Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 49 страниц)

Лев Борисович у бровки кивнул без слов, одним движением головы.

Дальше в группе пошло легче и веселее. Шпага, год назад топившая меня, теперь играла в руке.

Я брал соперников по одному, разными приемами, не повторяясь, где уколом в руку на подготовке, а где провалом и встречей с закрытием. Иногда батманом с переводом или вторым намерением.

Открывал нарочно линию, вызывал чужую атаку на себя и брал ее на контртемп, закрываясь от двойного укола. Из четырех боев до встречи с ленинградцем я выиграл все, отдав суммарно только четыре укола.

И вот наконец против меня встал Соловьев. Ленинградец из «Зенита», шпажист, с высоким рейтингом.

Пятый бой в моей группе.

Он вышел на дорожку иначе, чем остальные. Без суеты и возни с разведкой.

Встал в низкую шпажную стойку, вытянул руку с клинком, гарду выставил вперед, прикрыл кисть колоколом. Острие смотрело мне в перчатку, в ближайшую цель.

Так стоят те, кого обучили шпажисты, а не пятиборцы‑универсалы. Это была та же манера, что год назад я наблюдал у свердловского Кузьмина, которому я тогда проиграл. Только сейчас эта стойка лучше, чище и опаснее.

– На дорожке готовы? Бой.

Соловьев не пошел первым. Я тоже выжидал припоминая напутствие тренера о терпении.

Мы стояли на дистанции, клинки на весу, острие к острию, прощупывая друг друга мелкими движениями кисти. Это была игра клинком, разведка без сближения, как два дуэлянта у Дюма прощупывают друг друга первыми касаниями, прежде чем ринуться вперед. Кто первый раскроется, тот и проиграет темп.

Я сделал ложное движение острием вниз, кидая приглашение на открытую верхнюю линию. Соловьев не клюнул.

Опытный, не поддался на дешевую провокацию, остался в стойке.

Тогда я качнул дистанцию, сделал шаг вперед, затем полшага назад, проверяя его реакцию на сближение. Соловьев на мой шаг вперед тут же уколол в руку, коротко, на опережение.

Он держал острие на моей кисти и пытался уколоть, едва я вошел в зону. Я успел закрыться гардой, его укол ушел в мой колокол, лампочка не зажглась. Но я понял, что он ждет меня на сближении, у него хорошо поставлен укол в руку на входе.

Затем он все‑таки взял первый укол. Я пошел в атаку с финтом, обозначил в плечо, чтобы вызвать его защиту и перевести вниз.

Соловьев не повелся на финт, не дернул защиту вверх. Вместо этого он на моем финте, пока моя рука была вытянута в обозначении, уколол меня в предплечье.

Точно и чисто, в момент, когда я раскрылся для перевода. Зажглась его лампочка.

– Туше Соловьеву. Ноль‑один.

Лев Борисович у бровки не шевельнулся. Я вернулся на исходную.

Соловьев брал тем же, чем брал меня Кузьмин год назад, встречным уколом в руку на моей подготовке. Только год назад я не знал, что с этим делать и сыпался. Теперь знал.

Я перестроил рисунок. Перестал давать ему длинную подготовку, на которой он меня встречал.

Стал работать короче, без замаха, и главное, закрывал руку в каждом движении, не оставлять кисть открытой ни на мгновение. Второй обмен я построил так, пошел коротким батманом по его клинку, сбил его острие с моей кисти, на которую оно нацелено.

И в тот же темп, не давая ему вернуть линию, уколол в его открывшуюся при батмане руку. Мой батман выбил его защиту, укол прошел. Зажглась моя лампочка.

– Туше Громову. Один‑один.

Зал чуть зашевелился, у соседних дорожек кто‑то обернулся на наш бой.

Соловьев кивнул сам себе под маской, снова перестроился. Пошел в атаку первым, длинным выпадом в полную руку, в корпус, мощно, растягиваясь в стремительную тонкую дугу.

Я не стал принимать выпад защитой и не стал контратаковать, а поймал бы двойной укол. Я сделал то, что изучал в прошлом году: отступил на полтемпа, разорвал дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не достало корпус.

Дал выпаду провалиться в пустоту, и на возврате его руки, когда он закрывался обратно в стойку и кисть его шла назад открытой, уколол его в предплечье с закрытием. Провал атаки и встреча, мой коронный прием на рапире, перенесенный на шпагу, с обязательным закрытием от двойного. Чистая атака.

– Туше Громову. Два‑один.

Соловьев опустил клинок на секунду и поправил маску. Я видел через сетку, что он внимательно рассматривал меня.

Тот Громов, к которому он привык по прошлогоднему протоколу, был максимум бронзовым призером с неуверенной шпагой. Сейчас я вел бой на равных, снимал его коронные уколы и брал своими.

Четвертый укол вышел самым долгим. Мы кружили по дорожке, обмениваясь финтами и батманами, клинки звенели в коротких касаниях.

Оба мы не раскрывались, ждали чужой ошибки. Это была чистая дуэль на терпение, кто первый потеряет дистанцию или раскроет линию.

Зрители у соседних дорожек уже стояли с раскрытыми ртами, смотрели наш бой, забыв про свои. Соловьев рискнул первым, сделал резкий бросок вперед, атака стрелой, всем телом, на укол в корпус.

Я не успевал отступить на такой скорости, и даже не пытался. Я встретил его контратакой с оппозицией.

Вытянул руку ему навстречу, в его атаку, уколом в корпус и одновременно гардой и сильной частью клинка отвел его острие в сторону от себя. Его клинок ушел мимо моего плеча, острие шпаги вошло ему в нагрудник. Одна лампочка и моя.

– Туше Громову. Три‑один.

Зал отозвался негромкими хлопками с соседних дорожек, где собрались смотреть нашу схватку.

На пятом уколе Соловьев, ведя три‑один не в свою пользу, пошел ва‑банк. Он понимал, что проигрывает по очкам и рискнул.

Длинная атака с двумя финтами, сложная, многоступенчатая, прямо по учебнику ленинградской школы, красивая, как фраза из фехтовального учебника. Финт в плечо, финт в руку, перевод в бок.

Сразу три обманных движения, чтобы запутать мою защиту. Год назад такая комбинация меня бы и впрямь запутала.

Но я не ловил его финты защитой, не реагировал на обманы, держал клинок и дистанцию, ждал реального удара. Когда после двух финтов он пошел в настоящий перевод в бок, его рука была уже вытянута до предела, кисть открыта на излете комбинации

Тогда я уколол его в эту открытую кисть, в самом конце его красивой фразы, оборвав ее на последнем слоге. Закрылся гардой.

Его перевод не дошел. Вспыхнула моя лампочка.

– Туше Громову. Четыре‑один. – Пауза. – Бой за Громовым. Пять… – судья поправился, глянув на счет, – четыре‑один, бой окончен по уколам.

Я снял маску. Лицо мокрое, дыхание частое.

Соловьев тоже сорвал маску, раскрасневшийся, тяжело дышащий. Подошел и протянул руку.

– Я тебя видел в прошлом году в протоколе, ты бронзу взял с фехтованием в нижней трети, – сказал он. – Откуда у тебя за год такая шпага? Это не как у пятиборцев. Ты как настоящий фехтовальщик.

– Много работал.

– Работал. – Соловьев усмехнулся, не поверив в простой ответ, как и многие другие до него. – За год с нижней трети до такого уровня не наработаешь. Ну да ладно. – Он мотнул головой. – В финале, если выйдем оба, посмотрим еще раз.

Группу я выиграл начисто, пять побед из пяти, лучший результат в группе. По числу нанесенных уколов один из лучших на всем первенстве. Из нижней трети, где я болтался год назад, я вылетел наверх.

В финальную часть, на выбывание, я попал одним из самых лучших. Первый бой сетки взял уверенно, с незнакомым ростовчанином пять‑два.

Во втором одолел москвича из «Динамо», пять‑три, эта схватка получилась тяжелее, но я ее взял. И в полуфинальной части сетки мне выпал Голубев.

Тот самый Голубев, горьковский, местный боец, шпажист, год назад взявший серебро. На своих трибунах, при поддержке своих зрителей.

Мы встали на дорожку и зал загудел, болея за него.

– На дорожке готовы? Бой начали.

Голубев знал меня по зональным соревнованиям и по прошлогоднему турниру. Знал мой провал атаки и контратаку в темп.

Он готовился к этому. К моей нынешней форме, выросшей за год, он готов не был, как и все, он не думал, что я так неприятно изменюсь.

Бой пошел жаркий, на равных, укол в укол. Голубев настоящий шпажист, это тебе не Соловьев.

Он был посильнее, тем более это дома, при поддержке зала, поэтому бился злее. Он взял первый укол длинной атакой в руку, поймав меня на сближении.

Я ответил вторым намерением, открыл линию, вызвал его атаку и снял на контртемпе с закрытием. Один‑один.

Он взял второй на размене, рискнув на двойной укол, который ему был выгоден как догоняющему. Я выровнял провалом и встречей. Два‑два.

Зал кипел. Горьковские трибуны гудели за Голубева, свистели и улюлюкали.

На третьем уколе мой соперник пошел в свою лучшую атаку, стрелой, броском, как Соловьев, только быстрее и злее. Я встретил его контратакой с оппозицией, отведя клинок, но он в последний миг сменил линию.

Обвел мою оппозицию и достал меня в плечо, одновременно поймав мой укол в руку.

– Двойной туше. Громов и Голубев по уколу. Три‑три.

На шпаге двойной идет обоим и это держало бой на краю провала. Тот кто возьмет следующие два укола, тот и пробьется в финал.

Четвертый укол. Голубев, наученный горьким опытом, не пошел больше в стрелу, я снимал ее контратакой.

Он выбрал терпеливое ожидание, начал играть клинком. Ждал моей атаки, чтобы взять на встречу, как Соловьев.

Мы кружили, прощупывали друг друга, зал затих в ожидании. Я не пошел на его терпение прямой атакой.

Сыграл его же оружием, открыл нарочно руку, приманкой, вызывая его укол на опережение, в котором он был мастер. Голубев клюнул на мою удочку, пошел в открытую кисть.

На его уколе, который я ждал и готовил, я убрал руку коротким движением кисти, выводя из‑под его острия и в тот же темп уколол его в вытянувшуюся при атаке руку, закрывшись гардой. Его острие проткнуло пустоту там, где только что была моя кисть. Вспыхнула моя лампочка.

– Туше Громову. Четыре‑три.

Зал ахнул и затих. Горьковские трибуны замолчали, их Голубев впервые за бой мог проиграть.

Пятый укол, решающий. Голубев понимал, что проигрывает.

Сделал то, что делают все в таком положении, пошел на риск, всем телом, последней атакой, броском стрелой в корпус. Ва‑банк, в надежде что его спасут свои трибуны и родной зал.

Длинный, отчаянный выпад, обычно он спасал его против всех, кроме меня нынешнего.

Я не отступил и не принял его на защиту. Я встретил его в темп, контратакой с оппозицией, точно так, как встречал стрелу Соловьева, но теперь увереннее и четче.

Вытянул руку в его атаку, уколом в корпус, сильной частью клинка с гардой отвел его острие в сторону, мимо себя. Его клинок ушел за мое плечо, в воздух. Мое острие вошло ему в нагрудник, в самый центр.

Снова зажглась лампочка в мою пользу.

– Туше Громову. Пять‑три. Бой окончен.

Я снял маску. Зал молчал секунду, не ожидавший, что приезжий неизвестный новичок возьмет их Голубева, потом отозвался хлопками, сдержанными, но честными. Бой был хорош, это все видели.

Голубев снял маску. Мокрый, тяжело дышащий и красный, с всклокоченными волосами. Подошел и подал руку.

– Год назад я обошел тебя в беге на семнадцать секунд, – сказал он. – На фехтовании ты мне тогда сотню очков отдал. Сейчас ты меня в фехтовании взял меня пять‑три и это у меня дома, на глазах моих же болельщиков. – Он покачал головой, тяжело отдуваясь. – Это какой‑то другой Громов приехал. Не тот, что в прошлом году.

– Да нет, все тот же. Только я все это время тяжело работал над собой.

– За год так невозможно наработать. – усмехнулся Голубев. – Ну, посмотрим что ты там наработал в беге. Он у тебя тоже был слабый. Если он у тебя остался такой же, я тебя в беге сделаю, как в прошлом году, и по сумме очков мы еще поборемся. Если же нет… – Он не договорил. – Ладно, посмотрим.

Он отошел к своему горьковскому тренеру.

В финале фехтования, в последнем бою сетки, меня ждал Терентьев. Москвич, из ЦСКА, двукратный чемпион республики, фаворит, прошедший катком свою половину сетки, также, как я свою.

Это уже последний бой фехтовального дня, вершина горы так сказать. После него уже пойдут остальные четыре дисциплины.

Терентьев снял маску на своей дорожке, посмотрел через зал в мою сторону, спокойно, оценивающе, совсем без превосходства или хвастовства.

Год назад он порвал меня на мелкие лоскутки. Теперь же видел, как я надрал задницу Голубеву на глазах его собственных болельщиков.

Лев Борисович подошел, пока я вытирал шею полотенцем.

– Соловьева ты взял, Голубева тоже, – сказал он негромко, но без обычной сдержанности, с сияющими глазами. – Год назад на этих дорожках ты был в нижней трети. Сегодня ты в финале фехтования первенства РСФСР, против двукратного чемпиона. – Он замолчал. – Как ни закончится твой поединок с Терентьевым, ты уже доказал, что шпага у тебя далеко не слабое место. Иди и сделай его, если сможешь. А не возьмешь, то отдашь чемпиону немного, не сотню очков, как год назад. Давай, вперед, Громов.

Я надел маску. Пошел через зал к финальной дорожке.

Терентьев как раз надевал свою маску. Аппарат электрофиксатора мигнул, проверяя контакт. Судья встал между нами и поднял руку.

Шпага лежала в руке как влитая, та самая, что год назад была для меня как проклятие.

– На дорожке готовы? Бой!

Глава 25Звон

– На дорожке готовы?

Я кивнул. Через зал, на финальной дорожке, на меня смотрел Терентьев. Он тоже кивнул.

– Бой.

Терентьев не пошел, как Голубев, броском, и не встал в глухую оборону, как Соловьев. Он повел бой иначе, спокойно, экономно, без единого лишнего движения.

Двукратный чемпион республики держался так, как и полагается победителю, которому не нужно ничего доказывать. Ровная стойка, клинок на весу, дистанция выверенная до сантиметра.

Он не суетился, не финтил впустую, не пробовал достать меня дешевыми приманками. Он просто стоял в идеальной дистанции и ждал, читая мои действия.

Первый укол он взял на чистой технике.

Я пошел в атаку, батманом по его клинку, чтобы выбить острие из линии и переводом в открывшийся сектор, чисто и вроде безупречно. Терентьев не стал ни закрываться, ни отступать.

Он сделал то, чего я не ждал от такой спокойной манеры. На моем батмане, в тот самый миг, когда мой клинок ударил по его и моя рука раскрывалась для перевода, он коротко убрал свое острие из‑под моего батмана.

Увел клинок, не дав по нему ударить и в освободившийся темп уколол меня в предплечье. Мой батман ударил в пустоту. Его острие нашло мою руку.

– Туше Терентьеву. Ноль‑один.

Зал отозвался хлопками, теперь зрители болели уже не за выбывшего Голубева, а за зрелище, за чистый укол мастера.

Лев Борисович у бровки не шевельнулся, но я знал, что он видит то же, что и я. Терентьев фехтует не как Голубев или Соловьев.

Те старались взять меня одним приемом, встречным уколом в руку. Терентьев читал каждое мое действие и отвечал не заготовкой, а точным ответом на конкретное движение.

Он уже понял что во мне мало осталось прошлогоднего Громова, он посмотрел мои сегодняшние схватки и учел мои навыки в реальном времени.

Я вернулся на исходную. Перестроился. Понял, что батман против него не пройдет, он уводит клинок из‑под удара.

Длинная подготовка тоже не годится, он ее читает. С Терентьевым надо действовать короче, без замаха, чтобы он не успел прочесть меня.

Второй обмен я построил коротко. Без батмана или финта, просто резкий короткий укол в его вооруженную руку, на опережение, с места, без подготовки.

Терентьев закрылся гардой, он держал кисть прикрытой колоколом, как настоящий шпажист. Мой укол ушел в его гарду, лампочка не зажглась.

Зато он на моем провалившемся уколе ответил снова, чисто в мое плечо.

Опять загорелась его лампочка.

– Туше Терентьеву. Ноль‑два.

Я проигрывал двукратному чемпиону два укола подряд, оба он взял не заготовкой, а простым и быстрым ответом на мое конкретное действие.

Зал гудел. Горьковские трибуны почуяли, что приезжий, снявший их Голубева, сам теперь сыплется против москвича.

Лев Борисович с бровки не мог подсказывать что мне делать на дорожке, но я поймал его взгляд через сетку маски в коротком перерыве между уколами. Он смотрел спокойно.

И этот спокойный взгляд подсказал мне то, что он вбивал в меня весь прошлый год. Не торопись, не паникуй, шпага любит терпеливых, кто рвется, тот ловит укол.

Поэтому я не поспешил отыгрывать. Рвануться на ноль‑два против чемпиона значит раскрыться и получить третий укол, потом четвертый и проиграть всухую.

Я сделал другое. Сбавил темп. Перестал атаковать вовсе.

На третий обмен я не пошел. Встал в дистанцию, держа клинок на весу и стал ждать, как это делал Терентьев. Перевел бой в его же игру.

Терпение, чтение противника и выжидание чужой ошибки. Раз он читает мои атаки, пусть теперь сам идет первым и раскроется.

Мы долго стояли. Зал затих, потом нетерпеливо зашумел, публика не любит, когда соперники долго не дерутся.

Судья кашлянул. Но я продолжал стоять, и Терентьев, ведущий два‑ноль, тоже не торопился. Ему незачем было рисковать, он берег счет.

Так не могло долго длиться. По правилам, если бойцы не действуют, судья останавливает поединок и штрафует их за пассивность. Кто‑то должен пойти первым.

Это сделал Терентьев, он вел, за пассивность судья записал бы предупреждение ему первому. Поэтому он решил добить меня, взять третий укол, пока инициатива у него.

Он пошел вперед коротким, экономным уколом в мою руку, своим же оружием, которым брал меня дважды.

И вот тут я его поймал.

Я ждал именно этого. Весь третий обмен стоял и ждал, когда он пойдет в мою руку.

Потому что дважды он брал меня встречным ответом на мою атаку, а сам в атаку еще не ходил. Его атаку я еще не видел.

Когда он наконец пошел коротким уколом в мою кисть, я убрал руку коротким движением, выводя ее из‑под его острия, и в тот же момент уколол его в вытянувшуюся руку, закрывшись гардой от его клинка.

Его острие проткнуло пустоту. Мое нашло его предплечье.

Наконец зажглась моя лампочка.

– Туше Громову. Один‑два.

Зал выдохнул и зашумел: приезжий отыграл укол у чемпиона.

Терентьев чуть качнул головой под маской. Мгновенно перестроился.

Он понял, что его коронный встречный укол я снял его же способом. Что я прочитал его манеру боя так же, как он разбирал мою.

Это перелом боя. Не в счете, тот все еще не в мою пользу.

Перелом в том, что я перестал быть для него читаемым. Я отыграл его темп, игру в терпение и теперь мы стояли в равной схватке на проницательность, ждали кто кого разберет точнее.

Четвертый обмен получился долгий. Мы оба не рвались вперед.

Прощупывали друг друга клинками, мелкими касаниями, острие к острию. Оба ждали чужой ошибки, знали, что первый раскрывшийся проиграет.

Зал гудел вокруг, у соседних дорожек, где уже закончились другие бои, зрители собрались смотреть наш финал. Весь зал следил за нашей дорожкой.

Звон клинков в коротких касаниях, тишина, снова звон. Дуэль двух фехтовальщиков, каждый из которых вроде бы прочитал другого.

Терентьев снова пошел вперед, не выдержав паузы, штраф за которую судья вот‑вот записал бы кому‑то из нас. Пошел длинной атакой в корпус, чисто, по‑чемпионски, растягиваясь в полном выпаде.

Я встретил его не голой контратакой, поймал бы двойной укол, а на двойном он остался бы вести, два‑один в его пользу по сумме обменов. Поэтому я встретил с оппозицией.

Вытянул руку в его атаку, уколом в корпус и сильной частью клинка с гардой отвел его острие в сторону. Его клинок ушел мимо моего плеча. Мое острие вошло ему в нагрудник.

– Туше Громову. Два‑два.

Зал взорвался. Горьковские трибуны, мгновение назад болевшие против приезжего, теперь шумели за меня, им понравилось то, что приезжий сравнял счет с чемпионом два‑два в финале.

Лев Борисович у бровки сжал кулаки держа их у бедер, я заметил краем глаза.

Счет равный. Кто возьмет следующие два укола, тот выиграет фехтование первенства РСФСР. Двукратный чемпион Терентьев и я, год назад получивший бронзу с огромным провалом.

Терентьев снова перестроился, он не повторял неудачный прием, как и я. Раз я отразил его длинную атаку оппозицией, он не пошел больше в длинную.

Он сыграл тоньше, сделал легкий финт, чтобы вызвать мою защиту и на моей реакции уколоть в открывшееся плечо. Но я не ловил его финт защитой, я держал клинок наготове, не реагировал на обман, ждал реального удара, как делал весь день со всеми.

Финт прошел вхолостую, я не дернулся. Терентьев, видя, что финт не сработал, на излете обманного движения, с уже вытянутой рукой, на секунду открыл в кисть. Я тут же уколол его в это место, в самом конце его несработавшего финта, закрывшись гардой.

– Туше Громову. Три‑два.

Зал гремел. Я впервые повел счет, три‑два против двукратного чемпиона.

Терентьев снял маску на секунду, вытер лоб тыльной стороной перчатки и надел обратно. Я видел через сетку, что он лихорадочно пересматривал весь бой, искал, чем меня взять, перебирал варианты.

Дважды он брал меня в начале на чтении моих атак. Я отыгрался, играя его же стилем и сняв его встречный укол, длинную атаку и финт. Он искал четвертый способ для атаки.

Наконец он решился. Пошел на то, чего еще не пробовал в этом бою.

На сближение с серией коротких уколов, частых, давящих, гоня меня по дорожке к задней линии. Это был не один аккуратный укол, а целая серия, шквал, чтобы я отступал и во время этого движения раскрылся.

Но я отступал, закрываясь, парируя его короткие уколы гардой и клинком, один за другим, пятясь к задней границе дорожки. За заднюю линию выходить нельзя.

Если уйду за нее, мне засчитают штрафной отход. Терентьев гнал меня туда, к границе, давя серией атак.

Я не дал оттеснить себя к линии в глухой обороне. На последнем его коротком уколе в серии, когда его рука была вытянута и он сам, увлекшись напором, чуть раскрыл кисть, я не стал отступать дальше.

Просто встал, принял его укол гардой, отбил и в тот же темп, не отходя, ответил уколом в его открытую руку. Контрответ после защиты, слитно, в один темп.

Тот самый прием, который я пытался перенести с рапиры на шпагу весь прошлый год. Его укол ушел в мою гарду. Мой нашел его предплечье.

Вспыхнула лампочка.

– Туше Громову. Четыре‑два.

Зрители на трибунах поднялись, глядя как приезжий новичок повел счет четыре‑два против двукратного чемпиона республики. У меня остался только один укол до победы в фехтовании первенства РСФСР.

Лев Борисович выпрямившись стоял у бровки, не шевелясь, я видел его напряженное лицо через зал, он не отрывал глаз от дорожки.

Терентьев в этот момент сделал то, что делают все в таком безнадежном положении, даже чемпионы. Он пошел ва‑банк.

Последний укол, все или ничего. Он понимал, что проигрывает, что четыре‑два почти не отыграть и рискнул всем.

Сделал бросок стрелой, атакой всем телом, отчаянно и мощно, всем корпусом вперед, в один последний выпад.

Я не отступил. Я встретил его так же, как встречал атаки Соловьева и броски Голубева.

Теперь, в решающей схватке финала, я сделал то, что отработал и раньше. Контратака с оппозицией. Рука навстречу его атаке, уколом в корпус, гарда и сильная часть клинка отводят его острие в сторону.

Его клинок ушел за мое плечо. Мое острие вошло ему в нагрудник, в центр груди.

– Туше Громову. Пять‑два. Бой окончен.

Зал взорвался аплодисментами. Приезжий из Пензы, год назад жалкий и побежденный, сейчас взял в финале фехтования двукратного чемпиона республики.

Я снял маску. Лицо мокрое, дыхание рвалось в горле, рука дрожала от напряжения последней схватки. Стоял на дорожке, опустив шпагу.

Терентьев тоже сорвал маску. Подошел через дорожку и протянул руку. Лицо у него было побагровевшее, мокрое, дыхание тяжелое, он бился всерьез, без пощады, и все‑таки проиграл.

– Я помню тебя с прошлого года, – сказал он, крепко пожимая мне руку. – Бронза, фехтование в нижней трети. Я тебя сегодня и не воспринимал всерьез, честно говоря. Думал, возьму, как в прошлом году, ничего особенного. – Он покачал головой, стараясь отрегулировать дыхание. – Ты меня прочитал, Громов. Я тебя дважды в начале взял, а ты перенял мою игру и забрал меня моим же стилем. Это не просто махание палками. Это очень высокий уровень.

– Я работал над этим последний год.

– За год так невозможно вырасти с нижней трети. – Терентьев усмехнулся, не поверив мне, как и все до него. – Но не мое дело, как ты это сделал. Я тебе сегодня отдал титул. – Он отпустил мою руку. – Только запомни, фехтование это только один вид из пяти остальных. Я двукратный чемпион не только за шпагу. Я тебя по сумме еще достану, посмотрим, как получится.

Я кивнул. Он отошел к московскому тренеру из ЦСКА.

Лев Борисович подошел, пока я вытирал шею полотенцем. Он не сдерживал эмоции, хотя и редко их показывал.

– Ты снял двукратного чемпиона России в финале фехтования! – выкрикнул он и хлопнул меня по плечу. – Год назад на этих дорожках ты был двадцать пятым из сорока восьми участников по фехтованию. Сегодня первый. Первый по фехтованию на первенстве. – Он помолчал, сияя глазами, в его голосе было то, чего я не слышал от него за два года. – Я ставил шпагу многим хорошим ребятам. Такого роста за год не видел ни у кого. Что бы ты мне ни говорил про твои методы, они работают, я знаю цену тому, что видел сегодня. Потом расскажешь мне, как ты это провернул. Ну все, иди к Никитину, он тебя ждет.

Тренер стоял у выхода из зала, в сером пиджаке, с папкой под мышкой. Он смотрел весь бой от начала до конца, не сходя с места.

Когда я подошел, он не сказал «молодец» или «поздравляю», он этого не говорил никогда. Он открыл блокнот, посмотрел в свои пометки, сделанные во время боя и только потом перевел взгляд на меня.

– Первый по фехтованию на республике, – сказал он. – Из третьего за год на первое место по дисциплине, против чемпиона страны среди юниоров. – Он закрыл блокнот.

Я кивнул.

– Терентьев сказал, что это еще не конец, он догонит меня по сумме очков. Фехтование только один вид из пяти.

– Терентьев прав. – Никитин тоже кивнул. – Фехтование ты выиграл, но первенство нет. Впереди другие дисциплины. У Терентьева все остальные дисциплины идут ровно, без провалов. По фехтованию ты забрал у него большой запас по очкам, но он будет отыгрывать на других дисциплинах, как ты год назад отыгрывал свою бронзу. И главное, бег. Голубев и Терентьев бегают сильно, он рассчитывают, что бег у тебя слабый, как и в прошлом году. – Он посмотрел на меня поверх очков. – Они не знают, что мы сделали с бегом. Это твой второй козырь после шпаги. Прибереги его. Не показывай раньше времени, как идешь, на разминке. Пусть думают, что у тебя прежний бег.

– Понял.

– Сейчас плавание, после обеда. Иди отдыхай, ешь, не крутись по залу, не остывай, но и не спеши. Голову остуди. Шпагу ты сегодня выиграл, забудь ее теперь. Думай о воде.

После фехтования был перерыв до плавания, целых три часа. Никитин увел меня из зала сразу, не дав задержаться на разговорах с другими участниками, не дав остыть на чужих поздравлениях и расспросах.

В столовой комплекса я съел положенный обед по талону, суп, отварное мясо с гречкой, компот, без спешки и перебора. Как и учил Никитин, перед нагрузкой не наедаться, но и не выходить на воду голодным.

Потом он отправил меня в номер, лечь на час, не спать, просто лежать с закрытыми глазами, переключая голову со шпаги на воду.

– Шпагу ты выиграл, – в который раз повторил он, стоя в дверях номера. – Сейчас она тебе мешает. Будешь весь обед прокручивать в голове, как снял Терентьева, придешь на воду с пустой головой, на сыгранном азарте. Я тебе который раз говорю, забудь шпагу. Думай про вход, гребок и повороты. В Горьком бассейн на пятьдесят метров, как в Кузнецке, один поворот, а не три. Прокрути в голове свой поворот, сделай его ровно, десять раз. Это и будет твой отдых.

Я лежал на койке час, прокручивая поворот, делая то самое, что завалил год назад в Кузнецке под нагрузкой, потеряв полсекунды. То есть делая то, что весь сезон ставил с Бородиным в большой воде.

Группировка за полметра до стенки, переворот через голову, стопы на кафель, толчок, выход стрелкой на два гребка под водой. Раз за разом, мысленно, как Харченко учил прокручивать выстрел перед серией.

Вскоре пришел Никитин и позвал меня на плавание.

Бассейн «Торпедо» был тот же, что и год назад. Пятьдесят метров, шесть дорожек, разметка пробковыми поплавками, электронное табло на торцевой стене с зелеными цифрами.

Кафель, хлорка, эхо под высоким потолком, влажный теплый воздух. Большая вода, на которой год назад я взял у Голубева полторы секунды на повороте, а Терентьеву отдал семь десятых на тяге.

Сто метров вольным стилем. Заплывы шли по составам, и нас троих, меня, Терентьева и Голубева снова свели в один заплыв, по высокому посеву после фехтования. По жребию я попал на третью дорожку, Терентьев на четвертую, рядом Голубев на вторую.

Я знал расклад в воде заранее, по опыту прошлого года. Терентьев сильнейший из нас троих в плавании, он крупнее, тяга мощнее, работает длинным гребком, год назад он выиграл у меня семь десятых секунд.

Голубев слабее в воде нас обоих. Моя сила техника и поворот, которым я добираю то, что недобираю физически.

После фехтования у меня был большой запас по очкам, я много отыграл по таблице. Никитин сказал коротко, пока я разминал плечи у стартовой тумбы:

– Терентьев в воде тебя обойдет, это его вид. Не лезь с ним в гонку на тяге, не выиграешь, только дыхалку собьешь перед остальными видами. Держись за ним, в его волне, как год назад, экономь силы. На повороте возьми свое, он у тебя чище. Отдай ему секунды, но не больше прошлогодних семи десятых. Голубева в воде обходи спокойно, он слабее. Твоя задача в плавании не выиграть вид, а не растерять фехтовальный запас. Удержать накопленное преимущество.

– Понял.

Я взошел на тумбу.