Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 49 страниц)

Леднев поднялся со скамьи, сделал два шага в сторону дальних дорожек, остановился, будто не решаясь подойти ближе без разрешения.

– Не отходи от дорожки, – донесся голос Тишина сзади. Резкий, короткий приказ, не допускающий обсуждения.

Леднев вернулся, сел обратно, но уже не постукивал пальцами, а сжал кулак и держал его неподвижно на колене, костяшки аж побелели от напряжения.

Гул в зале нарастал волнами, от дальней дорожки расходился кругами, задевая соседние площадки, где бои еще продолжались, но участники начинали сбиваться, отвлекаться, коситься в сторону источника непонятного волнения. Судья на четвертой дорожке остановил свой бой, поднял руку, что‑то сказал спортсменам, показывая на дальний угол зала.

Скопление людей вокруг судейского столика становилось все плотнее и выше судя по числу голов, поднимавшихся над общей массой.

Один из организаторов быстрым шагом прошел через зал к главному судейскому пункту у входа, неся что‑то в руках, завернутое в полотенце. Он держал этот сверток перед собой с осторожностью, он ведь нес вещественное доказательство, а не спортивный инвентарь.

Я не мог разглядеть лица людей у дальней дорожки, слишком далеко. Там уже успела собраться плотная толпа зрителей и судей.

По общему движению толпы, по тому, как расступались одни и напирали другие, стало ясно, что в центре этого сгустившегося внимания стоит один‑единственный человек, не двигаясь с места, будто прирос к дорожке.

Тишин прошел обратно от судейского столика личного зачета. Лицо его застыло в неподвижной, ничего не выражающей маске, он такую держал всегда, когда происходящее требовало полного самообладания, а не эмоций.

– Разминка перед четвертым боем через десять минут, – сказал он, не глядя ни на кого конкретно, голос ровный, будто в двадцати метрах от скамьи не происходило ничего необычного. – Готовься.

Но сам не двинулся с места, остался стоять рядом, глядя в ту же сторону, куда были обращены сейчас взгляды доброй половины зала. Там где над головами толпы у дальней дорожки поднялась рука одного из главных судей турнира с зажатым в кулаке предметом.

Слишком мелким предметом, чтобы разглядеть его с такого расстояния, но достаточно весомым, судя по тишине, вдруг накрывшей весь этот угол зала, чтобы решить исход не одного боя, а чего‑то гораздо большего.

Главный судья турнира поднялся на небольшое возвышение у центрального прохода, там, где обычно объявляли только счет и порядок дорожек, поднял руку, требуя тишины. Гул стих не сразу, прокатился по залу еще одной волной, потом начал оседать, притихать, пока не остался только звук вентиляции под потолком да редкое покашливание где‑то на дальних рядах.

Судья заговорил по‑английски, коротко, отрывисто, переводчица рядом с советской скамьей повторяла вполголоса, чуть отставая, будто сама не успевала осмыслить произносимое прежде, чем перевести его.

– Судейская коллегия объявляет о нарушении правил в ходе боя на дорожке шесть, командный турнир, – переводчица говорила ровно, но пальцы, сжимающие блокнот, побелели так же, как недавно костяшки у Леднева. – При осмотре оружия одного из участников обнаружено постороннее устройство, влияющее на работу электрофиксации.

По залу снова прошел гул, ниже прежнего, сдержаннее, тот особый звук, каким публика встречает не сенсацию, а подтверждение того, что уже витало в воздухе последние минуты.

– Устройство позволяло замыкать электрическую цепь аппарата без реального касания клинком, – продолжала переводчица, – что фиксировалось судейской машиной как засчитанный укол.

Тишин стоял неподвижно, сжав блокнот в опущенной руке. Взгляд устремлен куда‑то поверх голов, в сторону дальней дорожки, где уже было пусто. Только двое судей в форме организаторов складывали что‑то в металлический футляр, закрыли крышку защелкнули замок.

– Спортсмен дисквалифицирован пожизненно от участия в соревнованиях под эгидой Международной федерации современного пятиборья, – закончила переводчица, голос сорвался на последнем слове, будто фраза далась ей физически тяжело, как долгий подъем в гору. – Результаты команды по данной дисциплине аннулируются полностью.

Тишина после этих слов длилась несколько секунд, потом снова взорвалась гулом, но теперь другим, множественным, отдельными очагами разговоров, вспыхивавшими то тут, то там по всему залу, на разных языках. Каждая делегация обсуждала произошедшее по‑своему, но общий тон угадывался без перевода. Смесь потрясения и того особого возбуждения, с каким люди обсуждают чужую катастрофу, случившуюся у них на глазах.

Леднев сидел неподвижно, глядя в пол между ботинками, костяшки на сжатом кулаке так и не разжались. Он не произнес ни слова, только дышал тяжело, через нос, коротко, будто после долгого бега.

Тишин наконец пошевелился, закрыл блокнот и убрал под мышку. Обернулся к скамье.

– Собираемся. Возвращаемся в раздевалку.

Голос спокойный, без надрыва, но я почувствовал усилие, которое он предпринял, чтобы сдержать себя. Не позволяя лицу дрогнуть перед всей делегацией, журналистами, уже подбегающими к судейскому столику плотной группой с блокнотами и камерами наперевес.

В раздевалке было тихо, непривычно тихо после гула основного зала. Мы переодевались молча, каждый у своего шкафчика.

Слышался только звук расстегиваемых пуговиц, шорох снимаемой формы, больше ничего.

Шкафчик Онищенко стоял открытым, пустым, чехол с личной шпагой исчез. Наверное, изъят вместе с прочим снаряжением для дальнейшего разбирательства.

На дверце шкафчика осталась только забытая карточка с фамилией, приклеенная утром администратором делегации к жестяной табличке.

Тишин остановился у этого шкафчика на секунду дольше, чем требовалось, потом захлопнул дверцу, коротко и резко. Металлический звук эхом прошел по пустой раздевалке.

– Личный зачет продолжается по расписанию, – сказал он, не оборачиваясь ни к кому конкретно. – Четвертый бой через двадцать минут. Кто на дорожке, тот выходит и работает, как договаривались. Остальное сейчас не в нашей власти.

Леднев поднял голову, посмотрел на Тишина долгим, тяжелым взглядом.

– Аркадий Павлович, а команда?

– Команды больше нет, – сказал Тишин коротко, без всякой попытки смягчить сказанное. – По регламенту результаты по фехтованию аннулированы для всей тройки. Общий командный зачет мы больше не оспариваем. Личное первенство остается, только оно теперь имеет значение.

Он вышел из раздевалки, не дожидаясь ответа, оставив дверь приоткрытой. Из зала доносился по‑прежнему приглушенный, но не утихающий гул.

Леднев остался сидеть на скамье, глядя на закрытый шкафчик напротив, на забытую карточку с фамилией, приклеенную к жестяной табличке.

– Три года готовились командой, – сказал он, ни к кому не обращаясь, голос глухой, будто шел откуда‑то издалека. – Три года.

Я не ответил, застегивая форму для четвертого боя и чувствуя, как под пальцами дрожат непослушные пуговицы, застегивающиеся дольше обычного.

Через двадцать минут я вышел на дорожку против венгра, четвертого противника личного зачета, а Леднев все еще сидел на скамье и только потом заставил себя подняться.

Глава 23Продолжение

Венгр на дорожке оказался высоким, худощавым, с длинными руками, дававшими преимущество в дистанции, какого не было ни у шведа, ни у бразильца, ни у поляка. Держал клинок низко, почти у пояса, экономным, скупым движением, характерным для школы, где учат не тратить силы на лишний жест.

Судья поднял руку.

– На дорожке готовы? Бой.

Венгр не пошел сразу, остался стоять, изучая дистанцию, будто прикидывал расстояние линейкой. Я отступил на полшага сам, проверяя, последует ли противник, но тот не сдвинулся с места, продолжая держать клинок на низкой линии, спокойно, без суеты.

Первую минуту мы оба кружили по дорожке короткими приставными шагами, не сближаясь, обмениваясь редкими разведочными касаниями клинков, будто прощупывали друг друга через сталь, не глазами.

На исходе минуты венгр наконец пошел вперед, длинным, растянутым выпадом, использующим все преимущество своей руки, острие метило в плечо, туда, куда добраться коротким клинком было почти невозможно без встречного движения корпуса.

Я не стал ждать полного развития атаки, шагнул вбок, разрывая линию, острие прошло мимо в пустоту, в момент, когда венгр еще возвращал оружие в защитную позицию, довел собственный клинок коротким, экономным уколом в открывшийся бок.

– Туше.

Судья поднял счетчик на аппарате, единица легла на табло рядом с фамилией.

Второй укол дался тяжелее. Венгр перестроился, начал работать короче, ближе, стараясь лишить преимущества в дистанции, которое минуту назад сработало против него самого. Атаковал сериями, два‑три быстрых движения подряд, каждое следующее развивая из предыдущего, не давая опомниться между ними.

Я отступал, держа клинок в защите, чувствуя, как каждая новая серия все ближе подбирается к цели. На третьей серии не поймал момент, когда венгр слишком глубоко вложился в финт, приоткрыв верхнюю линию. Коротким уколом снизу вверх достал его под самую маску, в основание шеи, где нагрудник не полностью прикрывал тело.

– Туше.

Два‑ноль. Венгр отошел на исходную позицию, снял маску на секунду, вытер лоб предплечьем. Что‑то сказал сам себе по‑венгерски, коротко, зло, снова надел маску.

Третий обмен пошел иначе, венгр перестал полагаться на длину руки и серии. Перешел к финтам, коротким, обманным движениям кисти, надеясь сбить с толку расчетом, а не силой атаки.

Ложный выпад в грудь, перевод в бок, снова перевод, теперь в бедро.

Клинок я держал спокойно, следил не за острием, а за плечом противника, за тем едва заметным движением, которое всегда предшествует настоящей атаке, отличая ее от обманной. Как учил еще Лев Борисович много лет назад в зале ДЮСШ.

Плечо дрогнуло на третьем переводе, чуть раньше, чем должно было при обычном финте, и это опережение выдало настоящее намерение.

Я встретил его прямым уколом в грудь, коротким, без замаха. Тем самым приемом, которым когда‑то меня поразил Барышев, а потом сам применил против Котельникова в Кузнецке, много боев назад.

– Туше.

Три‑ноль. Венгр покачал головой, отошел к скамье своего тренера. Тот что‑то ему сказал коротко, показывая рукой на низкую стойку соперника, видимо, объясняя, где именно происходит потеря инициативы.

Четвертый укол венгр отыграл, изменив тактику полностью. Пошел на сближение резко, без разведки, лишая времени на анализ.

Атака вышла быстрой, почти безрассудной, клинок мелькнул слишком стремительно для полноценной защиты, укол пришелся в предплечье.

– Туше противнику. Три‑один.

Пятый обмен начался с паузы. Мы стояли неподвижно дольше обычного, венгр оценивал риск еще одной резкой атаки, помня, чем закончилась осторожная тактика в начале боя.

Я пошел первым, коротким шагом, обозначил атаку в открытую линию. Венгр среагировал классической защитой, отвел клинок в сторону, но ответ его вышел на долю секунды позже, чем требовалось.

В эту долю секунды я перевел острие в открывшуюся после защитного движения линию, коснулся груди прямым, почти незаметным движением кисти.

– Туше. Бой окончен. Четыре‑один.

Я снял маску, пожал руку венгру, тот кивнул сдержанно, без досады, как кивают достойному противнику после честного поражения.

Пятый бой личного зачета в тот день выпал против француза, невысокого, юркого, с непредсказуемой манерой держать дистанцию, то сокращая ее резко, то отступая на длину, недоступную для короткой атаки. Прошел этот бой труднее прежних, три на два, каждый укол через долгую разведку, череду ложных сближений, но в итоге счет снова оказался в мою пользу.

К концу дня, когда результаты личного зачета по фехтованию свели в общий протокол, оказалось, что среди участников, продолживших выступление после случившегося утром, я показал одну из лучших сумм побед за день, четыре из пяти боев, уступив только польскому фехтовальщику в третьей встрече.

Тишин у выхода из зала просмотрел итоговый протокол, коротко кивнул. Не сказал ни слова похвалы, только сделал пометку в блокноте.

Повел команду, теперь уже неполную, к автобусу, ожидавшему у входа в здание университета, где вечерний свет уже начинал клониться к закату над крышами чужого города.

Автобус до олимпийской деревни шел в тишине. Обычно после дня соревнований в салоне звучали разговоры, кто‑то разбирал протокол вслух, кто‑то травил байки, снимая напряжение прошедшего дня. Сегодня никто не проронил ни слова с самого выезда от университетского корпуса.

За окном сгущались сумерки, зажигались фонари вдоль проспекта. Витрины магазинов светились желтым сквозь стекло автобуса. Леднев сидел у окна, отвернувшись, смотрел на проплывающий мимо город, ни разу не повернул головы за всю дорогу.

У въезда в олимпийскую деревню, на контрольно‑пропускном пункте, охрана проверяла аккредитацию дольше обычного. Один из охранников, сверяя карточку с фотографией, вдруг посмотрел на форму с гербом СССР и что‑то сказал напарнику вполголоса, кивнув в сторону автобуса.

Тот кивнул в ответ, без враждебности, скорее с любопытством, каким смотрят на участников только что случившейся истории, уже облетевшей весь комплекс.

В коридоре у столовой навстречу попались двое борцов из советской делегации, притормозили, один хотел что‑то спросить, но, разглядев лица подходящих, передумал, просто кивнул и прошел мимо.

За ужином выбрали дальний угол зала, подальше от общего гула. Тишин ел молча, методично, не торопясь, будто через силу заставлял себя закончить порцию до конца, не оставляя ничего на тарелке.

Леднев к еде почти не притронулся. Сидел, катая вилкой кусок мяса по тарелке, не поднимая глаз.

– Аркадий Павлович, – сказал он наконец, не отрывая взгляда от тарелки. – А что теперь с ним будет?

Тишин отложил вилку, вытер губы салфеткой, не спеша, будто давая себе время сформулировать ответ так, чтобы не сказать лишнего.

– А дальше не наша забота, – сказал он. – Разбирательство пойдет по линии федерации и делегации. Нас с вами это касается постольку, поскольку мы потеряли команду. Об остальном узнаем, когда придет время, не раньше.

– Три года готовились командой, – повторил Леднев ту же фразу, что уже звучала днем в раздевалке, будто она застряла в горле и не находила выхода ни во что другое.

– Три года готовились каждый сам за себя, – поправил Тишин ровно, но с легким нажимом. – Команда это была надстройка над личным результатом, не наоборот. Личный у тебя остается. У Громова кстати тоже. Завтра стрельба, порядок дня прежний, расписание не меняется.

Леднев наконец поднял голову, посмотрел на Тишина долгим взглядом, в котором читалось не согласие, а лишь усталое признание того, что спорить сейчас бессмысленно.

После ужина в комнате я достал из‑под подушки тетрадь, ту самую, пятую по счету, открыл на чистой странице. Записал дату, девятнадцатое июля, коротко, без подробностей: «Фехтование. Личный зачет четыре победы из пяти. Командный зачет аннулирован. О. дисквалифицирован пожизненно».

Закрыл тетрадь, убрал обратно под подушку и погасил свет.

Леднев на соседней койке долго ворочался, вздыхал, потом затих, но по неровному дыханию было слышно, что не спит. Просто лежит с открытыми глазами, глядя в темный потолок номера, туда, где за окном продолжал светиться прожекторами далекий, недостроенный стадион.

Тир для соревнований по стрельбе разместили в отдельном павильоне неподалеку от главного стадиона, невысоком здании с плоской крышей. Построенном специально под олимпийскую программу и рассчитанном на несколько дисциплин сразу, от малокалиберной винтовки до скоростного пистолета.

Утром двадцатого июля автобус привез нашу команду к семи, за три часа до начала зачетных серий, время, отведенное на разминку, пристрелку, привыкание к незнакомому оружию и незнакомому освещению зала.

В раздевалке при тире я переоделся в спортивный костюм, полученный для стрелковой программы, без лишних деталей, свободный в плечах, чтобы не сковывать движение руки при подъеме на цель.

Харченко в Монреале конечно же не было, тренер сборной по стрельбе, приданный делегации на время Игр, оказался незнакомым человеком. Невысоким, седым, в очках с толстыми линзами, представившимся коротко.

Северин Аркадьевич, тренер союзной сборной по пулевой стрельбе, прикомандированный к пятиборцам на время олимпийского цикла.

– Оружие выдают по жеребьевке, из общего резерва организаторов, – объяснил он, пока шли по коридору к огневому рубежу. – Марголина у тебя не будет, тут международного образца пистолеты, скорее всего, чешские или немецкие, но принцип тот же. Дистанция двадцать пять метров, мишень поворачивающаяся.

Огневой рубеж тира тянулся вдоль всей длинной стены, десять позиций подряд, разделенных невысокими перегородками, каждая со своим комплектом мишенной установки и электрическим приводом поворота. Лампы дневного света под потолком заливали зал ровным, без теневым освещением, непривычным после полумрака пензенского тира на «Динамо», где Харченко когда‑то впервые вложил мне в руку девятьсот граммов дерева и металла.

Разминку начали с сухого режима, без патронов. Стойка, подъем руки, дыхание.

Я вспомнил ту первую вечернюю тренировку с деревянным тренажером. Все было не зря.

Черный квадрат, щелкающая задвижка, Архипов, читающий учебник и щелкающий рукой не глядя, пока сам осваивал чужую, неудобную дисциплину, требующую иного темпа и счета времени, чем привычная винтовка.

Я получил пистолет по жребию. Чешского производства, тяжелее Марголина граммов на пятьдесят, рукоять шире. Ход спускового крючка чуть иной, короче, с меньшим предупредительным усилием перед основным нажатием.

Взвесил оружие в руке, покачал кистью, привыкая к смещенному центру тяжести. Северин Аркадьевич стоял рядом, наблюдал молча, не вмешиваясь без нужды.

– Пять пробных перед зачетом, – сказал он. – Используй их с толком, потом уже не будет права на ошибку.

Я встал на рубеж, поднял руку, дождался включения механизма. Мишень качнулась, повернулась ко мне лицом.

Белый круг с черным силуэтом развернулся навстречу через двадцать пять метров чистого воздуха, освещенного ровным, безжалостным светом ламп под потолком тира.

Я начал стрелять и почти сразу с удовольствием отметил, что пистолет мне попался хороший. То что надо.

Пробная серия прошла на отлично. Пять выстрелов, пять попаданий в зачетную зону, не в яблоко, но близко.

Довольно, чтобы понять характер нового оружия, ход спускового крючка, отдачу в кисть, чуть более резкую, чем у Марголина.

Северин Аркадьевич стоял за спиной с биноклем, коротко комментировал после каждого выстрела.

– Девятка. Восьмерка, край. Десятка. Девятка. Десятка.

Я отложил пистолет на стол перед собой стволом в сторону мишеней, как требовали правила между сериями. Снял руку с рукояти, дал кисти минутный отдых.

– Пробная нормальная, – сказал Северин Аркадьевич. – Оружие подошло без больших сюрпризов. Первая зачетная через три минуты, готовься.

Я стоял у рубежа, разминая пальцы правой руки, вспоминая тот вечер в тире «Динамо», деревянный тренажер с черным квадратом, слова Харченко про подъем‑через‑прицеливание‑спуск, единое движение без пауз, без трех отдельных действий.

Судья на рубеже объявил начало первой зачетной серии.

– Первая серия. Пять выстрелов. Готовность.

Поднял пистолет в исходное положение, ствол вниз под углом сорок пять градусов, палец вне спусковой скобы, дождался команды.

– Огонь.

Мишень качнулась, повернулась лицом. Три секунды на подъем и выстрел, потом уход боком, семь секунд паузы, снова поворот.

Первый выстрел ушел на проходе, через центр, не задерживая ствол на цели дольше необходимого. Хлопок, короткая отдача в кисть, гильза вылетела вправо, звякнула о бетонный пол.

Мишень ушла в паузу. Досчитал про себя до семи, снова подъем.

Второй выстрел так же, через центр, на проходе. Третий, четвертый, пятый в том же ритме, не позволяя себе задержаться на прицеливании дольше отведенного времени, тем самым единым движением, что вырабатывалось два с половиной года с деревянным тренажером, с Архиповым, щелкающим задвижкой левой рукой, не отрываясь от учебника по плаванию.

Судья с биноклем считал результат вслух после каждого выстрела для протокола.

– Десять. Десять. Девять. Десять. Десять.

Первая серия сорок девять из пятидесяти.

Северин Аркадьевич присвистнул коротко, не удержался, тут же взял себя в руки, вернулся к обычному деловому тону.

– Хороший старт. Перерыв три минуты, потом вторая серия.

Опустил пистолет на стол, размял пальцы, чувствуя легкое покалывание в кисти после серии резких отдач. По соседнему рубежу стрелял чех, судя по форме, работал быстро, уверенно, звук выстрелов доносился ровным, четким ритмом, не сбиваясь.

Вторая серия пошла так же собранно, сорок семь из пятидесяти, один выстрел ушел чуть в сторону на третьем повороте мишени, когда рука дрогнула на долю секунды от неожиданного скрипа стула где‑то в глубине зала, но остальные легли плотно, кучно, в центр.

Третья серия сорок восемь. Четвертая, последняя, снова сорок девять, тот же ровный, отработанный ритм, та же уверенность в каждом движении от подъема руки до спуска.

Итоговая сумма за день сложилась в сто девяносто три очка из двухсот возможных, результат, уступавший лишь чехам, показавшим лучшую стрельбу турнира. Вплотную приблизившийся к сумме баллов поляка Печака, продолжавшего удерживать общее лидерство по трем видам программы.

Северин Аркадьевич записал итог в свой протокол, покачал головой с явным одобрением, чего от него прежде за два дня знакомства не доводилось видеть.

– Сто девяносто три, – сказал он. – Для дебютного олимпийского старта в скоростной стрельбе это очень достойно. Никитин тебя хорошо подготовил, чувствуется рука винтовочника, перешедшего на пистолет с толком, а не для галочки.

Я отошел от рубежа, чувствуя, как медленно спадает напряжение, державшее плечо и кисть последний час. Освобождая место для другого, уже привычного чувства, спокойного удовлетворения проделанной работой, того самого, какое приходило после каждой честно отстрелянной серии еще в пензенском тире, много выстрелов назад.

В комнате отдыха при тире, отведенной для подсчета итогов дня, Тишин уже разложил протокол, полученный от секретариата соревнований. Леднев сидел рядом, все еще с тенью вчерашнего потрясения на лице, но взгляд теперь держал ровнее, собраннее, чем накануне вечером за ужином.

– Смотри, – Тишин пододвинул листок ближе, ткнул карандашом в верхнюю строку. – Чехи взяли лучший результат дня, сто девяносто восемь и сто восемьдесят восемь на двоих, солидная пара. Печак сто девяносто шесть, держит общее лидерство по сумме трех видов.

– А я? – спросил Леднев, наклоняясь ближе к протоколу.

– Сто восемьдесят один, – сказал Тишин без интонации, просто зачитывая цифру. – Не твой лучший день, но и не провал. После вчерашнего это объяснимо, не каждый на твоем месте вообще вышел бы на рубеж в таком раздолбанном состоянии.

Леднев промолчал, глядя на собственную строку в протоколе, не споря с оценкой, но и не находя в ней особого утешения.

Тишин перевел карандаш ниже, к моей строке.

– Сто девяносто три. Третий результат дня по всему турниру, после чехов. Хороший запас по очкам ЕВСК за вид, переводит в существенную прибавку к общей сумме.

Достал блокнот, начал переводить сырые очки в баллы международной таблицы, тем же движением, как когда‑то делал это Никитин на зональных. Только цифры теперь считались по другой, союзной методике, привычной уже за два года сборов.

– По сумме трех видов ты идешь плотно сразу за Печаком, – сказал он, закрывая блокнот. – Отставание умеренное, впереди плавание и бег. Расклад открытый, как и после конкура.

Леднев поднялся со стула, подошел к окну комнаты отдыха, глядя на закатное солнце, садящееся за крышами стрелкового павильона.

– Завтра плавание, – сказал он, не оборачиваясь. – Потом бег. Два дня осталось всего.

– Два дня, – подтвердил Тишин, складывая протоколы в папку. – Расписание то же, подъем в семь, автобус в восемь, бассейн к десяти. На сегодня разбор закончен.

Он вышел из комнаты первым, оставив нас с Ледневым при неубранном столе, где среди разбросанных листков протокола лежал забытый кем‑то из судей огрызок карандаша с потрескавшимся деревянным корпусом.

Тип за окном погружался в вечерние сумерки, где‑то на дальнем рубеже еще звучали редкие, запоздалые выстрелы участников, дострелявших свою программу позже общего графика.

Глава 24Плавание

В Громовке о том, что Алексея Громова, того самого тощего парня, что пять лет назад плавал в мутном Хопре под насмешки Кольки Рябова, взяли на Олимпиаду в Канаду, узнали не сразу и не все разом.

Весть пришла из района, через газету «Сельская новь», где на второй полосе в конце июня напечатали короткую заметку под заголовком «Наш земляк в олимпийской сборной», с фотографией парня в спортивной форме, присланной из облспорткомитета.

Нина Петровна узнала о заметке от почтальонки, принесшей районку вместе с обычной корреспонденцией. Та протянула газету через калитку, не удержавшись, ткнула пальцем в снимок.

– Твой, что ли, Петровна? На карточке‑то.

Нина Петровна взяла газету обеими руками, не сразу поверив, поднесла ближе к глазам. Прочитала заметку три раза подряд, стоя у калитки. Почтальонка терпеливо ждала, явно рассчитывая на разговор подлиннее.

– Он самый, – сказала наконец Нина Петровна, сворачивая газету аккуратно, по сгибу. – Леша.

К вечеру весть облетела всю деревню, все двадцать три избы вдоль единственной улицы. У колодца, куда бабы сходились за водой в обычный час, только и разговоров было, что про Громова, уехавшего когда‑то из деревни тощим мальчонкой, а теперь вон куда попавшего, аж за океан.

Председатель колхоза, Михаил Петрович Рябов, человек невысокий, полный, с громким голосом, узнав новость на утренней планерке, отправил тем же днем в правление за колхозный счет телеграмму. В Пензу, в облспорткомитет, с просьбой уточнить точные даты выступления, чтобы, как он объяснил бригадирам, хлопнув по плечу счетовода, знать, когда за нашего земляка болеть.

Телевизор в деревне к тому времени уже стоял, один на всю Громовку, куплен колхозом на клубные средства и установлен в правлении, в кабинете самого Рябова, откуда его выносили в клуб по особым случаям.

Колька Рябов, теперь уже двадцатилетний, отслуживший срочную и вернувшийся в колхоз механизатором, узнав о заметке, только присвистнул и покачал головой, ничего не сказав. Но за ужином, по словам матери, слышавшей это от соседки, признался отцу, что зря когда‑то дразнил Громова на реке, не разглядел, видать, чего тот стоит.

Рябов, узнав расписание выступлений пятиборцев из ответной телеграммы облспорткомитета, распорядился заранее, чтобы механик колхозной электростанции обеспечил бесперебойную подачу тока на вечер и ночь двадцать первого июля, когда, по расчетам, должна была идти трансляция плавания.

– Хоть всю ночь пусть движок работает, – сказал он механику без обиняков. – Земляк на Олимпиаде, а мы тут без света сидеть будем.

Нина Петровна в клуб на просмотры прежде почти не ходила, предпочитая вечерами заниматься домашним хозяйством. Однако в тот вечер, двадцать первого июля, пришла заранее, часа за два до объявленного времени трансляции, села на лавку у самой стены, ближе к экрану, куда ее без разговоров, потеснившись, пропустили соседки.

Клуб к назначенному часу заполнился до отказа. Скамьи, принесенные специально из школы, стояли плотными рядами, задние ряды толпились стоя, у самой двери.

Пришли не только с самой Громовки, но и из Покровки, где когда‑то Леша ходил в школу за четыре километра, узнавшие через колхозную связь о предстоящей трансляции.

Диктор Центрального телевидения объявил начало передачи из Монреаля с некоторой задержкой из‑за разницы во времени и особенностей спутниковой связи. Изображение на экране, черно‑белом, с легкими помехами по краям, все же появилось, показывая огромный бассейн под ярким искусственным освещением, трибуны, заполненные зрителями, разноцветные флаги над водой.

Нина Петровна сидела неподвижно, сложив руки на коленях, поверх темного платка, повязанного, как всегда, по деревенской привычке, а не по случаю торжества. Взгляд ее не отрывался от экрана, но лицо оставалось спокойным, сдержанным, без того явного волнения, что читалось на лицах соседок рядом.

Только руки, лежавшие на коленях, время от времени сжимались чуть сильнее, костяшки бледнели на долю секунды. Потом снова разжимались, будто она заставляла себя держать спокойствие усилием, привычным для человека, прожившего жизнь без права на открытое проявление тревоги.

* * *

Проснулся я в шесть, как и в прежние дни, но спалось хуже обычного. Разница между жарким днем накануне и прохладной ночью в номере давала о себе знать легкой сухостью в горле.

Леднев уже сидел на кровати, разминал плечи круговыми движениями, готовясь к дню, который решал многое в общем зачете.

Бассейн, отведенный под соревнования, стоял отдельным крытым павильоном неподалеку от главного олимпийского комплекса, с трибунами по обе длинные стороны чаши и электронным табло на торцевой стене, показывающим не только время, но и текущее место каждого пловца по дорожкам.

Вода за стеклянными стенами павильона отсвечивала бирюзой под яркими лампами, ровная, без единой ряби, разлинованная черными полосами по дну на каждую дорожку. Дистанция личного зачета.

Триста метров вольным стилем, вдвое длиннее прежней сотни, к которой я привык еще в Кузнецке, требовала другой раскладки сил, дыхания и подсчета кругов.

В раздевалке я переоделся в плавки с олимпийской символикой, натянул шапочку, повесил очки на шею. Северин Аркадьевич, тренер по стрельбе, в бассейне не появлялся.

Здесь дежурил другой специалист делегации, Ковалев, приданный команде на водные дисциплины, невысокий, лысоватый, с блокнотом секундомеров на все дорожки разом.

– Соперники сегодня сильные, – сказал Ковалев, пока мы шли к воде. – Американец Ниман рекорд для пятиборья поставил еще на разминке. Три тринадцать с копейками, такого в этой дисциплине прежде не показывали. Чехи тоже сильны, у них давняя школа плавания.

Разминка на воде заняла двадцать минут, привычные упражнения на растяжку гребка, короткие проплывы по полдорожки, привыкание к незнакомому бассейну. Он оказался лубже пензенского, с иным сопротивлением воды у бортика.

Стартовые тумбочки стояли выше привычных, с рифленой поверхностью под стопы. Судья‑информатор объявил через громкоговоритель состав первого заплыва личного зачета, куда я попал вместе с американцем и двумя европейскими пловцами.