кто-то уже топил печь, дым шел низко, стелился вдоль заборов, мешался с туманом. Туман лежал в низинах за огородами, белый, плотный, оттуда торчали верхушки подсолнухов и колья изгородей.

Я стоял на крыльце и смотрел по сторонам.

Громовка. Двадцать три избы вдоль единственной улицы.

Улица не имела названия, ни таблички, ни номеров на домах. Просто «улица», просто «деревня», просто Громовка.

Избы стояли по обе стороны, фасадами на дорогу, за каждой двор, за двором огород, за огородом поле. Промежутки между дворами заполнены зарослями лопуха и крапивы, а в одном месте стоял старый, покосившийся забор без двора, только фундамент из битого кирпича и крыша сарая, провалившаяся внутрь. Заброшенный дом, на окнах фанера вместо стекол.

С левого конца улицы темнел колодец. Бревенчатый сруб в четыре венца, ворот с ручкой из куска водопроводной трубы, цепь толстая, грузовая, натертая ладонями до тусклого блеска.

На верхнем венце две зарубки ножом и буквы «К + Н», вырезанные давно, потемневшие. Рядом лавка, вросшая ножками в землю, и столб, на котором прибит жестяной щит с надписью красной краской: «Берегите воду!» Краска облупилась, восклицательный знак наполовину пуст.

С правого конца правление колхоза. Приземистое здание из силикатного кирпича, одноэтажное, с плоской крышей и крыльцом в две ступени.

Побелка облупившаяся, местами до желтоватого кирпича. На фасаде, над входом, красное полотнище с белыми буквами: «Вперед к победе коммунизма!»

Ткань выцвела до розового, буквы пожелтели, правый край полотнища отвязался от гвоздя и свисал углом. Никто не подвязывал, видимо, уже давно.

У входа доска объявлений, фанерный щит под козырьком, на нем три бумажки, пришпиленные кнопками. Я не разбирал текст отсюда, далеко.

Между колодцем и правлением вся деревня. Клуб – длинное здание из потемневших бревен с пристроенным крыльцом и фанерной афишей у входа.

Бывший амбар, перестроенный, окна прорублены уже после, неровные, разной высоты. На афише что-то про кино по субботам, но буквы мелкие.

Магазин-сельпо через три дома от клуба. Железная дверь, зеленая, с навесным замком. На двери расписание, начертанное от руки на картонке: «вт., пт., вскр. 10:00–14:00». Под расписанием небрежно начертано карандашом: «При наличии товара».

За огородами раскинулись поля. Ровные, бескрайние, в этот час серо-зеленые от росы, с длинными полосами пара, где земля чернела и парила на солнце.

За полями лесополоса, ряд тополей, высаженных в линейку, за ними снова поля, и так до горизонта, плоского, ровного, как стол. На горизонте силуэт водонапорной башни, маленький, едва заметный. Соседняя деревня? Ферма?

Река Хопер в трех километрах. Дорога к ней начиналась за правлением и шла через поле, грунтовая, в двух глубоких колеях от тракторных колес.

Между колеями полоска травы, притоптанная и жесткая. Колеи сухие, с потрескавшейся глиной на дне, но по краям видно, что в дождь они превращаются в канавы. Стиральная доска, а не дорога.

Я стоял на крыльце и мотал на память, как на перфоленту. Водопровода нет, вместо этого колодец и рукомойник.

Канализации тоже нет, дощатая будка за огородом, я ее видел вчера, с вырезанным сердечком на двери и обрывком газеты на гвозде вместо бумаги. Электричество дает один провод от столба к избе, тонкий, алюминиевый, на фарфоровых изоляторах.

В доме две лампочки, одна в сенях, одна в горнице, обе без абажуров, обе сорокаваттные, тусклые, как свечи. Розетка одна, у двери, круглая, бакелитовая, в нее воткнута вилка радиоточки.

Телевизора нет. Телефона нет. Холодильника нет, вместо него погреб, вход со двора, крышка из толстых досок, обитых жестью.

Репродуктор на столбе молчал, еще рано. В семь заговорит. По улице прошла кошка, рыжая, худая, с порванным ухом. Посмотрела на меня, зевнула и пошла дальше, к помойной яме за чьим-то забором.

Из-за поворота вырулил трактор. МТЗ-50, «Беларусь», синий, с белой полосой на капоте, узкие передние колеса, широкие задние, выхлопная труба торчит вверх, как перископ.

Дизель работал ровно, с характерным тарахтением, тракторные колеса месили сухую глину, поднимая пыль. За трактором тянулся шлейф, рыжий, медленный, оседал на заборы и лопухи.

Тракторист, мужик лет сорока в кепке и майке-алкоголичке, загорелый до черноты, поравнялся с моим крыльцом и кивнул. Коротко, без улыбки, без слов.

Просто кивок, я тебя вижу, ты меня видишь, этого достаточно. Я кивнул в ответ. Трактор протарахтел дальше, к правлению, и свернул за угол.

Надо разобраться, кто здесь кто. Кто за что отвечает, кто с кем дружит, кто кого не терпит. Деревня такая же система, как спортивная федерация, только меньше и честнее, здесь все на виду.

Мать вернулась к обеду. Я услышал ее шаги от калитки, быстрые, мелкие, деловые. Сам я на правах больного сегодня заслужил выходной от работы в поле.

Скрип двери, стук о лавку в сенях, лязг рукомойника. Через минуту вошла в горницу, платок на плечах, лицо раскрасневшееся, блузка темная от пота на спине.

Нина Петровна Громова, тридцать шесть лет, бухгалтер колхоза «Заря». Вчера я смотрел на нее как на чужую женщину.

Сегодня уже спокойнее. Невысокая, жилистая, с прямой спиной и быстрыми руками.

Все ее движения точные и скупые, ничего лишнего, тарелку на стол поставила одним жестом, нарезала хлеб, три движения ножом, достала чугунок из печи ухватом, на весу, не поставив на шесток, а сразу на стол, на деревянную подставку.

Человек, который годами делает одно и то же и довел каждое действие до автоматизма. Как спортсмен. Только вместо барьеров чугунки, вместо секундомера рабочий день от пяти утра до девяти вечера.

На обед щи кислые, зеленые, с разваренной картошкой, с мясом и сметаной. Хотя как по мне, мяса маловато. Картошка вареная, в мундире, три штуки, рядом блюдце с постным маслом, в котором поблескивали кусочки лука.

Огурцы с грядки мелкие, колючие, пахнущие укропом. Хлеб. Молоко. То же, что вчера. И позавчера. И завтра будет так же.

Мать ела напротив, быстро и молча. Потом отодвинула миску, вытерла руки полотенцем и заговорила. Не со мной, как бы вообще, в пространство, привыкла, видимо, за три года вдовства, разговаривать одновременно с собой и с сыном.

Слушая ее, я старался выудить из памяти прежнего владельца того тела, кто тут кто в деревне.

Степаныч это Степан Никифорович Ковалев, бригадир полеводческой бригады. Пятьдесят два года, воевал, дошел до Кенигсберга, две медали и орден Красной Звезды.

Человек прямой, немногословный, непьющий, редкость для деревни. Решает вопросы коротко: «да», «нет», «завтра поговорим». Мать упомянула его без особого выражения, но в голосе проскользнуло что-то, похожее на уважение.

Степаныч тот, кто освобождает от работы и тот, кто на работу ставит. Ключевая фигура.

Председатель колхоза Рябов Михаил Петрович. В деревне с пятьдесят восьмого года, приехал из района, говорят по направлению, хотя есть слухи, что по блату.

Невысокий, полный, с громким голосом и привычкой хлопать собеседника по плечу. Умеет договариваться с районом, то технику выбьет, то фонды.

Умеет и надавить, в прошлом году выселил семью Кузнецовых из дома при конторе, формально за долги по трудодням, фактически дом понадобился под склад. Кузнецовы переехали к родне в соседнее село. Обсуждали два дня, потом забыли.

Его сын Колька Рябов, шестнадцать лет. Мать упомянула о нем коротко, с поджатыми губами: «Ходит на мотоцикле, людей пугает».

Мотоцикл подарок отца на день рождения. В деревне из двадцати трех дворов мотоцикл большое событие, почти как автомобиль. Остальные ходят пешком или на велосипедах.

Из разговора матери, перечислявшей соседей между делом, убирая со стола, я вспомнил их: тетя Паша через забор, Мосины через два дома, «Витька, ровесник твой, чего ты с ним не водишься толком», затем Климовы на том конце, у колодца, две дочери, старшей пятнадцать.

Фельдшер Анна Ивановна, живет при медпункте, комнате в здании правления, с отдельным входом, мне туда надо зайти завтра. Ветеринар приезжает из района раз в месяц. Учитель Зинаида Федоровна, ведет начальные классы, живет в деревне.

Остальные предметы мы проходим в школе за четыре километра, в соседнем селе Покровка, туда ходят пешком или на попутном тракторе.

Школа. Я перешел в девятый класс, выпускной. В сентябре снова четыре километра пешком туда и четыре обратно. Каждый день, в любую погоду.

Автобуса нет. Зимой по сугробам, в темноте, с керосиновым фонарем. Мать это не обсуждала, я вспомнил сам, просто факт, как погода.

Я слушал и складывал числа. Деревня замкнутый мир, двести человек, если считать со стариками и грудными младенцами.

Все знают все обо всех. Новость проходит от одного конца улицы до другого за полчаса.

Председатель олицетворяет власть, бригадир – порядок, бухгалтер – цифры. Мать как раз бухгалтер, то есть знает, кто сколько заработал, кто сколько должен, кто сколько выпил на рабочем месте. Это делает ее полезной и неудобной одновременно.

После обеда пришла соседка. Тетя Паша, Прасковья Тимофеевна, шестьдесяти лет, маленькая, круглая, в темном платке, в калошах на босу ногу, несмотря на жару. На лице раскинулась сеть морщин, глаза быстрые, цепкие, из тех, что запоминают детали лучше любой камеры.

Принесла банку варенья, смородиновое, литровая, с тряпочной крышкой на резинке. Поставила на стол, села без приглашения, здесь так принято, двери не запирают, стучат для приличия, а входят сразу.

Варенье конечно же, просто повод. Цель добыть информацию.

Тетя Паша прощупывала вчерашнее, мое падение на покосе. Спрашивала мать, но смотрела на меня, боковым зрением, не поворачивая головы.

Версии она уже собрала по деревне: перегрелся или «что-то с головой». Тетя Паша, судя по движению бровей и особенной интонации, склонялась ко второй.

– Может, к Анне Ивановне его сводить? – спросила она мать, не обращаясь ко мне. – Мало ли. Солнце солнцем, а у Митрохиных мальчонка тоже падал, а потом оказалось малокровие.

Мать отвечала коротко. Гормально, выспался, съел все, температуры нет. Тетя Паша покивала, допила чай, забрала пустую банку из-под прошлого варенья и ушла.

Информация получена, разведка завершена. Через час вся деревня узнает, что Лешка Громов вроде оклемался, но тетя Паша «не уверена».

Я поблагодарил за варенье, когда она уходила. Вежливо и спокойно. Тетя Паша посмотрела на меня чуть дольше, чем обычно, и вышла, шаркая калошами по половикам.

После обеда жара встала глухая, неподвижная. Тень от избы укоротилась до метровой полоски у завалинки.

Воздух дрожал над дорогой, над шиферными крышами, над жестяными ведрами у колодца. Куры забились под крыльцо и сидели там, раскрыв клювы. Даже кузнечики стрекотали тише, вполголоса, как будто экономили силы.

У калитки свистнули. Витька Мосин, щуплый, курносый, с выгоревшими до белизны волосами и ободранными коленками, стоял на дороге, сунув руки в карманы широких, не по размеру, штанов.

За ним виднелись еще двое, девчонки, сестры Климовы, Надька и Танька, пятнадцать и тринадцать, в одинаковых сарафанах, сшиты из одного отреза, видно по рисунку, с полотенцами через плечо.

– Лех, на Хопер? – Витька задал риторический вопрос. В деревне после обеда вся молодежь идет на реку, как в городе идут в кафе, это не обсуждается.

Я вышел. Отказаться значит объясняться. Объясняться не хотелось, а река это вода, а значит это плавание.

Плавание одна из пяти дисциплин пятиборья, значит мне нужно идти. Так сказать, рабочий визит.

Шли по дороге через поле. Пыль садилась на босые ноги, теплая, мягкая, как мука.

Витька говорил без остановки, про рыбу, которую вчера поймал Сенька с того конца деревни, «во какая, ладони не хватает», про кино, которое привезут в субботу, «военное, опять, третий раз одно и то же», про мотоцикл Кольки Рябова, «масло жрет, папашка из района литрами тащит».

Сестры Климовы шли сзади, на расстоянии, и молчали. Надька, старшая, высокая, худая, с длинной косой, медного оттенка, перекинутой через плечо. Танька младшая, маленькая, круглолицая, с веснушками и взглядом, в котором больше наблюдательности, чем у иного следователя.

Дорога спустилась к пойме. Запахло водой, тиной, ивовой корой.

Хопер открылся из-за кустов, неширокий здесь, метров тридцать, с песчаным пляжем по нашему берегу и глинистым обрывом по противоположному. Течение заметное, ветки и листья плыли мимо, покачиваясь, со скоростью пешехода.

Вода темная, непрозрачная, с зеленоватым отливом, но у берега, на мелководье прозрачная, до дна, видны песчинки и мелкие ракушки. Ивы свешивались над водой, касались ветвями поверхности, в их тени плескалась мелочь, стайки верховки, серебристые, юркие. На песке многочисленные следы, босые ноги, копыта коровы, тракторный протектор, вся деревня ходила сюда, и каждый оставлял свою метку.

На обрыве трое мальчишек из соседнего села, незнакомые, загорелые до черноты, прыгали в воду по очереди, с криком, поджимая ноги. Брызги долетали до нашего берега.

Витька скинул рубаху, штаны, остался в черных семейных трусах и с разбегу влетел в воду, подняв фонтан. Сестры Климовы ушли за кусты, переодеваться. Я стянул рубашку, штаны и положил на траву.

Тело на солнце выглядело так, как я уже знал, ребра наперечет, ключицы торчат, живот впалый, руки и ноги тонкие, коленки самая широкая часть ног. Загар неровный, руки до локтей, шея и лицо темные, остальное белое, с голубоватым оттенком. Деревенский загар, загар мальчишки в рубахе.

Я вошел в воду. Прохладная, градусов восемнадцать-двадцать, но после жары показалась ледяной. Дно песчаное, плотное, ноги не проваливались. Шаг, другой, третий, вода по пояс. Еще шаг и по грудь. Течение подхватило, несильно, но ощутимо, потянуло левее.

Оттолкнулся от дна и поплыл. Не саженками, не по-собачьи, кролем. Руки вошли в воду по привычной траектории, которую мое сознание все еще помнило из прошлой жизни, правая вход у виска, захват, протяжка до бедра, пронос над водой.

Левая зеркально, со смещением в полцикла. Выдох в воду на каждый третий гребок, поворот головы, вдох, лицо обратно.

Ритм. Автоматический, впечатанный в мою память двадцатью годами тренировок в двадцатипятиметровых бассейнах с хлоркой и кафельными стенами.

Тело детское, слабое, сорок один килограмм, не сопротивлялось. Наоборот, легкое, узкое, без лишнего веса, оно скользило в воде с минимальным сопротивлением.

Мышцы не тянули, не хватало силы на мощный гребок, руки уставали быстро, но техника компенсировала все это. Каждое движение правильное.

Угол входа кисти, положение локтя, ротация корпуса, работа ног от бедра, не от колена. Экономичный, чистый кроль, какой не увидишь ни в одной деревне и ни в одном районном бассейне.

До противоположного берега тридцать метров. Я доплыл, развернулся у глинистого обрыва, пальцы скользнули по мокрой глине, пахнущей железом, и поплыл обратно.

Шестьдесят метров. Не дистанция, ерунда, но для первого раза в этом теле достаточно.

Не перегружать сердце, не рвать мышцы, не форсировать. Это я знал твердо, форсирование враг номер один.

Тело не машина, которую можно починить в гараже. Тело живая система, и если его сломать на старте, ремонт займет не недели, а месяцы.

Вышел на берег. Песок обжигал ступни. Лег на спину, закрыл глаза.

Солнце красным пятном стояло за веками. Дыхание раз, два, вдох, три, четыре, выдох.

Пульс частый, выше ста, но ровный, без перебоев. Через двадцать секунд стал реже.

Через сорок почти норма. Для этого тела, для этих легких, для сорока одного килограмма быстрое восстановление. Неожиданно быстрое.

Сердце здоровое, сосуды чистые, четырнадцать лет возраст, когда организм прощает все и восстанавливается за минуты.

Рядом плюхнулся Витька. Мокрый, тяжело дышащий, с прилипшим ко лбу песком. Сел, обхватил колени руками. Молчал, хотя это редкость для Витьки. Потом повернулся.

– Лех, – сказал он, и в голосе не было насмешки, только искреннее, круглоглазое удивление, – тебя кто так научил?

Я посмотрел на него. Курносый, веснушчатый, уши торчат, почти как мои, капля воды стекала по носу и висела на кончике. Потом на реку. Темная вода, блики солнца, ивы, противоположный берег с глинистым обрывом. Потом снова на Витьку.

– Сам, – сказал я.

Витька кивнул. Уважительно, без вопросов. Деревенская логика, если человек умеет что-то делать, значит, научился. Откуда дело десятое. Умеешь, значит молодец.

С обрыва на том берегу, с треском и грохотом, подъехал мотоцикл. ИЖ-49, синий, с хромированным бензобаком и треснувшим крылом.

Колька Рябов, шестнадцать лет, крепкий, широкоплечий, в тельняшке и кирзовых сапогах, которые он носил в любую жару, потому что если есть мотоцикл, значит надо носить сапоги. Заглушил двигатель, спустился к воде. За ним двое парнишек, мельче, помладше, свита.

Колька разделся на обрыве, демонстративно, не торопясь, чтобы видели. Крикнул что-то вниз, через реку, слова разнеслись над водой, отразились от ив:

– Громов, ты чего это, моряк? Откуда ты, деревенщина, руками махать научился?

Свита засмеялась. Не злобно, привычно, по обязанности.

Я не ответил. Лежал на песке, смотрел в белесое небо.

Колька прыгнул с обрыва, с криком, бомбочкой, подняв столб воды и грязи. Все смотрели на него.

Надька Климова, уже в купальнике, стояла у воды по щиколотку и смотрела тоже, но не восхищенно, а так, как смотрят на шумную собаку, ждут, пока набегается.

Колька вынырнул, фыркнул, поплыл к нашему берегу, саженками, размашисто, мощно, но коряво. Голова задрана, локти ходят рычагами, ноги молотят по воде.

Сила есть, техники ноль. Плывет быстрее меня, мышцы позволяют, но устанет тоже втрое быстрее. На четырехстах метрах я бы его обошел даже в этом теле. На восьмистах обогнал бы вдвойне.

Я перевернулся на живот, уткнулся лицом в предплечье. Песок пах рекой, камни приятно согревали кожу.

Триста метров туда-обратно. Пять раз в неделю, утром, до жары.

Через две недели увеличить до четырехсот. Через месяц до пятьсот.

Работать технику, поворот, старт с берега, дыхание. Найти ровный участок без течения для интервалов.

Пульс считать по сонной артерии, часов нет, но секунды можно отмерять счетом. Четыре удара в секунду при нагрузке это сто шестьдесят ударов в минуту. Снижать до ста за минуту отдыха. Если не снижается, перегруз, надо отступить.

Витька рядом ковырял палкой песок, строил что-то. Сестры Климовы плескались на мелководье.

Колька с компанией шумел у обрыва. Репродуктор в деревне начал бормотать вечернюю сводку, звук долетал сюда еле слышно, марш превратился в тонкий металлический писк.

Солнце медленно съезжало к лесополосе. Тени от ив вытянулись до середины реки.

Я лежал на горячем песке пензенского Хопра, в июле тысяча девятьсот семьдесят первого года, в теле четырнадцатилетнего пацана, который весил сорок один килограмм и ни разу в жизни не видел бассейна. А в голове, на автомате, уже составлялась таблица – дистанция, время, пульс, план на завтра.