Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 49 страниц)

По стене ползла тень от банки с вареньем, которую принесла тетя Паша, круглая, медленная, как часовая стрелка.

Закрыл тетрадь. Загасил лампу, повернул колесико до упора, фитиль ушел вниз, огонек мигнул и погас. Остался стойкий запах горелого керосина.

Темнота теперь нахлынула густая, плотная, не городская, без отблесков фонарей на потолке, без мерцания экранов, без зеленых точек зарядных устройств. Абсолютная.

Я лег на кровать. Панцирная сетка звякнула, матрас продавился. Подушка пахла пером, цветочным мылом и чуть-чуть потом.

За перегородкой ровно дышала мать.

Закрыл глаза. Сверчок стрекотал за печкой. Через минуту я заснул.

Глава 6
Тренажеры

Четыре тридцать. Петух еще молчал.

Небо за окном серое, предрассветное, без единого розового проблеска. Я открыл глаза за секунду до того, как внутренний будильник, двадцать лет тренировок, подъем в пять без исключений, дал сигнал.

Тело не хотело вставать. Тело хотело лежать, потому что ему всего пятнадцать лет, потому что вчера был сенокос, потому что мышцы ноют, потому что панцирная сетка продавилась точно по форме тела и чтобы выбраться из этой ловушки, нужно приложить немало усилий.

Но я встал. Тихо, чтобы не разбудить мать за перегородкой.

Доски пола холодные, босые ступни дернулись на рефлексе, потом привыкли. Оделся в темноте, сатиновые штаны, рубашка, на ноги кеды.

С кедами отдельная история. Единственная пара спортивной обуви в доме.

Синие, матерчатые, на резиновой подошве, с белым носком и надписью «Два мяча» на язычке. Мать купила их в сельпо прошлой осенью, за рубль семьдесят, к школьным занятиям физкультурой.

Размер тридцать седьмой, чуть великоваты, пятка болтается. Подошва тонкая, как картон, никакой амортизации, при беге по грунту каждый камешек чувствуется ступней.

В двадцать первом веке я бегал в «Asics Gel-Kayano» с гелевой вставкой и карбоновым супинатором за двенадцать тысяч рублей. Здесь «Два мяча» за рубль семьдесят. Работаем с тем, что есть.

Но кеды полбеды. Настоящая проблема это утяжелители.

Идея простая, бег с дополнительным весом на ногах увеличивает нагрузку на мышцы голени, четырехглавую бедра и ягодичные, те самые группы, которые в моем нынешнем теле отсутствуют.

В двадцать первом веке я купил бы манжеты с песком в «Спортмастере» за восемьсот рублей, с липучками и регулируемой загрузкой от пятисот граммов до двух килограммов. Здесь «Спортмастера» нет. Зато есть сарай, ножницы, мамина штопальная игла и речной песок.

Утяжелители я сшил позавчера, из старых сатиновых штанин, найденных в сундуке на чердаке. Отрезал штанины ниже колена и зашил один конец суровой ниткой, толстой, из клубка, лежавшего в шкатулке с пуговицами.

Потом набил речным песком, мелким, серым, принесенным с Хопра в консервной банке. Зашил второй конец.

Получились два мешочка, длинные, колбасообразные, граммов по четыреста каждый. Я привязал к щиколоткам бечевкой, поверх кед, петлей на два оборота, чтобы не сползали.

Выглядело нелепо, две серые колбасы на ногах, бечевка торчит, песок при каждом шаге чуть пересыпается внутри с тихим шорохом. Но главное, что работало.

Дополнительные восемьсот граммов при массе тела сорок один килограмм это почти два процента, достаточно для ощутимой нагрузки и безопасно, чтобы не заработать травму. Ровно тот диапазон, в котором я работал бы с любым юниором.

Вышел через сени, осторожно, дверь скрипела, я придержал ее и протиснулся в щель. Крыльцо, три ступеньки.

Двор темный, тихий, роса на траве, на лопухах у забора капли, тяжелые и молочные. В хлеву шевельнулась Зорька, звякнула цепью, вздохнула, затихла. Куры на насесте затаились и молчали, как партизанки.

Я вышел за калитку и побежал.

Маршрут – проселок от деревни к Хопру, три километра в одну сторону. Ровный, без подъемов, грунт утоптанный, предсказуемый. В четыре тридцать утра пустой, ни тракторов, ни пешеходов, ни коров.

Первые сто метров разминочные. Легкая трусца, стопа ставится на среднюю часть, не на пятку, как бегают деревенские пацаны, и не на носок, как спринтеры.

На среднюю, мягко, с перекатом, с минимальным ударом о грунт. В тонких кедах без амортизации техника постановки стопы не роскошь, а необходимость.

Неправильный удар пяткой о твердую землю через картонную подошву это надкостница, воспаление, две недели без бега. Позволить себе этого я не мог.

Руки согнуты в локтях под прямым углом, кисти расслаблены, не сжаты в кулаки. Распространенная ошибка, когда люди бегут с напряженными кулаками, это лишняя трата энергии, закрепощает плечевой пояс и сбивает дыхание.

Кисти как будто держишь два сырых яйца, стараешься не раздавить их. Плечи опущены, не подняты вверх.

Корпус легко наклонен вперед, градуса три-четыре, центр тяжести чуть впереди точки опоры. Классическая беговая поза, которой учат в любой спортшколе двадцать первого века и которая здесь, в тысяча девятьсот семьдесят первом, совсем неизвестна.

Дыхание носом на вдохе, ртом на выдохе. Ритм три шага на вдох, три на выдох.

Не два-два, как дышат при спринте, и не четыре-четыре, как при медленном кроссе. Три-три это средний темп, аэробная зона, пульс сто тридцать – сто сорок.

Секундомера нет, пульсометра нет, но пульс я определял по старому тренерскому правилу, если можешь говорить целыми предложениями, значит слишком медленно. Если не можешь произнести ни слова, слишком быстро. А если можешь сказать короткую фразу, но не хочется, значит в самый раз.

Утяжелители на щиколотках давали о себе знать с первых шагов. Не болью, а тяжестью.

Каждый подъем ноги требовал чуть большего усилия. Икроножная мышца напрягалась чуть сильнее, передняя большеберцовая, та, что идет по голени спереди, начала гореть уже к третьей минуте.

Именно то, что нужно. Перегрузка в два процента, регулярная, ежедневная, без скачков.

Принцип суперкомпенсации, мышца, получающая нагрузку чуть выше привычной, восстанавливается с запасом. Не с большим, с маленьким, на процент, на полтора. Но каждый день, неделя за неделей, эти проценты складываются и накапливаются.

Я бежал и считал шаги. Не от скуки, для контроля. Без секундомера единственный способ отслеживать темп это длина шага и частота.

Я знал свою нынешнюю длину шага, около восьмидесяти сантиметров. Коротко, конечно, у меня детские ноги.

При частоте сто шестьдесят шагов в минуту скорость будет примерно два метра в секунду, или километр за восемь с лишним минут. Медленно.

Для сравнения в тридцать семь лет мой рабочий темп на тренировке три сорок на километр. Но тридцатисемилетнее тело весило семьдесят восемь килограммов, имело двадцать лет мышечной базы и легкие объемом шесть литров.

Это тело весит сорок килограмм, мышц нет, а легкие всего три литра. Нельзя сравнивать, приходится работать с тем, что есть.

Километровый столбик, колышек на обочине, я сам воткнул три дня назад, отмерив расстояние шагами. Приблизительно, но для тренировки достаточно.

Тут я развернулся. Обратно тем же темпом, тем же ритмом.

Солнце начало проклевываться, над полем появилась розовая полоса, тонкая, как нитка. Воздух посветлел, силуэты изб на фоне неба стали четче.

Два километра. Достаточно для этого тела на сегодня.

Через неделю два с половиной. Через две недели замахнусь на три километра.

Прибавлять по пятьсот метров в неделю, не больше. Правило десяти процентов, классика спортивной методологии, недельный объем нагрузки не должен расти более чем на десять процентов от предыдущей недели.

Нарушение влечет перетренировку, травму и откаты. Я видел десятки спортсменов, которые ломались именно на этом, хотели быстрее, прибавляли по тридцать-сорок процентов.

В итоге через три недели привет надкостница, стресс-перелом, сезон закончен. С этим телом форсировать особенно опасно.

Кости растут, зоны роста открыты, хрящи мягкие. Одна ошибка и вместо спортсмена получится инвалид. Хватит мне травм в прошлой жизни.

Вернулся к дому. Остановился, держа руки на коленях и дыша.

Восстановление заняло минуту до нормального ритма. Нормально.

Пульс считал по сонной артерии, прижав два пальца к шее, пятнадцать ударов за десять секунд, умножить на шесть будет девяносто. Рабочий показатель.

Снял утяжелители, положил на крыльцо. Размотал бечевку, мокрую от росы и пота, завтра надо просушить, иначе сгниет за неделю.

Песок в мешочках чуть отсырел, стал тяжелее. Не критично.

Теперь второе упражнение.

За амбаром, с теневой стороны, у глухой бревенчатой стены, вот мое место. Я нашел его на второй день, тут ровная утоптанная площадка, метра три на четыре, земля плотная, без травы.

Раньше здесь складывали дрова, остался прямоугольник примятой земли. Стена амбара гладкая, бревна потемневшие, без выступов, удобная для работы с тенью.

В углу, прислоненная к стене, стояла «шпага». Не настоящая, конечно, просто палка из орешника, вырезанная три дня назад. Но вырезанная не абы как.

Орешник идеальный материал, гибкий, прочный, легкий, не ломается при ударе, пружинит. Я нашел подходящую ветку в лесополосе за полем, прямую, ровную, длиной сто десять сантиметров, толщиной два с половиной сантиметра у основания, сужающуюся к концу.

Срезал, ошкурил перочинным ножом, просушил сутки в сенях. Вес после просушки граммов двести, слишком легко.

Спортивная шпага весит пятьсот – семьсот семьдесят граммов, с балансом в первой трети клинка, от гарды. Без правильного веса и баланса тренировка бессмысленна, рука привыкнет к легкому оружию и на настоящем клинке утратит точность.

Балансировку я делал свинцовой дробью. В сарае, на верхней полке, за банками с гвоздями и мотками проволоки, стояла жестяная коробка из-под чая, а в ней дробь, свинцовая, мелкая, двойка или тройка, граммов триста.

Видимо, оставалась от отца, для охотничьих патронов, которые он, может, снаряжал сам. Я отсыпал половину в тряпичный мешочек, перевязал ниткой и примотал к палке в двадцати сантиметрах от рукояти, там, где у настоящей шпаги находится точка баланса.

Закрепил суровой ниткой в двадцать витков, сверху полоска бересты, содранной с чурбака у поленницы, обмотанная до гладкости. Рукоять обмотал тряпкой, для хвата, чтобы не скользила в потной ладони.

Итого получилось, длина сто десять сантиметров, вес около пятисот граммов, баланс смещен к первой трети. Не шпага. Но ближе к шпаге, чем любая обычная палка.

Я взял ее, встал в стойку. Правая нога впереди, левая сзади, на расстоянии полутора стоп, развернута под сорок пять градусов.

Колени чуть согнуты, центр тяжести низко, между ног. Правая рука со шпагой впереди, локоть согнут, кисть на уровне солнечного сплетения.

Острие направлено в воображаемую мишень, бревно амбарной стены с сучком на уровне груди. Левая рука за спиной, для баланса, поднята, кисть расслаблена.

Начал с базовых действий. Прямой укол, выпрямление руки, шаг правой ногой вперед, выпад.

Раз. Возврат в стойку, правая нога назад, рука сгибается, острие на линии.

Два. Снова укол. Раз. Возврат. Два. Темп медленный и контролируемый. Важна не скорость, а траектория. Рука должна идти по прямой, без петель, без раскачки, кисть как поезд на рельсах, от точки А до точки Б кратчайшим путем.

Детское тело неожиданно хорошо подошло для фехтования. Легкое, гибкое, с быстрыми рефлексами, с мягкими суставами.

Выпады получались глубже, чем я делал в тридцать семь лет, передняя нога уходит далеко, задняя пружинит, растяжка позволяет.

Проблема только в силе хвата. Пальцы слабые, при серии из десяти уколов кисть устает, шпага начинает гулять.

Хват то, что нужно качать отдельно, например сжимать теннисного мяча. Правда, теннисного мяча нет.

Есть резиновый мяч, маленький, литой, с облупившейся краской, нашел под крыльцом. Детская игрушка.

Подходит, если сжимать в кармане в течение дня, левой и правой попеременно, по сто сжатий на каждую руку. Укрепляет сгибатели пальцев и предплечье.

Затем я перешел к защитам. Четвертая защита, перевод клинка влево, перекрытие внутренней линии.

Шестая защита вправо, наружная линия. Круговая четвертая, обвод вокруг воображаемого клинка противника и возврат в позицию.

Все перед бревенчатой стеной, все в тени амбара, в четыре пятьдесят утра, под стрекот кузнечиков и далекое мычание коровы.

Партнера нет, это главная проблема фехтовальщика-одиночки. Стена не атакует, не финтит, не меняет дистанцию.

Работа с тенью это техника, но не тактика. В Москве я тренировался с живыми спарринг-партнерами, с электрофиксацией уколов, на дорожке длиной четырнадцать метров и шириной два.

Здесь только стена амбара и палка из орешника. Но технику клинком можно ставить и так, в одиночку. Траектория руки, работа пальцев, переключение защит, автоматизм базовых действий. Тактика придет позже, когда появится живой противник.

Двадцать минут это сто уколов, пятьдесят защит, и двадцать выпадов с шагом. Рука горела от предплечья до плеча, пальцы побелели на рукояти.

На сегодня достаточно. Перетренировка кисти это тендинит, воспаление сухожилий, заживает месяцами. Лучше меньше, но каждый день, чем больше, но через боль.

Я прислонил шпагу к стене. Повернулся и замер.

Тетя Паша. Прасковья Тимофеевна. Стояла у забора между дворами, в ночной кофте, в платке, в калошах на босу ногу, с пустым ведром в руке. Видимо, вышла к колодцу за водой. И увидела меня.

Выражение лица ее трудно описать. Не испуг, не удивление. Оцепенение.

Рот чуть приоткрыт, глаза за очками круглые и неподвижные. Она смотрела на меня, на тощего подростка в сатиновых штанах, мокрого от пота, с самодельной шпагой у стены амбара в пять часов утра, и не могла подобрать к увиденному ни одну из привычных категорий.

«Блажь» слишком мягко. «Тронулся умом» слишком страшно. «Играет» не похоже, дети так не играют, с такой сосредоточенностью, с такой монотонностью, без звука, без азарта, как будто делает работу.

Я кивнул ей. Спокойно, как трактористу на дороге.

– Доброе утро, тетя Паша.

Она не ответила. Перехватила ведро, развернулась и пошла к колодцу. Спина прямая, шаг быстрый. Калоши шлепали по утоптанной тропинке.

К вечеру вся деревня узнает. Лешка Громов до рассвета бегает с мешками на ногах и машет палкой у амбара.

Тетя Паша добавит подробностей, она умеет, и к завтрашнему утру версия «что-то с головой» перейдет из разряда предположений в разряд медицинских фактов. Мать придет с работы с поджатыми губами.

Колька Рябов получит новый материал для комментариев. Одноклассники новый повод для насмешек.

Я подобрал шпагу, утяжелители и вошел в дом. Умылся под рукомойником, вода ледяная, из колодца, кожу сразу стянуло.

Переоделся в рабочее, штаны, рубашка, на ноги кирзовые сапоги, те, из-под кровати. Съел оставшуюся от ужина кашу, холодную, из чугунка, запил молоком.

Без четверти шесть. Через пятнадцать минут надо на покос.

Тело ныло от бега и фехтования, бицепсы подрагивали, икры как деревянные. На крыльце, у перил, висели утяжелители, мокрые, с песком.

Сохли на солнце, которое уже поднялось над крышей правления. Бечевка закрутилась в спираль. На штанине песчинки, приклеившиеся к мокрому сатину.

Нелепо. Но вроде работает.

Сенокос начинался в шесть тридцать. Не потому что кто-то назначил, а потому что того трава требует.

Косить надо по росе, пока стебли влажные, пока коса идет легко, срезает чисто, без рваных краев. К восьми роса высохнет, трава встанет жестко, и работа из тяжелой превратится в каторжную.

Это знал каждый ребенок в Громовке. Это не знал только я, до вчерашнего дня, пока Степаныч не объяснил одной фразой: «По росе косим, по жаре гребем, по вечеру стогуем». Вся наука в девяти словах.

На покос вышла почти вся деревня. Двадцать три двора, от каждого по одному-два человека, кто может держать косу или грабли.

Старики, женщины, подростки. Колхозный сенокос не просьба и не приглашение, а трудовая обязанность, трудодни, запись в ведомость, которую мать ведет в конторе.

Не вышел без причины, получи отметку, вычет и тяжелый разговор с бригадиром. Мне удалось отлынивать только несколько дней, пока не получил справку от фельдшера.

Анна Ивановна дала мне справку на три дня после обморока на поле, я отлежал всего несколько дней. Даже этого слишком много.

Каждый пропущенный день это разговоры и косые взгляды, «Нина, а чего Лешка-то отлеживается, других мальчишек не хуже».

Глава 7
Сенокос

Луг находился за деревней, в пойме Хопра, двадцать минут пешком. Шли по тропке через поле, гуськом, в утреннем тумане.

Впереди Степаныч, за ним мужики, за мужиками женщины и подростки. Каждый нес косу на плече, лезвием вверх, рукояткой вниз, как винтовку на марше.

Косы у всех разные, у Степаныча литовка, большая, с длинным полотном, остро наточенная, со следами отбивки молотком на лезвии. У баб поменьше, полегче. У подростков еще меньше, детские, с укороченным косовищем.

Мне досталась Лехина коса. Косовище березовое, гладкое, отполированное ладонями, с двумя рукоятками, нижней, вставленной в древко, и верхней, на уровне груди.

Полотно сантиметров пятьдесят, узкое, с темными пятнами на лезвии, старое, много раз точенное, много раз отбитое, но еще острое. К косе прилагались брусок для правки, серый, плоский, в чехле из мешковины, заткнутом за пояс, и деревянная бабка с молотком для отбивки, оставленная у кромки луга.

Луг ровный, широкий, в утреннем тумане похожий на озеро. Трава по пояс, густая, с метелками тимофеевки, клевером, мышиным горошком.

Роса лежала на каждом стебле, каждом листе, каждом цветке, тяжелая, холодная, ноги промокли до колен в первую же минуту. Воздух сырой, свежий, с запахом мяты и чего-то медового, скорее всего, донника, чьи желтые соцветия торчали над травой, как свечки.

Над лугом висел легкий и низкий туман, он цеплялся за верхушки трав и медленно отступал к реке. Тишина особая, утренняя.

Ни трактора, ни репродуктора, только перепелка в траве «пить-пиль-вить, пить-пиль-вить» и далекий крик коростеля, скрипучий, как несмазанная дверь.

Степаныч встал в начало ряда. Снял кепку, перекрестился, коротко, незаметно, привычка, которую здесь не обсуждали и не осуждали, надел кепку обратно и начал.

Коса пошла. Ровно, низко, с тихим вжиканьем. Лезвие срезало траву у самой земли, оставляя невысокую стерню, ровную, как газон.

Степаныч косил без усилия, без рывков, всем корпусом, не руками. Разворот от поясницы, руки только направляют, ноги переступают мелкими шагами, как в танце. Скошенная трава ложилась валком слева, ровной полосой, стебель к стеблю.

За ним, с интервалом в пять метров, встал следующий, дядя Коля Федотов, шофер колхозного ЗИЛа, пятьдесят лет, молчаливый и жилистый. За ним еще один, и еще. Ряд косцов растянулся по лугу, и трава начала падать полосами, как волосы под машинкой.

Я встал в конце ряда, после Витьки Мосина. Витька косил уже третий год, криво, с огрехами, но косил.

У меня второй сезон. То есть у бывшего Лехи второй. А у меня настоящего только первый.

В тридцать семь лет я умел многое. Бегать, плавать, стрелять, фехтовать, ездить верхом. А вот косу я совсем не держал в руках.

Как-то так получилось. Видел по телевизору, в документальных фильмах. Знал как косить в общих чертах.

Маятниковое движение, разворот корпуса, пятка косы к земле. Как фехтование, работает не инструмент, а тело. Но одно дело знать, другое делать самому.

Взялся за рукоятки. Левая нижняя, у пятки косовища. Правая верхняя, на уровне груди.

Расставил ноги, чуть шире плеч, развернул корпус вправо, коротко замахнулся, и повел косу влево, по дуге, как показывали.

Первый прокос, и все неправильно. Коса пошла высоко, срезала траву на уровне колена, оставив пеньки.

Лезвие зарылось в землю в конце дуги, ткнулось в кочку, дернуло руки. Скошенная трава не легла валком, а разлетелась пучками.

Витька впереди обернулся, посмотрел, ничего не сказал. За ним женщина, тетя Катя Федотова, жена шофера, тоже обернулась, но быстро отвела глаза.

Второй прокос получился чуть лучше. Пятка ниже, но лезвие все равно скачет, стебли не срезает, а мнет. Третий то же.

Тело не понимало нужных движений. Руки делали одно, корпус другое, ноги третье.

Как в первый день в бассейне, координация развалена, автоматизма нет, каждое движение через голову.

Я остановился. Посмотрел на Степаныча, тот уже далеко впереди, метров на тридцать ушел.

Посмотрел на его движения внимательнее, на разворот от поясницы, руки на месте, только направляют, пятка косы скользит по земле, носок в траве. Ключевое здесь то, что коса не летит по воздуху, а скользит.

Скользит по поверхности. Пятка это опора, а носок режет. Как конек по льду.

Попробовал снова. Опустил пятку ниже, прижал к земле. Повел медленно, без рывка, корпусом.

Трава легла. Не ровно, не чисто, но легла. Еще раз. Еще. Ритм начал складываться, корявый, медленный, с паузами, но ритм.

Степаныч возвратился по ряду, проверял работу, как бригадир. Шел вдоль скошенной полосы, смотрел на стерню, на валки.

Дошел до меня. Остановился. Смотрел секунды три, на руки, на корпус, на ноги.

Лицо ничего не выражало, обычное, рабочее, загорелое до коричневой кожи, морщины вокруг глаз, кепка надвинута низко на лоб.

Потом шагнул вперед, взялся за мое правое запястье и сдвинул хват на рукоятке, на три сантиметра ниже. Одно движение, молча. Отпустил и пошел дальше.

Три сантиметра. Правая рука должна быть на три сантиметра ниже по рукоятке.

Я сделал замах и повел косу. Лезвие пошло ровнее, нижний хват сместил рычаг, пятка легла плотнее, носок перестал задираться.

Срез стал чище, трава ложится валком. Надо же, всего три сантиметра, одно движение, без единого слова. Так учат люди, которые отработали навык до уровня, где объяснение не нужно, тело знает само, пальцы знают, и они просто ставят правильно.

Я косил медленно, отставая от Витьки, отставая от всех. Коса тяжелая, руки горели, спина ныла от непривычного разворота.

Пот лил ручьем, рубашка промокла за двадцать минут, прилипла к лопаткам. На ладонях всплыли две мозоли, у основания пальцев, там, где косовище давит на кожу.

К обеду будут волдыри. Послезавтра лопнут и начнут подсыхать. Через неделю загрубеют.

Степаныч прошел обратно. Покрикивал на отстающих, негромко, коротко: «Федотов, пятку держи!», «Мосин, не гони, ровнее!»

На меня не посмотрел. Не окликнул. Не похвалил, не поправил.

Я не отставал критически, косил медленнее остальных, но шел, не останавливался, прокосы ложились сносно. Для пятнадцатилетнего, два дня назад потерявшего сознание на этом же поле, это нормально. Степаныч такие вещи видел, кто может, кто нет, кого подгонять, кого не трогать.

Меня не трогал. Пока.

К восьми солнце встало высоко, роса высохла, трава выпрямилась и ожесточилась.

Косить стало тяжелее, лезвие вязло, стебли гнулись вместо того чтобы срезаться, приходилось давить сильнее.

Я остановился, достал брусок из-за пояса, провел по лезвию, вжик-вжик, с обеих сторон, под углом в двадцать градусов, как нож точат. Подсмотрел у Степаныча, он правил косу каждые пятнадцать минут, короткими, быстрыми движениями, не прерывая ритма.

Перерыв в девять. Сели в тень, под ивы, у реки.

Кто-то принес бидон с водой, кто-то хлеб и огурцы. Тетя Катя достала чугунок с кашей, обернутый полотенцем.

Ели молча, быстро, сидя на траве. Мухи, слепни, запах пота и свежего сена, скошенная трава уже начинала подсыхать, меняя цвет от зеленого к желтовато-бурому.

Я ел кашу, пшенную, без масла, с хлебом, и чувствовал, как дрожат руки. Мелкая, противная дрожь в пальцах, от усталости мышц предплечья.

После утренней тренировки, бег, фехтование, и трех часов косьбы тело выработало ресурс. Поесть, попить, десять минут отдыха, и обратно.

Степаныч сидел чуть в стороне, на перевернутом ведре. Ел хлеб с салом, тонкий, почти прозрачный ломтик сала на черном хлебе, жевал медленно, смотрел на луг.

Потом встал, надел кепку, взял косу. Все поднялись следом, без команды, без слов. Перерыв кончился.

К обеду, к двенадцати часам, я скосил полосу шириной два метра и длиной около ста пятидесяти. Остальные по двести, двести пятьдесят.

Витька сделал сто восемьдесят, и тоже шатался от усталости. Солнце стояло в зените, тени исчезли, жара давила на плечи, как пресс.

Слепни кружили над головой, садились на потную кожу, кусали через рубашку. Я давил их машинально, не прерывая работы, хлопок по шее, мокрый след на ладони.

Степаныч объявил обед. Все побрели к деревне.

Косы на плечо, лезвием вверх. Шли тяжело, молча, без утренней переклички.

Витька рядом со мной, бледный, с кругами под глазами, губы потрескались. Надька Климова несла грабли, после обеда женщины и подростки пойдут ворошить подсохшее сено, мужики продолжат косить.

Я шел и считал. Не нормативы, не секунды, а калории.

Каша утром двести, хлеб сто пятьдесят. Молоко сто. Каша на перерыве тоже двести. Итого шестьсот пятьдесят.

Расход за утреннюю тренировку двести-триста калорий. За три часа косьбы минимум шестьсот.

Итого в балансе дефицит на двести пятьдесят калорий, и это только до обеда. К вечеру, после ворошения сена и вечернего плавания, дефицит удвоится.

Мое новое тело растет, тренируется и вдобавок работает в поле по шесть часов, в результате недополучает топлива. При таком режиме мышцы не наращиваются, а сгорают.

Организм, не получая достаточно белка и калорий извне, начинает перерабатывать собственную мышечную ткань. Катаболизм. Враг любого спортсмена, а сейчас тем более, потому что и перерабатывать-то нечего, сорок один килограмм, из них мышц дай бог килограммов пятнадцать.

Нужен белок. Мясо, рыба, яйца, творог. Мяса в доме маловато. Яйца куры несут три-четыре штуки в день, мать продает на рынке в Сердобске, два десятка по рубль двадцать, деньги на керосин и соль.

Зорька дает молоко, из молока можно сделать творог, но молоко тоже идет на продажу. Забрать себе значит отнять у семейного бюджета.

Остается рыба. Хопер в трех километрах. Рыба бесплатная, ничья, лови сколько хочешь. Можно сделать удочку, леску купить в сельпо, крючки там же, за копейки.

Встать в четыре утра, сделать пробежку до реки за три километра, это и есть тренировка по бегу. Потом полчаса рыбалки, обратно с уловом.

Пескарь, плотва, окунь мелочь, но двести граммов речной рыбы это тридцать пять граммов чистого белка. Каждый день. Бесплатно.

Мать ждала меня с обедом на столе, щи и картошка. Я вымыл руки под рукомойником, сел и с аппетитом поел.

Руки дрожали. Мозоли на ладонях горели. Спина деревянная, от поясницы до лопаток. Через час надо идти обратно, ворошить сено.

За окном Степаныч прошел к правлению, без косы, в чистой рубашке, кепка на затылке. Обеденный перерыв.

Через час снова поле. И так до конца июля, пока не закончится покос. А покос это три-четыре недели, зависит от погоды. Четыре недели из восьми до соревнований.

Работаем.

В восемь часов вечера солнце опустилось за лесополосу, но до темноты еще больше часа. Сейчас июль, долгие вечера, небо еще светлое, розовато-серое, с тонкими перистыми облаками, неподвижными, как нарисованными.

Жара отступила, не ушла, но ослабла, воздух стал мягче, от огородов потянуло прохладой, а от реки сыростью.

Сенокос закончился в шесть. Мы отработали восемь часов с косой и граблями, если считать утреннюю смену, обед и послеобеденное ворошение.

Поужинали кашей, молоком и огурцами. Мать ушла к Зорьке, из коровника слышались звон ведра, мычание, привычные вечерние шумы.

Я заставил себя переобуться в кеды, вышел за калитку и побежал.

Три километра до Хопра по той же грунтовке, по тем же колеям. Ноги после дня с косой тяжелые, ватные, икры забиты, квадрицепсы гудят.

Бежать не хотелось. Тело просило горизонтального положения, кровати, подушки, сверчка за печкой и восьми часов сна.

Но легкая трусца после тяжелой статической работы лучшее средство восстановления, разгоняет кровь, вымывает из мышц молочную кислоту, расслабляет фасции. Активное восстановление, так это называется в спортивной физиологии двадцать первого века.

Сейчас это называется проще: «размяться после работы». Только в Громовке после работы не бегают, после работы валятся отдыхать.

Темп медленный, шаркающим шагом, километра четыре в час. Дорога пустая, поле скошено наполовину, правая сторона в валках, подсыхающих и желтеющих, левая нетронутая, темно-зеленая, с метелками тимофеевки.

Пахло свежим сеном, терпко, медово, тот запах, который в будущем в крупных городах продают в ароматических свечах за пятьсот рублей, а здесь он бесплатный, имеется повсюду, дышишь им, пока не перестаешь замечать.

На полпути меня обогнал велосипед. Витька Мосин на «Орленке», зеленом, с облупившейся краской и скрипучей цепью, руль обмотан синей изолентой.

Поперек руля удочка, самодельная, из орехового прута, леска намотана на деревянное мотовило. Витька притормозил, поравнялся со мной, закрутил педали в обратную сторону, чтобы ехать рядом.

– Ты куда?

– Плавать.

– После сенокоса? – В голосе даже не осуждение или насмешка. Изумление. Как если бы я сказал, что иду копать картошку после того, как целый день копал картошку.

Я не ответил. Прибавил темп, чуть-чуть, на полшага, чтобы Витька отстал. Он покачал головой, нажал на педали и укатил вперед, подпрыгивая на кочках, удочка моталась поперек руля.

Берег в этот час почти пустой. Дневная толпа разошлась, взрослые после поля не ходят к реке, у них вечерние дела, огород, скотина, ужин, починка чего-нибудь.

Только двое мальчишек лет десяти сидели на корточках у мелководья с банкой из-под тушенки, ловили пескарей руками, загоняя в жестянку. Вода тихо плескалась о берег, ивы свисали неподвижно, комары начали звенеть над головой, вечерняя смена, дневные слепни ушли.

Я разделся. Сложил одежду на песке, штаны, рубашку и кеды. Тетрадь и карандаш запихал в карман штанов, штаны кинулсверху, подальше от воды. Зашел в Хопер.

Вода теплая. К концу июля река прогрелась до двадцати одного – двадцати двух градусов, если не лезть в омуты, где и в августе ледяные ключи.

У берега еще теплее, мелководье за день нагревается до двадцати пяти. Дно песчаное, ноги тонут по щиколотку, песок мягкий, скользит между пальцами, гладкий, как мука.

Три шага и вода по колено. Еще три и уже по пояс. Вода чуть мутная, коричневато-зеленая, с взвесью, Хопер несет глину с верховьев, но у берега, в стороне от течения, чище.

Я оттолкнулся от дна. Лег на воду. Вытянулся, руки вперед, ноги назад, лицо в воду.

Первая секунда на перестройку, тело из вертикального стало горизонтальным, вестибулярный аппарат переключился, вес исчез, суставы, нывшие от косы и от бега, вдруг замолчали.

Вода держала меня. Сорок один килограмм легче удерживать на поверхности, чем семьдесят восемь. Плавучесть у этого тела отличная.

Первый гребок. Правая рука вошла в воду перед правым плечом, пальцы сомкнуты, ладонь чуть развернута наружу, угол входа сорок пять градусов.