Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 49 страниц)

Стрела повела ухом в мою сторону, не напряглась, приняла присутствие спокойно, хоть и без особого расположения.

В седле кобыла оказалась резче обычного, требовала постоянного внимания к посадке, чуть заваливалась на повороте, если не удерживать корпус собранно. Значит это и есть то самое «требует уверенной посадки», о котором предупреждала табличка.

Федотов на своей жеребьевочной лошади, темно‑рыжем мерине с характеристикой «спокойный», начал маршрут раньше меня. Судя по доносящимся из‑за манежа звукам, прошел первые препятствия ровно, без штрафов, судя по отсутствию возгласов судей у барьеров.

Маршрут нам поставили из двенадцати препятствий, с двойной связкой на повороте, тем же широким оксером в середине, как и испытывали кандидатов еще год назад на первенстве среди юниоров, только высоту подняли ближе к взрослому нормативу.

Первые пять препятствий я прошел хорошо, придерживая Стрелу на подходах, отпуская перед отрывом, компенсируя ее резкость собственным спокойствием в поводу. На связке из двух барьеров кобыла чуть занесло на повороте, я потерял четверть темпа, но жердь к счастью, не задел.

Широкий оксер в середине маршрута мы взяли с запасом, кобыла неожиданно собралась плотнее, чем на предыдущих препятствиях, будто именно широкие прыжки давались ей естественнее коротких и техничных связок.

Последние три препятствия мы прошли чисто, без сбоев. Я финишировал без штрафных очков, судья у выхода из манежа кивнул, отметил в протоколе чистый маршрут.

Федотов финишировал тоже без грубых ошибок, но с одним повалом на связке из двух барьеров. Жердь упала в опилки с глухим стуком, слышным даже с трибуны, где сидели немногочисленные зрители из числа резервного состава сборов.

Дистанцию бега поставили на вечер третьего дня, на закрытом стадионе базы, освещенном угловыми прожекторами. Точно так же, как в первый раз, когда я бежал против Голубева три года назад.

По сумме четырех видов я держался с небольшим преимуществом перед Федотовым. Фехтование и стрельба принесли решающий перевес, конкур добавил ровный запас, оставался только бег, где физическое преимущество соперника традиционно перевешивало любую тактику.

Тишин с хронометром стоял у бровки лично, не доверяя эту финальную дистанцию никому из помощников. Знак того, насколько серьезно комиссия относилась к последнему штриху трехдневного сравнения.

Стартер поднял пистолет.

– На старт. Внимание.

Раздался выстрел.

Я пошел темпом выше обычного с первых метров, тем же приемом, что срабатывал против Голубева и Ковальчука. Не не давать сопернику копить силы на характерный длинный рывок финиша.

Федотов ответил тем же темпом, не позволяя образоваться разрыву, физики у него хватало на подобное ускорение без особого напряжения.

Три круга мы прошли плечом к плечу, дыхание частило у обоих одинаково, никто не уступал ни метра дистанции без борьбы. На последних трехстах метрах Федотов начал отрываться, тем самым мощным накатом, каким брал верх еще в сентябре у «Динамо».

Физическая разница между двадцатилетним взрослым спортсменом и восемнадцатилетним юниором сказывалась именно здесь, где никакая тактика не заменяла годы наращенной силы.

Я финишировал вторым, отдав около семи секунд, меньше, чем ожидал по прежним раскладам, но недостаточно, чтобы изменить общий баланс, накопленный за первые четыре вида программы.

Тишин после финиша забрал протокол у секретаря, ушел с ним в кабинет при манеже, не сказав никому ни слова. Час прошел в тишине жилого корпуса. Кандидаты разошлись по комнатам, никто не обсуждал вслух возможный исход, будто разговоры о результате могли как‑то повлиять на решение, уже принимаемое за закрытой дверью.

Никитин сидел на койке в своей комнате, разложив на коленях блокнот с собственными расчетами по всем пяти видам, но не произносил прогнозов вслух, за годы совместной работы он выучил правило не озвучивать предположений там, где решение зависело не от него.

Через час дверь кабинета открылась. Тишин вышел в коридор, окликнул по фамилии, не Федотова, не общий список, а конкретно меня.

– Громов. Зайди.

Я вошел в тесный кабинет, с одним столом и двумя стульями, протокол лежал развернутым посередине, испещренный пометками красным карандашом.

Тишин посмотрел на меня прямо, без предисловий, тем взглядом, каким смотрел еще в первый день сборов в Подольске год назад, только на этот раз задержался не на секунду дольше обычного, а на добрых пять.

– По сумме трех дней ты идешь впереди. Фехтование, стрельба, конкур твои. Бег и физика Карпенко. Комиссия рассмотрит протокол на следующей неделе, окончательное решение не за мной одним, но мой доклад пойдет с рекомендацией в твою пользу.

Затянувшаяся пауза.

– Третьим номером в команду на Монреаль по доброй воле никого не берут просто так это позиция ответственности, случись что с основным составом, ты выходишь на замену без права на ошибку от недостатка опыта. Я это учитываю. Но результат есть результат, три дня ты показал именно то, что комиссии нужно увидеть перед докладом.

Я не нашелся, что ответить сразу.

– Идите, готовьтесь к отъезду домой, – закончил Тишин, вернувшись к протоколу на столе, тем самым жестом, каким давал понять, что разговор окончен. – Решение придет письмом через областной спорткомитет, как обычно. Ждите.

Я вышел в коридор, где у окна дожидался Никитин, сложив руки на груди с той же неизменной невозмутимостью, с какой ждал итогов каждого крупного старта за последние пять лет.

– Ну, что там? – спросил он коротко.

– Доклад пойдет с рекомендацией. Окончательное решение не за ним.

Никитин кивнул один раз, медленно, без улыбки, но с тем выражением, какое появлялось у него только в редкие моменты. Не восторг, а глубокое, почти неощутимое со стороны удовлетворение человека, чья работа, растянутая на годы, наконец подошла к моменту, ради которого затевалась с самого начала.

– Значит, ждем письма, – сказал он. – Как всегда.

Глава 16Комиссия

Письмо из союзной федерации, подтверждающее рекомендацию Тишина, пришло в конце января, короче предыдущих, всего один абзац, подписанный тем же заместителем председателя, что отвечал на первый запрос еще прошлым летом. Суть в том, что кандидатура рассмотрена, включение в состав кандидатов на замену для Игр XXI Олимпиады в Монреале одобрено предварительно.

Окончательное утверждение за пределами компетенции федерации, требуется прохождение установленной процедуры оформления выезда за границу для участия в международных соревнованиях особой значимости.

Никитин прочитал письмо в кабинете облспорткомитета, отложил, снял очки и потер переносицу, тот самый жест, что предвещал долгий разговор.

– Радоваться пока рано, – сказал он. – «Установленная процедура» это не одна бумага, это целая цепочка. Готовься, дальше пойдет медленнее, чем все, через что мы уже прошли.

Конечно, он оказался прав. Первым делом меня вызвали не в облспорткомитет, а в горком комсомола. Отдельным письмом, с указанием явиться к секретарю по идеологической работе, некоей Валентине Игнатьевне, курировавшей выездные дела молодежи по линии комсомола.

Кабинет на третьем этаже здания горкома, с портретом на стене и графином воды на приставном столике. Валентина Игнатьевна, женщина лет сорока пяти, в строгом костюме, разложила перед собой мое личное дело, то самое, что собирали еще с весны, с характеристиками, справками, копией диплома об окончании ПТУ.

– Товарищ Громов, – начала она, не поднимая глаз от папки, – процедура оформления выезда за рубеж на соревнования особой международной значимости требует прохождения через партийно‑комсомольскую комиссию по выездным делам. Для члена ВЛКСМ это означает собеседование здесь, в горкоме, прежде чем документы пойдут дальше, в райком партии на окончательное утверждение.

– Что за собеседование?

– Проверка политической грамотности и общей осведомленности о международном положении, – сказала она тем же спокойным голосом, каким читала бы инструкцию по технике безопасности. – Формальность для добросовестного комсомольца, но формальность обязательная. Вопросы касаются истории страны пребывания, текущей международной обстановки, отношений СССР с Канадой на современном этапе. Собеседование назначено на четверг, в десять утра.

Вышел из кабинета с ощущением, будто самый простой из пройденных этапов внезапно обернулся новым, незнакомым испытанием, к которому ни тир, ни манеж, ни фехтовальная дорожка не готовили ни капли.

Вечером на тренировке у Крюкова, между сериями бегового интервала, я рассказал о собеседовании. Крюков, устанавливавший секундомер заново, хмыкнул с той иронией, что успела стать привычной за последние месяцы бюрократических хождений.

– Экзамен по истории коммунистического движения Канады, значит, – сказал он. – Ну что, готов рассказать про франко‑канадский вопрос?

– Понятия не имею, что там за вопрос.

– Вот и я не имею, – Крюков пожал плечами. – Но раз спрашивают, значит, кто‑то когда‑то решил, что без этого знания советский спортсмен опозорит родину на трибунах Монреаля. Логика неисповедима, как и весь остальной путь твоих документов.

В среду, накануне собеседования, Никитин привез из Пензы отпечатанную на машинке справку о международном положении, раздобыл через знакомого лектора общества «Знание», читавшего политинформации при облспорткомитете. Справка на трех страницах, с датами, фамилиями канадских политиков, кратким изложением истории олимпийского движения и текущего состояния советско‑канадских отношений.

– Прочти дважды, – сказал он, вручая листы. – Не зубри дословно, просто пойми общую канву. На таких собеседованиях цель не поймать на незнании конкретной даты, они хотят убедиться, что человек в целом понимает, куда едет и зачем. Отвечай спокойно, без запинок, без излишней уверенности, золотую середину найти несложно, если не паниковать.

Собеседование в горкоме прошло в присутствии трех человек, Валентины Игнатьевны и двух незнакомых мужчин в одинаковых серых костюмах, представившихся коротко, по фамилии, без должности, что само по себе говорило о принадлежности к ведомству, название которого не принято афишировать в подобных кабинетах.

Вопросы касались истории Олимпийских игр, роли СССР в олимпийском движении, отношения к канадскому правительству на текущий момент, общих сведений о стране, климат, население, официальные языки. Я ответил на большинство ровно, по справке Никитина, запнулся только на вопросе про франко‑канадское движение в Квебеке.

Я о таком прежде не слышал вовсе, но выкрутился общей фразой о многонациональном составе населения страны, что удовлетворило комиссию, судя по отсутствию дальнейших уточняющих вопросов.

– Достаточно, – сказала Валентина Игнатьевна, делая пометку в протоколе. – Собеседование пройдено удовлетворительно. Документы направляются в райком партии на утверждение выездного дела.

Вторым этапом оказался райком партии, не потому что я состоял в партии, а потому что процедура для выездов особой значимости требовала утверждения именно на этом уровне, независимо от партийной принадлежности самого выезжающего. Так объяснил секретарь райкома по идеологии, невысокий мужчина с усталым лицом человека, разбирающего десятки подобных дел одновременно.

Заседание комиссии по выездным делам назначили на конец февраля, коллегиальное, не персональное собеседование. Туда вызывали сразу нескольких кандидатов на разные международные поездки, от делегатов молодежных фестивалей до тренеров, сопровождающих спортивные сборные.

Я сидел в приемной битый час, дожидаясь очереди, разглядывая остальных вызванных. Молодую женщину с папкой документов на поездку в Болгарию по линии профсоюза, пожилого инженера, оформлявшего командировку на завод в ГДР, студента с гитарным чехлом, судя по разговору с секретаршей, участника фестиваля молодежи.

Когда меня вызвали, я зашел в зал заседаний. Встал перед длинным столом, за которым сидело человек семь, среди них узнал только секретаря по идеологии да ту самую Валентину Игнатьевну из горкома, приехавшую специально засвидетельствовать положительный итог прошлого собеседования.

– Товарищ Громов, – начал председательствующий, мужчина в летах, судя по орденским планкам на пиджаке – фронтовик, – комиссия ознакомлена с вашим личным делом. Спортивные результаты впечатляют, характеристики положительные. Есть, однако, вопрос процедурного характера.

– Слушаю.

– В личном деле указано, что до тысяча девятьсот семьдесят третьего года вы проживали в деревне Громовка, откуда переведены в пензенское училище по направлению спортивной школы. Вопрос комиссии, есть ли у вас родственники за рубежом либо в местах, требующих отдельной проверки по линии режима?

Я ответил отрицательно, что было чистой правдой. Мать у меня в Громовке, никаких заграничных родственников, обычная деревенская родословная, какую только можно вообразить в тех местах.

– Хорошо, – кивнул председательствующий, сверился с бумагой. – Второй вопрос, характеристика от комсомольской организации ПТУ содержит формулировку об активном участии в общественной жизни, но нет отдельного упоминания об участии в политических мероприятиях за последний год, поскольку основное время занимали спортивные сборы. Комиссия хотела бы уточнить степень политической подготовленности.

Никитин, сидевший позади, среди немногочисленных сопровождающих, не мог вмешаться в заседание напрямую, но по легкому движению головы дал понять, держись справки, что готовили вместе, отвечай спокойно.

Я ответил о посещении политинформаций при возможности, о работе в стенгазете весной, о собеседовании в горкоме, пройденном неделей ранее. Председательствующий кивнул, обменялся коротким взглядом с одним из мужчин в сером костюме, сидевшим с краю стола.

– Комиссия удовлетворена, – произнес наконец председательствующий. – Выездное дело утверждается, документы направляются в областной ОВИР для дальнейшего оформления. Учитывая специфику спортивной поездки, участие в составе олимпийской делегации, процедура пойдет по ускоренному каналу через республиканский спорткомитет, минуя общий порядок для туристических выездов.

Я вышел из здания райкома вместе с Никитиным, на улице стоял конец февраля. Снег на тротуарах ноздреватый, серый от городской копоти, воздух влажный и предвесенний.

– Ускоренный канал, – повторил Никитин с той же интонацией, с какой цитировал прежде формулировки из писем федерации. – Знаешь, что это означает на практике?

– Нет, а что?

– Это означает, что вместо трех месяцев ожидания мы получим ответ за полтора. Быстро по меркам системы, но все равно не завтра. Загранпаспорт оформят через областное управление. Комсомольский билет и внутренний паспорт сдашь перед самым выездом, под расписку, вернут по возвращении. Валюту на карманные расходы выдадут перед посадкой в самолет, немного, но хватит на сувениры, если время останется.

– А если комиссия в Москве откажет уже после всего этого?

Никитин остановился, посмотрел прямо, тем взглядом, каким смотрел перед каждым серьезным разговором за все эти годы.

– Тогда это будет конец, – сказал он без обиняков. – Такое тоже случается, система непредсказуема даже на финальном этапе. Но пока документы идут, у нас есть работа поважнее переживаний, впереди еще несколько месяцев тренировок, форму нужно держать так, будто решение уже принято положительно. Если откажут, будет э обидно, но не смертельно, ты и так войдешь в историю пензенского спорта как самый молодой мастер спорта в резерве олимпийской сборной. Если дадут добро, будешь готов выйти на замену без сучка и задоринки, а не разгонять форму в последнюю неделю перед вылетом.

Дошли до трамвайной остановки молча, дальше ехали в сторону ДЮСШ, где через час начиналась вечерняя тренировка у Льва Борисовича. Обычная, будничная, единственная часть всей этой истории, где результат зависел от собственной руки, а не от подписи очередного чиновника за очередным столом.

В марте, когда основные бюрократические препоны остались позади, а окончательное решение из Москвы еще не пришло. Никитин перестроил план тренировок в последний раз перед возможным отъездом.

Если решение окажется положительным, времени на подготовку останется совсем немного, значит форму нужно доводить сейчас, не дожидаясь официальной бумаги.

– Готовимся так, будто едем, – сказал он на общем построении в кабинете облспорткомитета, куда вызвал заодно и Крюкова, приехавшего из Сердобска специально для этого разговора. – Пришлют отказ, не беда, время на тренировках не потеряно зря. Если будет согласие, не будем терять недели на раскачку.

Первым пунктом значилась расширенная медицинская комиссия. Не обычный осмотр перед стартом, какой проходили десятки раз, а углубленное обследование для международной поездки, назначенное в областном врачебно‑физкультурном диспансере.

Врач, тот же, что вел карту с самого начала занятий пятиборьем, теперь заполнял отдельный бланк, куда более подробный обычного. Кардиограмма, флюорография, анализы крови, проверка зрения и слуха, дополнительная справка о перенесенных заболеваниях за последние пять лет с точными датами.

– Для выезда за рубеж требования строже, – пояснил врач, разглядывая кардиограмму на свет. – Комиссия должна быть уверена, что за границей с делегацией не случится непредвиденной болезни, за лечение которой потом отвечать перед вышестоящими инстанциями. Крепкое сердце, чистые легкие, по всем показателям подходишь, задержки не будет.

Заполненный бланк отправили тем же вечером спецпочтой в Москву, в медицинскую комиссию союзной федерации, для приобщения к общему делу кандидата.

Через неделю мне пришло извещение явиться в Москву, в контору спортивного общества «Труд», для примерки парадной формы делегации. Процедура, о которой прежде и не подозревал, полагая, что форма выдается по стандартному размеру со склада.

В примерочной комнате при конторе, тесном помещении с зеркалами по трем стенам, портной, пожилой мужчина с сантиметровой лентой на шее, обмерял мне плечи, длину рукавов, объем груди, делая пометки мелом прямо на ткани заготовки.

– Парадный комплект, – объяснял он, продолжая замеры, – куртка, брюки, рубашка, галстук с олимпийской символикой. Часть шьют здесь, часть партии отшивают за рубежом, потом подгоняют под размер уже на месте. Международная пресса фотографирует делегацию на открытии Игр, форма должна сидеть как влитая, иначе не оберешься замечаний сверху.

– А тренировочный костюм?

– Тренировочный отдельно, тот попроще, стандартных размеров хватает почти всем. Парадный другое дело, тут к каждому участнику индивидуальный подход.

Никитин, ожидавший в соседней комнате, поинтересовался после примерки, во сколько обошлась казне вся эта церемония.

– Не считал, – ответил портной равнодушно, привыкший, видимо, к подобным вопросам от сопровождающих тренеров. – Государственные расходы, не мое дело считать.

Параллельно с примеркой формы мне назначили короткий курс английского языка. Не полноценное обучение, а ускоренный разговорник для спортсменов, три занятия по два часа с преподавателем при обществе «Труд», женщиной средних лет, преподававшей английский в институте иностранных языков по основной специальности.

– Полноценно выучить язык за такой срок невозможно, – честно предупредила она на первом занятии, – но базовые фразы для общения с иностранными журналистами, судьями и обслуживающим персоналом Олимпийской деревни необходимы всем членам делегации, даже запасным.

Я заучивал простые конструкции, приветствие, представление себя и страны, ответы на дежурные вопросы о самочувствии и подготовке, отказ от комментариев на неудобные темы одной универсальной фразой: «Об этом лучше спросить у руководителя делегации».

– Эта фраза, – заметила преподавательница с легкой иронией, – самая важная из всего курса. Запомните ее лучше остальных.

Последним и самым долгим пунктом подготовки оказался инструктаж по поведению за границей. Целый день в актовом зале спорткомитета РСФСР, куда собрали разом кандидатов и запасных нескольких олимпийских дисциплин, от гимнастики до легкой атлетики.

Инструктаж вел человек в штатском костюме, представившийся коротко, без уточнения ведомства, хотя по манере говорить, по паузам между фразами, по общей манере контролировать внимание зала легко угадывалась принадлежность к органам, обеспечивающим безопасность советских делегаций за рубежом.

– Товарищи, – начал он, – вы едете представлять страну на международной арене, где за каждым вашим шагом будет наблюдать не только спортивная общественность, но и представители буржуазной прессы, заинтересованные в любом поводе опорочить советский спорт и советский образ жизни. Поэтому правила поведения обязательны для неукоснительного соблюдения.

Дальше следовал перечень. Не покидать расположение делегации в одиночку, не вступать в разговоры с незнакомыми лицами без крайней необходимости. Все контакты с иностранными журналистами согласовывать с руководителем делегации заранее, не принимать подарков от посторонних людей, не обсуждать внутреннюю политику страны с кем бы то ни было, включая соотечественников из других социалистических государств.

– Отдельно, – продолжил инструктор, – о финансовой дисциплине. Валюта выдается ограниченно, расходуется строго по назначению, все покупки сверх выданной суммы запрещены категорически. Попытки приобрести или обменять валюту у частных лиц, минуя официальные пункты, будут расцениваться как серьезное нарушение с соответствующими последствиями по возвращении на родину.

Сидевший рядом гимнаст из Ленинграда, судя по возрасту уже опытный участник международных стартов, шепнул тихо, не поворачивая головы:

– Каждый раз одно и то же говорят. Как будто в первый раз едем.

– А вы часто ездите?

– Третий выезд у меня. Слово в слово повторяют инструктаж, я уже наизусть знаю.

После общей части инструктажа нас развели по группам для отдельного разговора с прикрепленным к каждой дисциплине сопровождающим, тем самым человеком, что должен был находиться при делегации все время пребывания в Монреале, следя одновременно за организационными вопросами и общей дисциплиной группы.

Вечером того же дня, уже в поезде обратно в Пензу, Никитин, сидевший напротив у окна, впервые за долгое время выглядел не сухо‑деловым, а как будто уставшим. Будто все эти переживания накапливались в нем не за один день, а за месяцы хождения по инстанциям.

– Знаешь, что я тебе скажу, – произнес он, глядя на мелькающие за окном подмосковные огни. – Спортивная часть подготовки у меня всегда была понятной. Тренировка, результат, протокол, все на своих местах, логика простая и честная. А вот эта часть, – он кивнул куда‑то в сторону, будто имея в виду весь пройденный за последний месяц бюрократический путь, – эта часть меня утомляет больше, чем любые пять видов программы разом.

– Зато сейчас почти все позади.

– Почти, – согласился Никитин, – осталось дождаться финального решения. Документы поданы, форма подогнана, комиссии пройдены, инструктаж получен. Дальше только ждать письма с уведомлением.

За окном темнело, поезд шел ровным ходом через ночные поля, огни редких деревень мелькали и пропадали в темноте, оставляя после себя только стук колес да негромкий разговор соседей по плацкартному отсеку, обсуждающих что‑то свое. Мы вышли в пензенском вокзале под утро, когда небо только начинало сереть над крышами привокзальных построек.

Разошлись у выхода на площадь, Никитин домой, на Карла Маркса, я в общежитие на Кирова, договорившись встретиться днем, для разбора дальнейшего расписания тренировок.

День прошел обычно в тренировках. К вечеру, как и договаривались, отправился в облспорткомитет, ожидая застать Никитина за очередной сверкой протоколов и планов.

В коридоре второго этажа было непривычно тихо. У двери кабинета номер двадцать четыре толпилось несколько человек.

Лев Борисович, стоявший неподвижно, лицом к стене, будто разглядывал что‑то на штукатурке. Захаров, тренер по стрельбе, с шапкой в руках. Секретарша облспорткомитета, прижимающая платок к глазам.

Никто не произнес ни слова, когда я подошел ближе. Лев Борисович обернулся первым, посмотрел долгим, тяжелым взглядом, каким прежде никогда не смотрел, ни после побед, ни после поражений на дорожке.

– Леша, – сказал он тихо и голос у него сорвался в конце. – Ночью. Дома. Сердце снова. Скорая приехала, но уже поздно было.

Дверь кабинета была приоткрыта. За столом, там, где всегда сидел Никитин с кипой протоколов, теперь стояли двое незнакомых мужчин в темных пальто.

Они тихо переговариваясь между собой. На краю стола, аккуратно сложенная, лежала та самая папка с планом моей поездки на Олимпиаду, которую Никитин впервые показал мне во время наших первых встреч.

Самого Никитина нигде не было.

Глава 17Прощание

Комиссию по организации похорон облспорткомитет собрал уже во вторник, на следующий день после того, как рабочий кабинет номер двадцать четыре опустел. Так распорядился председатель комитета, объяснив секретарше коротко.

Никитин заслуженный тренер РСФСР, участник войны, воспитавший не один десяток спортсменов союзного уровня, хоронить нужно как положено, с почестями, а не наспех.

Гражданскую панихиду назначили на четверг, в актовом зале спорткомитета, том самом, где меньше года назад читали протокол Подольска и вручали грамоты за первое место на первенстве СССР. Теперь зал выглядел иначе.

Стулья сдвинуты к стенам, посередине постамент, задрапированный красной тканью, венки вдоль обеих сторон, разложенные по инструкции, какую соблюдали, видно, во всех подобных случаях по всей стране. Сначала от коллектива, потом от воспитанников, потом личные, от родных и близких друзей.

Я пришел к девяти утра, за час до начала, вместе с Львом Борисовичем. Тот заехал за мной на общежитие, на своем стареньком «Москвиче», всю дорогу молчал. Только один раз, притормаживая у светофора, произнес негромко: «Держись, Леша. Сегодня трудный день, но его нужно пройти достойно, как он бы этого хотел».

В зале уже суетились работники комитета. Расставляли стулья, проверяли микрофон для траурного митинга, кто‑то из хозяйственной части раскладывал на отдельном столике орденские подушечки с наградами покойного, среди которых узнал орден Красной Звезды и несколько медалей. О них я прежде никогда не расспрашивал, зная лишь общий факт фронтового прошлого тренера, потерявшего руку где‑то на войне, но не подробности.

Гроб внесли в половине десятого, установили на постамент, лицом к залу. Мать Никитина, невысокая пожилая женщина в темном платке, села в первом ряду, рядом с ней несколько родственников, приехавших, судя по разговору, из‑под Тамбова, откуда родом был сам Никитин.

К десяти зал заполнился до отказа, пришли тренеры со всей области, судьи, знакомые по многочисленным стартам люди, воспитанники разных лет. Начиная от седовласых мужчин под пятьдесят, что тренировались у Никитина еще молодыми, и заканчивая совсем юными разрядниками из младших групп ДЮСШ, приведенными специально, чтобы отдать последнюю дань уважения человеку, стоявшему у истоков областного пятиборья.

Захаров стоял у самого постамента, в парадном костюме с орденскими планками, каких прежде на нем не видел. Оказывается, он тоже воевал, только никогда об этом не упоминал на тренировках. Считал, видимо, что стрельба по мишеням и стрельба на фронте вещи слишком разные, чтобы смешивать одно с другим в разговорах с юниорами.

Траурный митинг открыл председатель облспорткомитета, поднявшись к микрофону с листком в руках. Хотя, судя по тому, как он держал бумагу, не заглядывая в нее, слова давно знал наизусть, произносил их не в первый раз за карьеру подобных прощаний.

– Товарищи, – начал он, и голос его разнесся по притихшему залу через колонки, установленные по углам, – сегодня мы прощаемся с человеком, отдавшим спорту тридцать с лишним лет жизни. Виктор Семенович Никитин прошел войну, потерял руку в боях под Курском, но не сломался, не отступил от главного дела своей жизни, воспитания молодежи через спорт.

Дальше следовали обычные для подобной речи фразы про заслуги перед советским физкультурным движением, про десятки воспитанников, вышедших на союзный уровень, про личный вклад в развитие современного пятиборья в области. Я слушал вполуха, взгляд то и дело возвращался к гробу, к неподвижному, чужому уже лицу человека, читавшего вслух письмо из облспорткомитета год назад под настольной лампой с зеленым абажуром, тем самым голосом, каким читают сводку погоды.

После председателя выступил Захаров, коротко, по‑военному сухо, сказав только, что фронтовое братство не заканчивается со смертью одного из своих, а продолжается в тех, кого этот человек успел воспитать. Потом слово взял Лев Борисович.

Единственный, кто говорил не по бумаге, а прямо, глядя в зал, о том, как Никитин умел разглядеть в обычном деревенском мальчишке будущего мастера спорта, о его методичности, о том, что план на месяц вперед он расписывал всегда, даже не подозревая, что однажды не сможет довести этот план до конца сам.

Когда очередь дошла до воспитанников, вперед вытолкнули меня. Не спрашивая заранее, просто кто‑то из организаторов панихиды взял под локоть и подвел к микрофону. Будто это разумелось само собой, раз именно моя фамилия чаще прочих звучала в последний год на трибунах и в протоколах.

Я стоял у микрофона несколько долгих секунд, не находя слов. Не от растерянности перед залом, а оттого, что все заготовленные внутри фразы вдруг показались мелкими, недостаточными для того, что нужно было сказать.

– Виктор Семенович научил меня не только пятиборью, – сказал я наконец, стараясь говорить ровно, как учил сам Никитин держать голос в любой ситуации. – Он научил меня работать по плану, доводить дело до конца, даже когда трудно. Я буду тренироваться так, как он меня учил. Спасибо ему за это.

Отошел от микрофона, чувствуя на себе взгляды всего зала, среди которых особенно тяжелым показался взгляд матери Никитина, кивнувшей едва заметно, будто одобряя сказанное.

После панихиды траурная процессия выстроилась у крыльца комитета. Катафалк впереди, за ним автобус для родственников и ближайших сослуживцев, дальше вереница легковых машин, среди которых узнал старенький «Москвич» Льва Борисовича, служебную «Волгу» председателя комитета, несколько частных машин тренеров.

У ворот кладбища, как и положено по заведенному в подобных случаях порядку, уже дожидался небольшой духовой оркестр. Трое музыкантов в потертых форменных кителях, что играли, пока гроб несли через центральную аллею к вырытой заранее могиле.