Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 49 страниц)

– Хорошо стреляешь, – сказал я ему.

– И ты неплохо. – Он говорил негромко и спокойно. – Восьмерку зря отдал в середине. Погнался за мной, что ли?

– Да, чего уж там.

– Бывает. – Он чуть усмехнулся. – Я тебя слышал, ты в начале ровно шел, потом задергался, но выровнял. – Он накинул куртку. – Я‑то стрелок, мне пятиборье в остальном тяжело дается. Стрельба единственное, где я первый. А ты пятиборец, у тебя все пять видов. Тебе моя стрельба не страшна по сумме. – Он подал руку. – Но в стрельбе сегодня я тебя обошел.

Он ушел. Никитин подошел с блокнотом. – Сорок шесть, – сказал он. – Что случилось?

– Погнался за соседом. Услышал, что он идет на чистых десятках, стал спускать резче и торопиться. Потом перестроился, ушел в свой ритм и добил нормально.

Никитин кивнул. Помолчал, посмотрел на меня поверх очков.

– Расклад в итоге. Ты первый. Запас над Терентьевым и Голубевым большой. Перед последней оставшейся дисциплиной ты ведешь уверенно. – Он сделал паузу, как делал всегда перед главным. – Но теперь остался бег. И вот теперь слушай внимательно. Твой запас над Терентьевым по сумме большой, но не безграничный. В беге его можно отыграть, если соперник сильно тебя обойдет. Терентьев и Голубев оба сильные бегуны. Но у тебя бег вырос, и они этого не знают. – Никитин впервые за весь турнир позволил себе некоторое подобие удовлетворения в голосе. – Это твой главный козырь. Беги вполсилы на разогреве, пусть думают, что бег прежний. А на дистанции раскрывайся в полную силу.

Глава 3Бег

Последний день первенства. Бег поставили на вечер, к пяти часам, когда все отстрелялись и подвели итоги четырех видов.

Стадион при спорткомплексе «Торпедо», гаревая дорожка под февральским снегом, расчищенная и подсыпанная песком с утра, по периметру горящие прожектора на угловых столбах, белый жесткий свет на синем снегу за бровкой. Северный горьковский мороз к вечеру ударил крепче, градусов двенадцать, воздух плотный, морозный, обжигал нос на вдохе.

На разминке я не раскрывался. Пробежал по периметру легкой трусцой, не быстрее, разогрел стопы и плечи, размял мышцы.

Терентьев разминался поодаль, в форме ЦСКА поверх тренировочного, размашисто, уверенно, сильный бегун, видно по разогреву, по тому как кладет стопу, по длине шага. Голубев в зеленом «Локомотиве» разминался рядом со своим тренером, тоже не скрывая хода.

Он бегал сильно, год назад на этой самой дорожке обошел меня на семнадцать секунд. Оба косились в мою сторону на разминке, смотрели, как я тянусь трусцой вполсилы.

Я и не прибавлял. Пусть видят прошлогоднего бегуна.

Никитин стоял у бровки, в пальто и шапке‑ушанке, с папкой под мышкой. Перед стартом подошел на полминуты.

– Расклад простой. Ты первый по сумме четырех видов, с большим запасом. Терентьев второй, Голубев третий. Чтобы тебя обойти, Терентьеву нужно отыграть в беге весь твой запас, секунд двадцать пять, не меньше. Голубеву больше тридцати. Они весь турнир считали этот расклад и оба думают, что бег у тебя слабый, прошлогодний. Они рассчитывают тебя достать. – Он смотрел мне в лицо. – Не отдай им двадцать пять секунд, и первенство твое. Не отдашь, тогда твое будет золото и мастер.

Стартер с пистолетом встал у линии. Сорок шесть участников выстроились общим забегом, лидеры впереди, по сумме очков.

Я в центре, Терентьев справа в полушаге, Голубев слева. Полторы тысячи метров, по гаревому кругу, три круга с лишним.

– На старт.

Я наклонился, ступни уперлись в гаревую дорожку за линией, ладони на снегу, холод пробил перчатки.

– Внимание.

Тело замерло, вес перенес на руки и носки.

Грянул выстрел.

Со старта рвануло вперед сразу человек десять. Терентьев ушел резко, мощным длинным шагом, и Голубев за ним, плечо в плечо.

Год назад я бы сел им на хвост и попытался удержать чужой высокий темп, и порвал бы дыхалку к третьему кругу. Сейчас я не полез за ними сломя голову.

Пошел ровно, в своем темпе, чуть отпустив лидеров вперед, держа их в поле зрения. Перед глазами спины убегающих, гаревая дорожка под прожекторами, серый снег за бровкой, пар от десятков дыханий висит над группой и не успевает таять в морозе.

Под ногами ровно ложится гаревая крошка, стопа встает под себя, коротко и часто, как я учился всю зиму под метроном, не размашисто и не на пятку с торможением. Дыхание идет под шаг, вдох на три, выдох на три, морозный воздух режет горло, но грудь работает в полную, бок справа молчит, старого плеврита давно нет.

Первый круг, четыреста метров. Терентьев и Голубев впереди метров на пятнадцать, идут вдвоем, диктуют высокий темп.

Я четвертый‑пятый, между нами двое чужих, не из призовой борьбы. Прожектор на повороте бьет в глаза, потом уходит за спину, тень от меня ложится вперед на снег, длинная, дергается в такт шагу.

Второй круг. Пошло расслоение. Чужие, рванувшие со старта, начали отваливаться, не выдержав темпа Терентьева.

Передо мной открылась дорожка, впереди только две спины, зеленая голубевская и цээсковская терентьевская, идут плотно, нога в ногу. Разрыв между мной и ними держится тот же, метров пятнадцать.

Я не сокращаю и не отпускаю, иду ровно, на своем темпе, чувствую, что дыхание не разваливается, ноги терпят, есть запас. Голубев на повороте оглянулся через плечо на меня, проверяя, где я и как иду.

Увидел, что иду ровно, в пятнадцати метрах, не приближаюсь. То, что он хотел увидеть, отстающего на слабом беге Громова. Отвернулся и пошел дальше за Терентьевым.

Они держали разрыв нарочно. Не рвали в отрыв сильнее, берегли силы, вели меня на пятнадцати метрах, рассчитывая дожать на финише, как Голубев дожал год назад.

Им не нужно убегать далеко, достаточно прийти раньше меня настолько, чтобы отыграть мой запас по сумме. Двадцать пять секунд для Терентьева. Они вели расчетливо, сберегая силы на свой финишный рывок.

Третий круг. Прожектора, снег, две спины впереди, пар над дорожкой.

Я держал темп, не прибавляя. Голубев оглянулся еще раз, снова проверил, увидел меня в тех же пятнадцати метрах, не приближающегося.

Этот второй взгляд через плечо был тем, что мне нужно. Они поверили, что я иду на пределе своего слабого бега, что больше из меня не выйдет, что пятнадцать метров мой потолок.

Я нарочно не прибавлял до последнего круга. Берег то, что наработал зимой, держал закрытым, пусть думают, что это все, на что я способен.

Колокол на последний круг. Удар по рельсу у судейского столика, резкий звон в морозном воздухе.

Вот тут оба соперника впереди пошли в работу. Терентьев прибавил, Голубев за ним, оба начали разгонять последний круг, отрываясь от меня сильнее. Двадцать метров, двадцать пять.

Они шли на финиш, разгоняясь, уверенные, что я уже на пределе и не отвечу, что пятнадцать метров вот‑вот станут тридцатью, и они отыграют мой запас.

Я прибавил.

Не финишным рывком, а длинным накатом, на сложении сил, переходя в темповый ход, какой ставил всю зиму на пороге. Стопа чаще, толчок мощнее, дыхание участилось, но держало.

Двадцать пять метров разрыва начали таять, вот уже двадцать, восемнадцать, пятнадцать. Я быстро настигал их.

Прожектора резали глаза на повороте, гаревая крошка летела из‑под ног бегущих впереди, снег за бровкой плыл мимо. Спины Терентьева и Голубева приближались.

Я видел уже не общие силуэты, а как ходят лопатки под их майками, как Голубев чуть заваливает плечо на повороте, а Терентьев держит голову ровно, метрономом.

Голубев оглянулся в третий раз. В этот раз увидел не то, что прежде, а то, что Громов, которого они держали в пятнадцати метрах позади весь забег, теперь идет на них, сокращает разрыв, прибавляет на последнем круге, когда уже не должен был. Его плечо дернулось, он прибавил резче ходу, испуганно, ломая свой расчет.

Двести метров до финиша. Я достал Голубева, поравнялся с его плечом по внешней дорожке.

Он услышал меня рядом, рванул сильнее, попытался не пустить. Я прошел мимо не рывком, а накатом, на скорости, которую набрал длинным разгоном с начала круга. Голубев остался за плечом.

Впереди Терентьев. Метров десять.

Он шел сильно, ровно, по‑чемпионски, и оглянулся теперь сам, увидел, что я обхожу Голубева и иду на него.

Тогда он пошел в свой финишный рывок, мощный, длинный, поставленный, тот, которым берут на последней прямой.

Сто метров. Последняя прямая дорожка. Прожектора в лицо, финишная черта впереди под светом, судьи у линии.

Я ответил Терентьеву рывком, уже не ровным накатом, а взрывным финишем, тем самым, которого у меня год назад не было и который я поставил зимой ударным методом и силовой.

Ноги выбросили тело вперед резче, шаг удлинился и участился разом, я пошел на Терентьева по внешней.

Он услышал, прибавил еще, выдал все, что у него осталось. Мы шли по последней прямой плечо в плечо, двое бегунов под прожекторами.

Гаревая крошка летела из‑под ног, пар рвется изо рта клочьями в морозный свет, финишная черта несется навстречу.

Пятьдесят метров. Я держался вровень с Терентьевым, плечо в плечо, ни он, ни я не уступали.

Тридцать метров. Я почувствовал, как у Терентьева кончается рывок, его шаг чуть просел. Финиш у него мощный, но короткий, он выложил его раньше, а у меня накат был длинный. Я разгонялся с начала круга и финишный рывок добавил поверх разгона.

Двадцать метров. Я вырвался вперед, на полшага, на шаг.

Десять метров. Терентьев тянулся достать меня, но его рывок уже иссяк, а мой нет.

Финишная черта.

Я пересек ее первым, на корпус впереди Терентьева.

Пробежал по инерции еще метров двадцать, гася ход, потом перешел на шаг и согнулся. Руки на коленях, дыхание рвется через горло клубами пара, сердце колотится в горле, бок справа стреляет от предельной нагрузки.

Терентьев рядом тоже согнулся, отдуваясь. Голубев пришел третьим из нас, встал дальше, остановился, уперся руками в колени.

Судья стоял у финиша с секундомером, он смотрел на цифры, потом на меня и опять на цифры.

Я отдышался и выпрямился. Подошел Терентьев, весь мокрый, красный, тяжело дыша. Подал руку.

– Ты обошел меня в беге, – сказал он, отдуваясь. – На финише. Меня, на финише, на последней прямой. – Он покачал головой, не веря в то что случилось. – Год назад вы все мне в беге уступили. Голубев мне говорил, что бег у тебя слабый, прошлогодний, мы тебя обойдем. А ты нас на последнем круге достал. Откуда у тебя такой финиш? У тебя же не было.

– За зиму поставил.

– За зиму так финиш не ставят. – Терентьев невесело усмехнулся. – Шпагу за год с нижней трети поднял, финиш за зиму поставил. Ты не человек, Громов. – Он отпустил руку. – Я тебя в фехтовании не достал, в воде не догнал, в конкуре запоролся. И в беге, в моем виде где я всегда сильный, ты меня на финише сделал. Все пять. Все пять дисциплин забрал. – Он выпрямился и посмотрел на меня прямо. – Ты выиграл первенство. Поздравляю.

Голубев подошел тоже, подал руку и сказал:

– Я тебя весь забег держал в пятнадцати метрах, ждал твоего развала на слабом беге. А ты его берег. Ты нарочно шел ровно, не прибавлял, пока мы тебя за прошлогоднего посчитали. – Он мотнул головой. – Купил ты нас. Обоих. На последнем круге раскрылся. Как же так, Громов?

– Бывает, – сказал я.

Голубев усмехнулся.

– Ну, с мастером поздравляю. Заслужил, честно.

Никитин подошел, когда я отдышался. Он смотрел весь забег от старта до финиша, не сходя с бровки.

Открыл папку, заглянул в протокол, который ему уже передали с подсчетом суммы пяти видов.

– Первое место по сумме, – сказал он ровно. – Золото первенства РСФСР среди юниоров. Сумма очков выше норматива мастера спорта СССР. – Он закрыл папку. – Мастера ты выполнил. Первая ступень взята.

Он помолчал, глядя на меня поверх очков, в свете прожекторов, в морозном паре, висящем над стадионом.

На пьедестале, через час, на церемонии в фойе комплекса, мне вручили грамоту республиканского комитета, с гербом РСФСР, золотую медаль первенства России на ленте и кубок чемпиона. Терентьев встал на вторую ступень, Голубев на третью.

Зал хлопал ровно и честно. Главный судья, оглашая итог, добавил после моей фамилии:

– Громов Алексей, Пензенская область. Сумма очков по таблице ЕВСК выше норматива мастера спорта СССР. По результатам первенства РСФСР включается в состав сборной Российской Федерации для участия в первенстве Советского Союза среди юниоров.

Сборная России. Первенство Союза. Вторая ступень той лестницы, которую Никитин расчертил мне осенью на тетрадном листе, взята вместе с первой.

Никитин стоял в зале, не аплодируя, прямой, с папкой под мышкой, с подколотым пустым рукавом. Когда я сошел с пьедестала с медалью на груди и кубком в руках, он коротко кивнул одним движением головы, как кивал всегда, и сказал негромко, чтобы слышал только я:

– Мастер спорта. Сборная России. Дальше Союз, потом сборная страны и Монреаль. – Он посмотрел на меня. – Лестницу помнишь? Иди по ней дальше. Сегодня ты поднялся на ступеньку выше.

В Пензу мы вернулись утренним поездом, на исходе февраля. На вокзале Пенза‑I было все так же сыро и серо, февраль доживал последние дни, под ногами на перроне таял ноздреватый снег.

Никитин пересчитал команду, раздал документы, отпустил. Дягилев с двумя младшими разошлись, я понес чемодан к автобусу на Кирова. Золотая медаль первенства России лежала в портфеле, в коробочке, рядом с кубком, завернутым в полотенце, кубок не влез в чемодан, я вез его на руках всю дорогу от Горького.

В общежитии на Кирова Архипов был в комнате, сидел за столом над своим учебником по плаванию. Поднял глаза, когда я вошел.

– Вернулся. Ну как все прошло?

Я поставил кубок на стол, достал из портфеля коробочку и открыл. Показал золотую медаль на ленте.

Архипов посмотрел на медаль, кубок и на меня.

– Золото? Первенство России?

– Ага. И еще мастера выполнил.

Он встал, подошел, взял кубок в руки, повертел, прочитал гравировку «Первенство РСФСР. Современное пятиборье. Юниоры». Поставил обратно.

– Год назад ты бронзу привез, такой маленький кубок, – сказал он. – Я тебе тогда сказал, что на союзном будут побольше. – Он кивнул на новый кубок. – Этот как раз такой. А на союзном еще больше будет.

– На союзный как раз и еду. Включили в сборную России.

Архипов помолчал, глядя на медаль.

– Мастер спорта, – сказал он. – Я к мастеру третий год иду по плаванию, никак с первого разряда не сдвинусь. А ты уже взял. – В его голосе не было зависти. – Бородин мне говорил, что у тебя, мол, потолок виден, ты ровный, без скачков. А у Громова, говорит, потолка не видно. – Он сел обратно за стол. – Поздравляю, по‑настоящему.

– Спасибо, Дима.

– У нас тут «спасибо» не в ходу, ты знаешь. – Он усмехнулся и опять открыл учебник. – Кубок на полку поставь, а то места на столе не останется.

Дома, в первый же свободный день, я написал матери. Письмо вышло, как всегда, короткое, по делу.

Взял золото первенства России, выполнен мастер спорта СССР, включен в сборную на первенство Союза среди юниоров летом. Специальность не бросаю, диплом слесаря‑инструментальщика в пензенском ПТУ защищаю в июне, как и собирался. Деньги есть, за меня беспокоиться нечего.

Ответ пришел через неделю. Тетрадный листок, химическим карандашом, материной ровной рукой. Три строки, как всегда.

Письмо получила, все поняла, рада. Мастер спорта это хорошо, она в правлении показала мое письмо председателю Рябову, и тот сказал, что мастеров спорта на всю область наперечет.

И последняя строка, отдельно: «Диплом получи обязательно, спорт спортом, а профессия в руках чтоб была». Это была вся ее радость и вся ее тревога разом, в одной единственной строке.

Через несколько дней после возвращения Никитин поймал меня в тренерской на большой разбор.

Он разложил на столе под зеленой лампой протокол Горького.

– Первая ступень взята, – сказал он, ведя карандашом по бумаге. – Мастер спорта. Вторая взята вместе с ней, сборная России на первенство Союза. Теперь третья. – Он постучал карандашом по строке. – Первенство Союза среди юниоров. Летом, в июне, после твоей защиты диплома. Место в этом году проводят в Киеве, на базе республиканского совета. Слушай, чем это отличается от всего, на чем ты был до этого.

Я молчал.

– На Горьком ты бился с местными спортсменами. Терентьев, Голубев, ленинградцы, свердловчане, они сильные, но это республика. На союзном будет вся страна. Россия, Украина, Прибалтика, Белоруссия, Закавказье, Средняя Азия, Москва и Ленинград отдельной силой. Украина в пятиборье школа не слабее российской, у них Киев, традиции, тренеры союзного уровня. Прибалтика, там Литва, Эстония, у них сильная фехтовальная и стрелковая школа. И спортинтернаты, закрытые спортивные школы‑интернаты, где ребят с детства готовят централизованно, под сборную, с лучшими тренерами страны. Там твои ровесники, которые с десяти лет в системе, на полном государственном обеспечении, по пять‑шесть часов тренировок в день. Вот с кем будешь биться.

– Сильнее Терентьева?

– Терентьев чемпион России. На союзном будут те, кто чемпиона России играючи обыгрывает. – Никитин сказал это прямо, не смягчая. – Я тебе не для того говорю, чтобы напугать. А чтобы ты понимал уровень. На Горький ты приехал в этом году фаворитом, уехал с золотом на руках. На союзном ты будешь никем, просто мастер из Пензы, из области, таких по стране много. Тебя там никто не знает и не боится. Это и плохо, и хорошо. Плохо, что нет уважения, поставят с краю. А хорошо, что никто не готовится против тебя, ты для всех чистый лист.

– И что мне надо сделать?

– Задача попасть в призовую шестерку, лучше в тройку. – Никитин отложил карандаш. – На союзном первенстве юниоров сидят селекционеры главной сборной страны. Они смотрят на молодых, ведут картотеку, кого брать в молодежную команду, готовить дальше. Если ты на союзном войдешь в шестерку, тебя занесут в списки, на тебя обратят внимание. Если в тройку, тебя начнут вести. Это и есть твоя цель, не обязательно выиграть Союз в первый раз, в это я не верю, слишком высок прыжок. Но показать себя так, чтобы тебя занесли в картотеку сборной. Это третья ступень. С нее прямая дорога на молодежную команду, а оттуда к главной цели, к Монреалю.

Он помолчал.

– И вот еще что. На союзном уровне за тебя возьмутся всерьез не только соперники. Там другая система, республиканские федерации, союзная, тренерский совет сборной. Там ведут учет, задают вопросы, смотрят документы внимательнее, чем в облспорткомитете. Ты помнишь запрос, что приходил из нашего комитета, кто ты, откуда такие результаты. На союзном уровне такие вопросы задают строже и не отстают так легко. Имей это в виду. Расти можно быстро, но не настолько быстро, чтобы это бросалось в глаза тем, кому положено приглядывать. Дозируй результаты. Где можно показать чуть меньше, чем умеешь, лучше показывай меньше. Лишнее внимание тебе не нужно.

Я кивнул. Это был тот же разговор, что в коммуналке, Никитин снова, не спрашивая, откуда во мне феномены, предупреждал, чтобы я был осторожен с этим на новом уровне.

Глава 4Союз

Подготовку к первенству мы расписали с марта.

Главным было не растерять результаты дисциплин, выведенных к Горькому на высокий уровень, и подтянуть то, что на союзном окажется недостаточным. Никитин свел план с тренерами по видам.

Шпагу мы старались поднять еще выше. На Горьком я взял Терентьева и Голубева, российских шпажистов, но на союзном будут прибалты и киевляне, у них фехтовальная школа выше.

Лев Борисович усложнил программу, добавил новые тактические схемы, работу против левшей, которых в большом спорте больше и которые неудобны, отработка боя на отступлении к задней линии, чего на областных не требовалось. Я разворачивал дальше тот арсенал из прошлой жизни, теперь его хватало.

Тело слушалось, и приходилось дозировать выполнение, не показывать все сразу, выдавать по приему, помня предупреждение Никитина про лишнее внимание.

Бег мы продолжали по зимней методике, что вытащила его из минуса, ударный метод Верхошанского, силовая на мощность, темповый бег на пороге, техника под метроном. Финиш, поставленный к Горькому, закрепляли и усиливали.

На союзном бегуны будут сильнее, и тот рывок, которым я обошел Терентьева, мог там оказаться недостаточным. Воеводин, поверивший зимой в ударный метод, гонял меня по нему дальше, уже без прежнего скепсиса.

Стрельбу вели на двух направлениях. Винтовку для союзного первенства юниоров, где программа еще винтовочная, держали на уровне сорока семи‑сорока восьми.

Захаров отдельно работал над тем, чтобы я не повторил горьковской ошибки, когда погнался за чужим темпом и отдал восьмерку. Ставил мне стрельбу в присутствии сильного соседа, чтобы я учился не слышать чужой ритм.

А пистолет Харченко тянул дальше, к взрослому зачету, к будущему турниру.

За Конкур отвечал Зорин. Посадка без стремян, работа с разными по характеру лошадьми, чтобы я ладил с любой жеребьевочной, будь она нервная как Зефир, настороженная как Гранат или горячая как горьковский Беркут.

На союзном лошади будут чужие и навык договариваться за двадцать минут с незнакомым конем оставался моим тихим козырем, тем, что давалось мне легче всех.

Параллельно всему этому шла учеба. В июне у меня защита диплома в пензенском ПТУ номер двенадцать, выпускная работа по слесарному делу, квалификационный экзамен на разряд слесаря‑инструментальщика.

Мать в каждом письме напоминала про диплом, и я не бросал учебу, ходил на занятия, готовил выпускную, работал на станке в мастерских. Профессия в руках, как она говорила. Спорт спортом, а это отдельно.

В конце марта, на одной из первых тренировок по новому плану, Никитин, посмотрев мой контрольный бой на шпаге против старшего шпажиста ДЮСШ, подозвал меня.

– Шпага идет. Бег держишь. Стрельба, конкур тоже на уровне. – Он закрыл блокнот. – К Союзу подойдешь готовым по всем пяти. Но запомни, что я сказал на разборе. На союзном ты не едешь сразу за золотом. Ты едешь показать себя селекционерам и попасть в картотеку сборной. Это другая задача, чем в Горьком. В Горьком ты дрался за победу. Сейчас дерешься за то, чтобы тебя заметили правильные люди и при этом не заметили лишнего. Тонкая разница. Поймешь по ходу.

За окном тренерской стоял конец марта, снег постепенно сходил, с крыши капало.

* * *

Защиту диплома назначили на середину июня, за неделю до выезда на первенство Союза. Три года в профтехобразовании, сперва сердобское ПТУ‑3, потом, после перевода, пензенское ПТУ номер двенадцать, все сошлось к этому дню, квалификационный экзамен на разряд слесаря‑инструментальщика.

Никитин к диплому отнесся серьезно, не как к помехе спорту. Освободил мне неделю до защиты от тяжелых тренировок, оставил только легкое поддержание формы, утренние пробежки да разминочное фехтование, чтобы я подготовил выпускную работу и не пришел на экзамен загнанным после нагрузки.

«Получить профессию это твоя мать правильно пишет, и я тоже так считаю, – сказал он. – Спортсмен ломается за одну травму, а слесарь‑инструментальщик всегда при деле. Так что защищай диплом как следует».

Выпускная квалификационная работа по моей специальности была изготовление детали по чертежу, с соблюдением допусков, на оценку комиссии. Мне досталась работа средней сложности, изготовить кондуктор, приспособление для точного сверления отверстий, с посадочными местами под втулки, по выданному чертежу, с допусками в сотые доли миллиметра.

Я делал ее в мастерских ПТУ, на своем рабочем месте, под наблюдением мастера производственного обучения. Размечал заготовку по чертежу, чертилкой и кернером, отмеряя штангенциркулем и угольником. Опиливал начерно драчевым напильником, потом личным, доводил бархатным, проверяя грани на просвет угольником и щупом.

Сверлил на станке по разметке, развертывал отверстия под втулки разверткой, доводя до точного размера под посадку. Шлифовал посадочные плоскости. Та самая работа руками, что три года назад поставила мне кисть и заодно дала жесткий хват стрелка, теперь помогала идти к своему диплому.

Деталь вышла чисто. Грани под угольник, без завала и горбатости. Отверстия по разметке, втулки сели в посадку плотно, без люфта и натяга сверх допуска.

Поверхности гладкие после бархатного напильника. Я сдал ее мастеру на промерку, он прошел по всем размерам штангенциркулем и микрометром, проверил посадки и осмотрел грани.

– Чисто сделал, Громов, – сказал мастер. – Допуски выдержал, посадки в норме. Грани без завала. Рука у тебя поставленная, видно. – Он отложил микрометр. – Жалко, что в слесари не пойдешь, в спорт уходишь. Из тебя бы инструментальщик добрый вышел. Ну да каждому свое.

Защита проходила перед квалификационной комиссией, в кабинете училища. Комиссия из трех человек, председатель от производства, инженер с завода, при котором стояло ПТУ, мастер производственного обучения и преподаватель спецтехнологии.

На столе лежала моя деталь, чертеж, маршрутная карта изготовления, которую я расписал по операциям.

Я докладывал по работе, про чертеж, выбор заготовки, последовательность операций, какие допуски выдерживал, чем промерял, какие посадки делал под втулки и почему. Отвечал на вопросы комиссии по технологии металлов, по допускам и посадкам, по устройству станка, по маркировке стали, из которой делал кондуктор.

Три года теории, черчение, технология, материаловедение, технические измерения, сходились в этих ответах. Половину я знал и так, из прошлой жизни, из разговоров с механиками и оружейниками, но отвечал по программе, как положено, не выказывая лишнего.

Комиссия совещалась недолго. Председатель объявил:

– Громов Алексей Сергеевич. Квалификационная работа выполнена на «отлично», допуски выдержаны, посадки в норме. Защита на «отлично». Присваивается разряд слесаря‑инструментальщика. – Он сделал паузу. – С учетом теоретической подготовки и качества работы комиссия присваивает повышенный разряд против обычного выпускного. Поздравляю с окончанием училища.

Диплом с отличием. Разряд слесаря‑инструментальщика, повышенный. Профессия в руках, как и просила мать.

В тот же вечер я написал ей короткое письмо. Диплом защитил на отлично, разряд получил повышенный, профессия есть.

Знал, что эта строка обрадует ее больше, чем золото первенства республики, плюсы медали она понимала смутно, а вот рабочий разряд, диплом, профессию знала хорошо. Со всей своей бухгалтерской основательностью.

Ответ пришел, как всегда, через неделю, всего три строки, получила, рада, молодец, что защитил диплом, теперь и спортом занимайся спокойно, раз ремесло есть.

Через неделю после защиты выезд на первенство Союза.

Всесоюзный старт, вся страна, республики, спортинтернаты, ребята из централизованной системы, которых готовили под сборную с детства. Никитин ехал со мной, Лев Борисович тоже.

Я приехал туда никем, мастером из Пензы, каких по стране много, без имени, словно на чистом листе, как Никитин и предупреждал.

Уровень был выше всего, на чем я бывал в этой жизни. Соперники сильнее прежних, фехтовальные школы жестче, бегуны быстрее, стрелки точнее.

Каждый вид давался борьбой, не было ни одного, где я прошел бы легко, как проходил иногда на области. Моя шпага, поднятая за полтора года со дна в вершину, тут встретила шпажистов, которым она была родной с детства.

Я бился с ними на равных, выигрывал и проигрывал, не подавляя, как подавлял на области, а вытягивая бой за боем. Бег, вытянутый зимой, тут оказался средним, не сильным, финишного рывка, которым я обошел Терентьева в Горьком, тут хватало не всегда.

Стрельба, плавание, конкур держали меня, как держали всегда, и конкур на жеребьевочной лошади опять стал тихим преимуществом, я заходил в денник за двадцать минут, ставил руку на холку, спокойно дышал, и чужой конь шел покорно, пока соперники сыпались.

Боролся я до последней дисциплины, упорно, выкладываясь в каждом на сто процентов. Не было ни легкости прошлого первенства, ни уверенного отрыва, было плотное противостояние, где все решали единицы очков по таблице, и где исход висел до самого бега. К последней дисциплине я шел вторым‑третьим, в плотной группе призеров, на финише, вырвал то, что мог, не первое, но призовое.

Серебро. Второе место на первенстве Советского Союза среди юниоров.

Не золото, его взял парень из спортинтерната, ровный во всех пяти дисциплинах, выросший в системе с детства, против которого мой полуторагодовалый рост со шпагой и зимний рывок в беге не дотянули несколько очков.

Но серебро всесоюзного первенства юниоров для мастера из области, год назад бравшего бронзу республики, это была та самая ступень, ради которой мы ехали сюда.

Никитин после финала, подведя итог, сказал без похвалы:

– Серебро Союза. Год назад бронза России, правда потом золото. За год с бронзы республики на серебро страны. – Он закрыл папку. – Главное не место, а то что тебя видели.

Он оказался прав в главном. На первенстве Союза, как Никитин и говорил, сидели селекционеры главной сборной, смотрели молодых спортсменов, вели картотеку.

Серебряный призер всесоюзного первенства юниоров, мастер спорта, взлетевший за два года из района на всесоюзный пьедестал, попал в их списки. После первенства, еще до отъезда, к Никитину подошел человек из тренерского совета сборной.

Они коротко поговорили в стороне, как когда‑то Никитин говорил с Крюковым на областном старте. Я не слышал разговора, но Никитин потом сказал:

– Мы сделали это. Тебя занесли в картотеку молодежной сборной. Будут смотреть дальше. Если осенью пройдешь контрольные сборы и покажешь себя, возьмут в молодежную команду страны. Это четвертая ступень. С нее начнутся международные старты и дорога к главной сборной.

Дома, в Пензе, началась подготовка к контрольным сборам молодежной сборной, назначенным на осень.

Это уже другой уровень подготовки, чем область или под республику. Никитин разом поднял требования по всем пяти видам.

То, что годилось для республиканского первенства, для всесоюзной молодежной команды здесь было недостаточно. Шпагу Лев Борисович тащил против всесоюзного уровня, с прицелом на международную технику, где все судится строже и быстрее.

Бег Воеводин ударным методом тянул дальше, к тому, чтобы средний всесоюзный бег стал сильным. Стрельбу Харченко все решительнее переводил с винтовки на пистолет, потому что в молодежной и тем более в главной сборной стреляют из Марголина по поворачивающейся мишени.

Времени оставалось все меньше. Плавание и конкур мы старались держать на прежнем уровне и усилить дальше.

И главное Никитин начал готовить меня к тому, чего на области и в республике еще не было. К международному уровню, иностранным соперникам, старту за рубежом, где судят не по советским таблицам, а по международным правилам. Где смотрят уже не селекционеры одной страны, а тренеры, отбирающие на Олимпиаду.