Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 49 страниц)

У калитки была щель между штакетинами, как раз для петуха. Протиснулся, потеряв еще одно перо на гвозде, и скрылся за углом, на дороге.

Я шагнул к калитке. Посмотрел через забор.

Вот дорога. Уже виднелось утреннее солнце, низкое, золотое, тени от изб стали длинные, ложились через всю улицу.

А на дороге я увидел двух петухов. Наш, рыжий, ободранный, одноглазый, со свисающим крылом, шел вперед, прямо, не замедляясь.

Второй, тети-Пашин, черный, поменьше, с целым гребнем и целыми перьями, пятился перед ним. Отступал.

Не убегал, не разворачивался, а только пятился, шажок за шажком, не отрывая взгляда от рыжего. В каждом его шажке назад читалось то, что видно невооруженным взглядом не только людям, но и животным, и что не нужно объяснять.

Наш петух не остановится. Будет идти, пока не упадет, а может, и даже после этого пойдет дальше. С ним лучше не связываться.

Рыжий дошел до середины дороги. Черный отступил за калитку тети Паши.

Тогда наш петух остановился, поднял голову и закукарекал. Хрипло, надсадно, с хрипом и клекотом, это был не обычный утренний крик, а боевой, победный, страшный в своей абсурдности.

Полуслепой, окровавленный, с повисшим крылом петух и орет так, будто он единственный петух на свете.

Тетя Пашина дверь хлопнула, она выскочила на крыльцо, увидела своего черного за калиткой и нашего рыжего посреди дороги, всплеснула руками и закричала: «Кыш! Кыш отсюда, зараза рыжая!» Рыжий не обратил на нее ни малейшего внимания.

Прокукарекал еще раз, в полную силу разодранного горла, и пошел обратно, к нашей калитке, через дорогу. Хромая, подволакивая ногу и теряя перья.

Победитель определился.

Я стоял у забора с жестяным совком в руке и смотрел, как петух протискивается обратно через щель в штакетнике и идет через двор к курам. А куры расступаются перед ним, и он останавливается посреди загона, встряхивается еще раз, и начинает клевать остатки зерна, рассыпанного мной пять минут назад, с одним глазом, с висячим крылом и разодранным гребнем.

Я повернулся и пошел в избу. У петуха есть чему поучиться.

Глава 17
Подъем

В избе я сел за стол. Клеенка в аляповатых цветах, прожженная и залитая жирными пятнами. Кружка молока и краюха хлеба.

Я снова достал тетрадь из кармана ватника, положил на стол и открыл на чистой странице.

Записал одну строчку: «20 сентября. 8 дней».

Закрыл. Положил рядом с кружкой. Выпил молоко, холодное, густое, вчерашнее. Съел серый, плотный хлеб.

Жевал и смотрел в окно, на двор, на петуха, который клевал зерно, на куриц, на забор, на дорогу за забором, где десять минут назад черный петух тети Паши пятился перед рыжим калекой.

Из кармана ватника достал второй лист, мятый, сложенный вчетверо, с надорванным краем. Положение о соревнованиях, то самое, привезенное из спорткомитета, перепечатанное на машинке через копирку, буквы размытые, бледно-фиолетовые.

Развернул, разгладил ладонью на клеенке. Нашел пункт семь, абзац второй, про спортивную характеристику для команд. Перечитал. Нашел пункт шесть, абзац первый, про индивидуальные заявки. Тоже посмотрел еще раз.

«Допуск индивидуальных участников осуществляется на основании протокола контрольных испытаний, заверенного подписью аттестованного судьи по спорту не ниже второй категории…»

Второй. Не первой. Я перечитал еще раз, медленно, слово за словом, водя пальцем по строчке, как в библиотеке летом.

Второй категории. Ефимов сказал «первой»? Или я услышал «первой»? Или Ефимов ошибся, а может, за три месяца положение обновили? Может это копия, привезенная из спорткомитета, старого образца, а Ефимов работает по новому. А может Ефимов не ошибся, а завысил планку, потому что так проще отказать, тем более что мальчик из деревни с серой папкой это не тот человек, ради которого стоит сверяться с документом.

Не имеет значения. Самое главно только одно, то что аттестованный судья может быть второй или первой категории. Его нужно найти в любом случае.

Покровская школа. Учитель физкультуры Николай Васильевич Дроздов, коренастый мужик, с густыми черными усами и военной выправкой, бывший десантник, мастер спорта по самбо, преподает физкультуру, ведет секцию вольной борьбы после уроков.

Я знал его по школьным занятиям, немного, поверхностно, он остался в Лехиной памяти. Строгий, справедливый, не кричит, потому что ему не нужно повышать голос, и так слышно.

Судейская книжка у него вряд ли есть, он самбист, не легкоатлет. Но он работал в спорте, он в системе, должен знать людей.

Это зацепка. Еще далеко не решение, но хотя бы зацепка. Конкретная, с именем и местом.

В школу я вышел из дома на полчаса раньше обычного. Мать еще не вернулась из конторы, но завтрак оставила на столе, также как и записку: «Леш, поешь, горчичник на полке».

Я поел, записку убрал, а горчичник оставил. Не до горчичников.

Четыре километра до Покровки уже знакомые, я изучил каждую кочку, лужу и поворот. Шел быстро, но не бежал, это пока нельзя.

Бок напоминал о себе при каждом удобном случае, но я шел с той скоростью, при которой пульс поднимался до ста двадцати и тело разогревалось. Утро холодное, ясное, иней на траве, под ногами хрустело.

Школа почти пустая в семь тридцать. Уроки начинаются в восемь тридцать, учителя приходят к восьми, ученики к четверти девятого. Дверь открыта, техничка тетя Дуся уже внутри, моет пол в коридоре, вон стоит ведро, у нее в руке швабра.

– Ты чего так рано, Громов?

– К Николаю Васильевичу.

– В спортзале он. С шести тут, маты перетаскивает.

Спортзал на первом этаже, в пристройке, отдельный вход с торца здания, но можно и через коридор, через заднюю дверь. Дверь тяжелая, деревянная, с пружиной. За дверью открылся спортзал.

Спортзал Покровской школы представлял из себя помещение в восемьдесят квадратных метров, с высоким потолком, деревянным полом, крашеным, облезлым, с линиями разметки, и шведскими стенками вдоль двух стен.

Шведские стенки деревянные, перекладины отполированы тысячами ладоней до медового блеска. На одной стене баскетбольный щит, фанерный, с облупившейся разметкой и погнутым кольцом.

На другой стене канат, толстый, пеньковый, свисающий с потолочной балки, и два каната потоньше, для лазания. В углу козел и конь для прыжков, обшитые дерматином, с вылезающим поролоном. Под стеной стопка матов, серых, брезентовых, набитых ватой, именно их и перетаскивал Николай Васильевич.

Он стоял у стопки, в синем спортивном костюме, с белыми полосками по швам, и перекладывал маты, ставя их вертикально к стене, чтобы проветрились. Маты тяжелые, каждый весил килограммов пятнадцать, влажные после хранения.

Николай Васильевич брал их по одному, поднимал на ребро, ставил и брал следующий. Движения размеренные, экономные и сильные.

Увидел меня в дверях, выпрямился, вытер руки о штаны.

– Громов? Что-то ты рановато. Случилось что?

– Николай Васильевич, мне нужна помощь.

Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе, как смотрят люди, привыкшие работать со спортсменами, считывая осанку, тонус и состояние. Увидел, наверное, все, бледность, худобу, круги под глазами, выпирающие скулы. Но не стал спрашивать, а ждал, что я скажу.

– Мне нужен аттестованный судья по спорту, чтобы официально зафиксировать контрольные нормативы по многоборью ГТО. Для индивидуальной заявки на районные соревнования. Без протокола с подписью судьи заявку не принимают.

Я изложил это так, как излагал Степанычу, Ефимову и матери. Коротко, конкретно, без лишних слов.

Николай Васильевич сначала молчал. Взял очередной мат, поставил на ребро, прислонил к стене.

Взял следующий. Молчал не потому что думал, это он умел делать быстро, а потому что переваривал услышанное.

Пятнадцатилетний мальчик в семь тридцать утра стоит в дверях спортзала и просит помочь найти аттестованного судью для допуска на соревнования. Не лентяй, списывающий домашнее задание. Не хулиган, прогуливающий урок. Подросток с серой папкой и конкретным вопросом.

– Судейской книжки у меня нет, – сказал он наконец, поставив мат. – Я самбист, не легкоатлет. Многоборье ГТО не моя специализация.

Он замолчал. Повернулся ко мне, скрестив руки на груди, усы шевельнулись, как бывает, когда человек обдумывает что-то и при этом слегка поджимает губы.

– Но в Сердобске есть Палыч. Рогачев Павел Андреевич. На пенсии сейчас, а раньше работал в спорткомитете, инструктором по легкой атлетике. Судья второй категории, в том числе по комплексу ГТО. Мы с ним на областных пересекались в шестьдесят восьмом, он тогда судил финал по кроссу.

– Адрес знаете?

– Адреса не знаю, он переехал. Но знаю телефон, он мне оставлял, на случай если понадоблюсь для судейства на районных. Подожди.

Он ушел в подсобку, маленькую комнатку за спортзалом, заваленную мячами, скакалками и связками лыж, и вернулся через минуту с потрепанной записной книжкой. Полистал, нашел и продиктовал:

– Два-тридцать-четырнадцать. Сердобский номер, городской. Звони лучше вечером, после шести, днем он на огороде.

Я записал номер в тетрадь. Семь цифр, написанных Лехиным почерком, корявых, с нажимом, с наклоном влево.

– Спасибо, Николай Васильевич.

Он кивнул и вернулся к матам. Потом, уже поднимая очередной мат, сказал, не оборачиваясь:

– Громов, ты кашляешь на уроках. Я уже давно слышу. Вылечись сначала, потом бегай.

Я не ответил. Вышел в коридор, где тетя Дуся домывала пол и паркет блестел мастикой.

Стенд с пионерами-героями висел на стене. Через час прозвенит звонок на первый урок, двадцать два человека в моем классе сядут за парты, Семен Борисович будет скрипеть мелом по доске, а на перемене Витька будет жевать бутерброд с маслом и колбасой.

Осталась всего неделя. Я получил телефон нужного человека. Рогачев Павел Андреевич, судья второй категории, на пенсии, звонить после шести.

Окно не закрылось и не исчезло. Оно просто открывалось в другую сторону.

Телефон в Громовке один. В правлении колхоза, на столе у секретарши Валентины Павловны, черный, дисковый, с витым проводом и замком на диске, чтобы не звонили посторонние.

Ключ от замка у Валентины Павловны на связке, вместе с ключом от сейфа и ключом от конторы. Чтобы позвонить надо попросить Валентину Павловну, а она человек Рябова.

Каждый звонок с колхозного телефона на виду и на слуху, и к вечеру вся деревня будет знать, кому Лешка Громов звонил и зачем. Поэтому я попросил позвонить в Сердобск узнать насчет ПТУ.

Валентина Павловна, сухая женщина лет сорока пяти, с химической завивкой и золотым зубом, посмотрела на меня без выражения, отперла замок, подвинула аппарат на край стола. Я набрал два-тридцать-четырнадцать.

Пошли длинные гудки, три, четыре, пять, шесть. Никто не снял. Подождал минуту, набрал снова. Опять длинные гудки. Не получилось.

– Не отвечают? – Валентина Павловна смотрела, не скрывая любопытства. Телефонный звонок из конторы целое событие, а звонок пятнадцатилетнего мальчика так вообще резонанс.

– Не отвечают. Спасибо, Валентина Павловна.

Она заперла замок и убрала ключ. Я вышел.

Вечером снова пришел в контору к шести, когда Валентина Павловна собиралась домой и уже заперла ящики стола. Попросил еще раз.

Она вздохнула, отперла и подвинула аппарат. Я набрал номер. Снова слушал длинные гудки. Никто не ответил.

– Может, уехал куда, – сказала Валентина Павловна, надевая пальто. – Или телефон отключили. У нас в районе через раз отключают, линия старая.

Да уж, еще один день потерян

Утром я сказал матери. Она сидела за столом, перед работой, пила чай. Лицо чуть скорбное, припухшее после сна, с тенями под глазами.

– Мам, мне нужно в Сердобск. Сегодня. По делу.

Она подняла глаза. Не спросила по какому делу, уже перестала спрашивать, поняла что бесполезно.

За лето она привыкла, что Лешка ездит в Сердобск, приходит с папками, уходит рано и возвращается затемно. Не одобряла, не запрещала, молча терпела, как терпят зубную боль, каждый день надеясь, что пройдет.

– А школа?

– Отпрошусь.

Она допила чай, поставила стакан на блюдце. Помолчала. Потом достала из кармана фартука сложенный рубль и положила на стол рядом с моей кружкой.

– На автобус.

Это первый раз, когда мать дала мне деньги на поездку, связанную с моими делами. Раньше я ездил на попутках, бесплатно.

Рубль это автобус Сердобск – Покровка, на билет в один конец, и обратно хватит, и еще останется. Это минус из нашего бюджета. Она это знала и все равно положила.

Я взял рубль. Не поблагодарил, спасибо прозвучало бы фальшиво, а мать не любила пустых слов. Просто взял, кивнул и вышел.

В школу пришел к восьми, нашел завуча Зинаиду Федоровну в учительской, маленькой комнате с фикусом в кадке, графином на подносе и портретом Крупской на стене. Объяснил, что нужно отпроситься на день, семейные обстоятельства.

Зинаида Федоровна, полная, добродушная женщина в очках на цепочке, покачала головой, но записку написала: «Громов А. С. отсутствует по семейным обстоятельствам. Классному руководителю отработать пропущенные уроки в течение недели».

Автобус из Покровки в Сердобск ходил два раза в день, в девять утра и в три часа дня. Старый ПАЗ-652, голубой, с округлым кузовом и выпуклыми окнами, похожий на раздувшуюся гусеницу.

Остановка у сельсовета, там где лавочка и столб с табличкой расписания, написанной от руки на жести. Я ждал двадцать минут.

Автобус пришел с опозданием, закашлялся дизелем, открыл дверь, складную, с резиновым уплотнителем, из которого торчал поролон. Внутри уже сидело десять человек: бабки с мешками, мужик в кепке, две девушки в одинаковых плащах. Пахло бензином, мокрой одеждой и чесноком.

Сорок минут тряски по грунтовке, потом по асфальту, мимо знакомых тополей, молокозавода и дорожного указателя «Сердобск». Билет тридцать пять копеек, кондукторша женщина в синем халате с сумкой на ремне и рулоном билетов, оторвала один и протянула мне.

В Сердобске я очутился в десять утра. Улица Ленина, знакомая, осенняя, без летних красок. Деревья голые, всюду лужи, мокрый асфальт, ходят редкие прохожие.

В спорткомитет я не пошел. К Ефимову идти бессмысленно, он скажет то же самое, что сказал в прошлый раз, все также равнодушно разводя руками.

Я пошел в ДОСААФ, то самое здание из красного кирпича с серебрянкой на буквах, где летом читал календарный план под треснувшим стеклом.

В ДОСААФ на первом этаже, за дверью с табличкой «Методический кабинет», сидела женщина, Тамара Ильинична, как значилось на табличке, методист. Лет пятидесяти, в вязаной кофте поверх платья, с химической завивкой, такой же, как у Валентины Павловны.

Видимо, это единственная прическа, доступная в сердобской парикмахерской. Перед ней стояли пишущая машинка, стопка бумаг и стакан чая.

– Здравствуйте. Мне нужно найти Рогачева Павла Андреевича, бывшего инструктора спорткомитета. Судью второй категории.

Тамара Ильинична посмотрела на меня поверх машинки. Мальчик, школьный возраст, серая папка, грязные ботинки.

– Палыча? Знаю Палыча. А тебе зачем?

– Мне нужен аттестованный судья для фиксации контрольных нормативов по многоборью ГТО. Для заявки на районные соревнования.

Она моргнула. Не каждый день пятнадцатилетние мальчики в грязных ботинках приходят в ДОСААФ и просят найти аттестованного судью. Потом улыбнулась, впервые за наш разговор, и улыбка получилась теплая, не казенная.

– Палыч на пенсии уже третий год. Живет на Садовой. Номер дома не помню, то ли двадцать два, то ли двадцать шесть. Дом с зеленой крышей, его ни с чем не спутаешь, у калитки рябина огромная, еще при жене сажал. Жена-то умерла, лет пять уже, он один теперь. А телефон у него барахлит, линию вечно обрывает ветром, столбы гнилые на Садовой, каждую осень одно и то же.

Садовая улица находилась на окраине Сердобска, за железнодорожным переездом. Идти от центра минут двадцать.

Я пошел мимо рынка, автостанции с бетонным козырьком, переезда со шлагбаумом и будкой обходчика, затем миновал водонапорную башню, за которой начинался частный сектор, одноэтажные дома, заборы, огороды, сады.

Садовая улица тихая, немощеная, в колеях и лужах. Деревянные дома с палисадниками, заборы штакетник, где крашеный, где нет.

Рябина стояла у третьего дома от угла, высокая, старая, с темным стволом и тяжелыми гроздьями красных ягод, провисающими до забора. Крыша и вправду зеленая, шиферная, выгоревшая до салатового цвета.

Номер на калитке двадцать четыре. Не двадцать два и не двадцать шесть. Тамара Ильинична, видимо, ошиблась.

Забор тоже из серого некрашеного штакетника, три штакетины свежие, светлые, недавно заменены. Калитка приоткрыта.

За калиткой чистый, утоптанный двор, у стены поленница и бочка для воды. Огород за домом, аккуратный и убранный, грядки ровные, перекопанные и подготовленные к зиме. Старая, раскидистая яблоня, с последними желтыми листьями и тремя забытыми яблоками на верхней ветке.

Я услышал стук молотка. Ровный, размеренный, из-за угла дома, от забора с дальней стороны.

Я обошел дом. За углом, у забора, стоял человек и прибивал штакетину.

Рогачев Павел Андреевич, Палыч. Шестьдесят четыре года. Среднего роста, сухощавый, с прямой спиной и широкими плечами, тело человека, сохранившего физическую форму.

Лицо обветренное, с глубокими носогубными складками и седыми бровями, густыми, кустистыми, нависающими над серыми глазами. Волосы седые, коротко стриженные, ежиком.

Одет в ватник, как и я, в калоши на шерстяной носок, в руках молоток с деревянной ручкой, горсть гвоздей зажаты между губами.

Он как раз забивал очередной гвоздь. Коротко, точно, тремя ударами, наживил, подбил и вколотил. Вынул из губ следующий, приложил штакетину и тоже наживил.

Увидел меня. Выпрямился, вынул гвозди изо рта и переложил в карман ватника. Опустил молоток.

Смотрел молча и ждал, что я скажу. Не хочет спрашивать первым, дает пришедшему заговорить.

– Павел Андреевич, здравствуйте. Меня зовут Алексей Громов, я из деревни Громовка, Сердобский район. Мне дал ваш номер учитель физкультуры Николай Васильевич Дроздов, из Покровской школы. Я звонил вам, но не дозвонился.

Палыч кивнул.

– Телефон не работает. Линию оборвало позавчера. Столбы гнилые, каждую осень одно и то же.

Голос негромкий, ровный, спокойный, без спешки, но и без тягучести. Голос человека, привыкшего разговаривать на стадионах, в спортзалах, на открытом воздухе, внятный, четкий, с хорошей дикцией. Инструкторский голос.

– У меня к вам дело, Павел Андреевич. Я готовлюсь к районным соревнованиям по многоборью ГТО, юноши, вторая ступень. Для индивидуальной заявки нужен протокол контрольных испытаний, заверенный подписью аттестованного судьи не ниже второй категории. Мне сказали, что у вас есть судейская книжка.

Палыч слушал, не перебивая. Молоток все также держал в руке.

Лицо спокойное, только седые брови чуть шевельнулись, когда я сказал «судья не ниже второй категории». Профессиональная реакция, услышал термин из своей области знаний и тут же отметил.

Я достал из-за пазухи папку, она помялась, пока нес под ватником, углы загнулись. Развязал завязки, протянул документы.

Палыч взял одной рукой, молоток сунул подмышку. Посмотрел справку из школы, медицинскую бумагу, характеристику от колхоза. Задержался на характеристике, перечитал, как Ефимов, шевеля губами, но быстрее и привычнее. Сложил обратно и вернул.

– Когда нужно? – спросил он.

Всего два слова. Без предисловий, без расспросов, без лишних соплей. Он сразу одним махом понял задачу, понял, что может ее решить, вопрос только в сроках.

– До двадцатого.

Палыч посмотрел на забор, на свежие штакетины и молоток подмышкой. Потом на меня. Обратно повернулся к недоделанной секции, приложил штакетину и наживил гвоздь. Хлестко ударил.

– Во вторник, – сказал он, не оборачиваясь. – В семь утра. Приеду сам. Площадка нужна ровная, для бега. Вода для плавания. Мишени для стрельбы. Перекладина для подтягиваний. Сможешь найти?

– Найду.

– Протокол напечатаю, бланк у меня есть. Печать будет моя, судейская, она бессрочная. Подпись тоже моя. Второй экземпляр отдам тебе, первый пойдет в спорткомитет, Ефимову.

Он знал Ефимова. Конечно, знал, они работали в одной системе, в одном районе, десять лет сидели в соседних кабинетах.

– Спасибо, Павел Андреевич.

Палыч кивнул, не оборачиваясь. Взял из кармана следующий гвоздь, приложил к штакетине и опять быстро забил. Три удара, коротких, точных, как метроном.

Я вышел через калитку, мимо рябины с тяжелыми красными гроздьями. На Садовой улице по-прежнему тихо и пусто, только где-то за домами лаяла собака и пахло дымом от печи.

Вторник. Это через четыре дня.

Обратный автобус только в три часа. Четыре часа в Сердобске я провел на автостанции, на деревянной скамейке под бетонным козырьком, с папкой на коленях, глядя на мокрый асфальт и серое небо.

Не думал ни о чем конкретном. Просто сидел и дышал, и бок почти не болел, а кашель почти не беспокоил

Тучи к двум часам начали расходиться, и в прорехе между ними появилась полоска голубого, яркого неба, как в июле.

В автобусе обратно я открыл тетрадь и под строчкой «20 сентября. 8 дней» записал новую свою маленькую победу: «Рогачев П. А. Вторник, 7:00. Обеспечить: площадку для бега, воду, мишени, перекладину».