Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 49 страниц)

День выдался холодный, пасмурный, начало апреля, когда снег уже сошел, но земля еще не прогрелась, оставаясь темной и вязкой под ногами провожающих. Гроб несли восемь человек.

Тренеры облспорткомитета, среди которых Захаров с его прямой военной выправкой, Зорин в наглухо застегнутой шинели, Лев Борисович с непокрытой головой, несмотря на холод.

Я стоял в первом ряду, среди ближайших воспитанников, рядом с Львом Борисовичем, который так и не произнес больше ни слова с момента речи в актовом зале. Оркестр играл медленную, тягучую мелодию, какую играют обычно на подобных прощаниях по всей стране, одну и ту же, узнаваемую с первых нот.

Земля падала на крышку гроба глухими, тяжелыми ударами, и с каждым ударом становилось яснее. Я не то чтобы понял это разумом, а просто ощутил всем телом.

Что план на пять лет, расписанный аккуратным почерком в общей тетради, теперь придется претворять в жизнь без человека, который его составил.

После похорон мы разошлись молча, не собираясь на поминки общей толпой. Так распорядилась мать Никитина, сказавшая только, что сын не любил долгих застолий и не хотел бы такого прощания.

Расходились по двое, по трое, обмениваясь короткими фразами соболезнования, и никто не задерживался у могилы дольше необходимого.

В пятницу, на второй день после похорон, я вышел на утреннюю тренировку к Крюкову на стадион «Локомотив». Интервальный бег, обычная программа для этого дня недели по плану, расписанному Никитиным еще в марте.

Мороз отступил, но земля стояла раскисшая, беговая дорожка после дождя превратилась в вязкую кашу, ноги проваливались на каждом шаге, оставляя глубокие следы.

Крюков стоял у бровки с секундомером, объявил первый отрезок. Триста метров на скорость, восемь повторов с интервалом отдыха.

Я побежал первый отрезок и на середине дистанции почувствовал, как дыхание вдруг сбилось не от усталости, а будто само тело отказалось держать привычный ритм. Ноги несли вперед, но без прежней собранности, шаг вышел шире обычного, стопа ложилась не под себя, а куда‑то вбок, теряя силу толчка.

Крюков щелкнул секундомером на финише отрезка, нахмурился, но ничего не сказал, просто кивнул на следующий подход.

Второй отрезок дался еще хуже. На середине дистанции сбилось дыхание окончательно, пришлось перейти на шаг, впервые за три года тренировок под руководством Крюкова не дотянув интервал до конца.

Я остановился и согнулся, хотя усталость такого рода прежде появлялась только после полноценной дистанции в полторы тысячи метров, а не после трехсот метров разминочного темпа.

– Отставить, – сказал Крюков, подходя ближе, без раздражения. – Присядь.

Я сел прямо на мокрую траву у края дорожки, не заботясь о том, что штаны намокнут. Крюков присел рядом на корточки, посмотрел внимательно, тем же взглядом, каким смотрел на новичка три года назад, когда впервые проверял состояние после плеврита.

– Сколько спал ночью?

– Не знаю. Часа три, может, четыре.

– Ел утром?

Я промолчал, потому что не ел. С утра не было ни аппетита, ни желания идти в столовую, просто вышел на тренировку по расписанию, механически, как заведенный.

– Так дело не пойдет, – сказал Крюков тем же ровным тоном, каким объяснял режим тренировок в первую неделю знакомства. – Тело работает на топливе, которое ему дают, а ты ему второй день не даешь ничего, ни сна, ни еды. Хочешь надорваться до контрольного старта, продолжай в том же духе.

Я не ответил, глядя на раскисшую дорожку перед собой.

– Иди в столовую, поешь, потом в общежитие, отоспись до обеда. Вечером на стрельбу все равно ехать, там хоть посмотрим, получше будет состояние или нет.

Вечером в тире на Красной все вышло не лучше. Я разложился на мате, приклад лег в плечо привычно, но руки, обычно спокойные, чуть подрагивали.

Не сильный, заметный только при долгом удержании тремор, но достаточный, чтобы мушка гуляла по мишени шире обычного.

Первый пробный выстрел ушел в семерку, второй в восьмерку, ниже привычного разброса при пристрелке. Харченко наблюдал молча из‑за стола, ничего не говоря, пока не закончилась первая зачетная серия. Тридцать шесть из пятидесяти, худший результат за последний год тренировок.

Я отложил винтовку, не разряжая, просто опустил на упор, будто руки внезапно устали держать даже такой привычный вес.

Харченко подошел, присел на соседний табурет, снял очки и протер рукавом свитера.

– Три дня прошло, – сказал он тихо. – Понимаю тяжесть, сам не первый год живу, знаю, что такое терять близких людей. Но ты сейчас работаешь против себя. Вторую ночь не спишь и не ешь толком. Тело мстит за такое отношение, вот и весь секрет твоего сегодняшнего результата.

– Я стараюсь, Никита Сергеевич.

– Стараешься, вижу, – Харченко кивнул. – Но стараться и хотеть разные вещи. Слушай меня внимательно. Сегодня заканчиваем, или домой, возьми себе ужин полноценный, не кусок хлеба на бегу, а как полагается, спать в десять, как раньше приучили. Завтра, если состояние не изменится, я сам позвоню в спорткомитет, попрошу перенести график на неделю, пока не придешь в норму.

Домой в общежитие я вернулся поздно, к ужину в столовой уже опоздал. На кухне, дожидаясь, пока разогреется чайник, Архипов молча пододвинул через стол сверток с бутербродами, оставленными явно специально. Колбаса, хлеб, кусок сыра, завернутые в газету.

– Ешь, – сказал он коротко, не отрываясь от учебника. – Видел тебя сегодня утром. Плохо выглядишь. Тренер что сказал?

– Чтобы я отдыхал и отсыпался.

– Значит, слушай тренера. Я по себе знаю, – Архипов наконец поднял глаза, – когда у нас в бассейне парень один чуть не утонул на тренировке два года назад, конечно, спасли вовремя, психика у него от испуга такая же стала. Вроде плывет, а сил нет никаких, будто выключили что‑то внутри. Полгода потом форму набирал заново, тренер его чуть не силой заставлял есть, спать и жить по расписанию. Помогло только это, не разговоры, а просто расписание, через силу сначала, потом само пошло.

Я съел бутерброды молча, впервые за три дня почувствовав настоящий, а не механический голод. Лег спать в тот вечер раньше обычного.

Сон пришел не сразу, я ворочался долго, глядя в темный потолок общежития, но к утру все же выспался. Не полностью, но достаточно, чтобы следующая тренировка прошла заметно ровнее прежней, без того сбоя дыхания на середине первого же отрезка.

Через две недели после похорон, когда тренировки наконец вошли в прежний ритм, сон по расписанию, еда по часам, результаты постепенно возвращались к привычному уровню, меня вызвали в облспорткомитет для официального знакомства с новым куратором группы.

Ковригин появился в спортзале ДЮСШ на следующее утро, во время тренировки у Льва Борисовича. Невысокий, коренастый мужчина лет сорока пяти, в спортивном костюме нараспашку поверх футболки, с широкой улыбкой, будто пришел не знакомиться с подопечным после тяжелой утраты, а на праздничное мероприятие.

– Ну, здорово, чемпион! – сказал он громко, входя в зал, протягивая руку для рукопожатия таким размашистым жестом, что несколько младших разрядников, разминавшихся у стены, обернулись посмотреть. – Наслышан, наслышан. Первое место в Подольске, мастер спорта в семнадцать лет, стрельба сто девяносто три из двухсот. Впечатляюще, честное слово, впечатляюще!

Я пожал протянутую руку сдержанно, без ответной улыбки.

– Здравствуйте, – сказал коротко.

– Ого, серьезный какой, – Ковригин усмехнулся, ничуть не смутившись холодностью приветствия. – Ну ладно, серьезность в нашем деле тоже нужна, не без этого. Дай‑ка гляну, что у тебя тут за план такой знаменитый, весь спорткомитет о нем гудит.

Я протянул тетрадь без особой охоты. Ковригин перелистал несколько страниц, кивая, хмыкая иногда одобрительно, потом вдруг рассмеялся, натолкнувшись на какую‑то запись.

– «Кувырки по три поворота», – прочитал он вслух с явным весельем в голосе. – Это ж надо, как расписано! Виктор Семенович, царствие небесное, любил точность, я слышал. У меня, конечно, метод чуть другой, повеселее, но результаты, уверяю, не хуже дает.

Я стоял молча, наблюдая, как новый тренер листает тетрадь с той легкостью, с какой перелистывают журнал в приемной у зубного врача.

Через день, в среду, назначили первую совместную тренировку, стрельбу в тире «Динамо». Ковригин приехал заранее, уже расположившись у судейского стола, разбирая какие‑то бумаги, насвистывая что‑то себе под нос.

– А, вот и наш чемпион, – сказал он, увидев в дверях. – Ну, давай, показывай свою знаменитую систему с ударами сердца. Слышал, ты не просто целишься, а прямо доктор какой‑то, пульс себе высчитываешь.

Я молча разложился на мате, начал пристрелку. Первый пробный лег в девятку, второй в десятку.

– Хорошо идет, хорошо, – прокомментировал Ковригин, стоя за спиной, слишком близко для комфортной концентрации. – Знаешь анекдот про снайпера и генерала? Приходит как‑то генерал на стрельбище…

Я не ответил, продолжая пристрелку, стараясь не сбить дыхание посторонним разговором. Третий пробный лег в восьмерку, чуть ниже привычного.

– Ну ты чего, заскучал? – Ковригин легонько толкнул в плечо, шутливым жестом, каким подбадривают приятеля за бильярдным столом, а не спортсмена перед зачетной серией. – Расслабься немного, а то зажался весь, как перед экзаменом. Спорт дело веселое, не похороны же тут.

Последнее слово прозвучало неудачно, случайно, без злого умысла, но задело больнее, чем любая другая фраза за весь разговор. Я отложил винтовку, не разряжая и помолчал секунду.

– Простите, – сказал Ковригин, тут же уловив перемену, – не подумал, что сказал. Не хотел обидеть.

– Ничего, – ответил я коротко, поднимая винтовку заново.

Зачетная серия прошла ровно, привычным счетом дыхания, сорок семь очков. Не рекорд, но близко к обычному уровню. Ковригин, отслеживая результат по трубе, одобрительно присвистнул.

– Вот это другое дело, – сказал он с той же неизменной жизнерадостностью. – Молодец. Виктор Семенович, сразу видно, знал, кого готовить. Царствие ему небесное, хороший был специалист, серьезный и основательный. Не то что я, балабол известный, – он усмехнулся сам над собой без всякого смущения. – Но метод у меня рабочий, не переживай, чемпион, не подведу твою систему, только чуть разбавлю ее весельем, для разнообразия.

После тренировки, убирая инвентарь, Лев Борисович, заглянувший в тир по своим делам, поинтересовался коротко, как прошло знакомство с новым куратором.

– Странный он, – ответил я, застегивая чехол с винтовкой. – Шутит все время, не пойми к месту или нет.

– Ковригин, значит, – Лев Борисович кивнул, будто узнавая фамилию. – Слышал о нем от коллег из Саратова. Говорят, шумный, это правда, но специалист толковый, юниоров хорошо готовит, результаты приличные показывал у себя в области. Может, метод у него другой, не такой, как у Виктора Семеновича, но метод не худший, просто непривычный тебе.

– Не знаю, – заметил я, забрасывая сумку на плечо. – Прежний план хоть понятный был, каждый день расписан. С этим не пойму пока, чего ждать.

– Дай время, – сказал Лев Борисович, направляясь к выходу. – Никитина ты тоже не сразу понял, помню, как в первый год присматривался к нему настороженно. Люди разные, методы тоже, а результат один нужен, чтобы ты до Монреаля в форме дошел. Остальное со временем притрется, а если нет, тогда решим, что делать. Пока рано судить.

Я вышел из тира на улицу, где вечер уже сгущался в сумерки, воздух влажный, пахнущий талым снегом и мокрым асфальтом. Посмотрим, как получится с Ковригиным.

Глава 18Третий номер

Через две недели после первой встречи с Ковригиным меня вызвали в облспорткомитет для итогового разговора о сборах. Ковригин сидел за столом Никитина, разложив передо мной три листа, отпечатанные на машинке через синюю копирку.

– Смотри, чемпион, – сказал он, разворачивая листы веером. – Официальный вызов пришел вчера. Учебно‑тренировочные сборы кандидатов в олимпийский резерв, база ЦСКА в Подольске, с первого марта по конец мая. Три месяца.

Я взял верхний лист. Программа расписана по неделям, не по дням, как у Никитина, крупными блоками. Утренняя тренировка, обед, дневная тренировка, врачебный контроль по средам и субботам.

– Двухразовые тренировки каждый день, кроме воскресенья, – продолжил Ковригин. – Питание отдельное, по нормам сборной, не как в нашей столовой. Массаж после каждой вечерней тренировки, врач‑физиотерапевт на базе постоянно. Такого у нас в области отродясь не бывало, я сам туда только один раз попадал, лет пятнадцать назад.

– Кто там старший тренер?

– Тишин Аркадий Павлович, отставной военный, тренирует сборную не первый год. Строгий, я слышал, но справедливый, к результату относится сухо, без эмоций. Тебе, думаю, подойдет, ты тоже сухарь, – он усмехнулся, не дожидаясь ответной улыбки, привык уже, что я не поддерживаю такой тон.

Я перечитал расписание еще раз. Заметил отдельную строку внизу листа.

– Тут написано, разбор видеозаписей прошлых Олимпиад. По средам вечером.

– Да, кинопроектор у них там, показывают Мюнхен, разбирают технику соперников. Немцев, венгров, поляков. Училище высшего спортивного мастерства, не наша с тобой самодеятельность.

Я сложил листы обратно в папку. За окном облспорткомитета мело, март в этом году выдался поздний, снег еще держался плотным настом на газонах.

– Когда выезжать?

– Двадцать восьмого февраля, поездом до Москвы, дальше рейсовый автобус до базы. Билет тебе выправят через комитет, документы уже собираем.

Вечером на тренировке в тире я рассказал Харченко о сборах. Тот выслушал молча, не отрываясь от журнала учета, потом отложил ручку.

– Три месяца в Подольске это серьезно, – сказал он. – Пистолет там доводить будешь с другим тренером, у них своя стрелковая школа, не хуже нашей, может, даже строже. Готовься, что первую неделю будешь заново привыкать к чужому темпу, командам и другому счету времени на мишень.

– Понял.

– Тренажер бери с собой, деревянный, я тебе новый сделаю взамен, этот пусть остается тут, у меня в шкафу, для следующего ученика.

За неделю до отъезда Лев Борисович устроил дополнительное занятие по фехтованию, три часа вместо привычных полутора.

– На союзных сборах фехтуют шпагой, не рапирой, – напомнил он, поправляя мне хват на рукояти чужой, непривычно длинной шпаги, взятой на время у знакомого тренера из соседней области. – Приоритета атаки нет, любое касание в зачет, обе руки могут получить укол одновременно и оба идут в протокол. Твоя контратака в темп там сработает иначе, чем на рапире.

Я отработал с ним в тот вечер два часа против длинного клинка, привыкая к другой дистанции, другому весу оружия на вытянутой руке.

В день отъезда на вокзал меня провожал только Архипов, у него самого через день начинались сборы по плаванию в другом городе.

– Пиши, если время будет, – сказал он, пожимая руку на перроне. – Хотя знаю, тебе там теперь не до писем будет.

Поезд тронулся под тот же гул, какой я слышал каждый вечер из окна общежития последние три года, только теперь этот гул уходил назад, в прошлое, вместе со всем прежним укладом.

Письмо из союзной федерации современного пятиборья пришло в облспорткомитет в конце апреля, когда до конца сборов в Подольске оставался месяц. Ковригин прочитал его первым, потом позвонил на базу, дозвонился до дежурного администратора корпуса, попросил передать мне лично.

Не по телефону, а на словах через администратора, что нужно приехать в Пензу на два дня, срочно.

Я приехал в субботу вечером, отпросившись у Тишина под предлогом семейных обстоятельств. Тот отпустил без лишних вопросов, только заметил коротко, что понедельник пропускать нельзя, контрольная тренировка перед распределением ролей в команде.

Ковригин встретил меня в кабинете, том самом, где раньше сидел Никитин, только теперь стол выглядел иначе, завален бумагами не по порядку, без прежней аккуратности.

– Плохие новости, – сказал он без предисловий, протягивая мне лист. – Читай сам, я лучше объяснить не сумею.

Письмо оказалось коротким, на треть страницы. Всесоюзная федерация современного пятиборья сообщала, что в связи со смертью тренера, представлявшего кандидатуру Громова А. С. в резерв олимпийской сборной, а также в связи с последующей передачей группы новому куратору, личное дело кандидата подлежит повторному рассмотрению мандатной комиссией на предмет подтверждения преемственности методики подготовки.

Решение о сохранении статуса кандидата будет принято после получения развернутой характеристики от нового тренера, а также заключения врачебно‑физкультурного диспансера о текущем состоянии здоровья на дату не позднее пятнадцати дней с момента запроса.

– Это что значит? – спросил я, откладывая лист.

– Значит, что тебя могут снять с резерва просто из‑за смены тренера, – сказал Ковригин, убрав всю прежнюю жизнерадостность разом, будто она была частью формы, которую он сейчас расстегнул. – Формально придраться не к чему, методику я продолжаю ту же, план твой почти не менял. Но бумага есть бумага, ей нужно подтверждение от меня, а меня они не знают, я в системе новый человек, приехал из Саратова меньше двух месяцев назад.

– Сколько времени дают?

– Пятнадцать дней. Характеристику я напишу сегодня же, ночь просижу, если надо. Но диспансер требует полного обследования, не формальной справки, а развернутого заключения с анализами, кардиограммой, показателями за последний год в динамике. У нас в Пензе диспансер такое обследование делает по записи, очередь на две недели вперед, если не по знакомству.

Я молчал, глядя на письмо, лежащее на столе между нами.

– Есть шанс?

– Шанс всегда есть, – Ковригин потер лицо ладонями, впервые за все время знакомства я увидел его без улыбки так долго. – Но не через очередь. Через связи. У меня в этом городе связей еще нет, два месяца не срок для такого. У Никитина были бы, наверняка были, тридцать лет тут проработал. У меня нет.

В воскресенье я поехал в диспансер сам, без направления, встал у регистратуры к открытию. Немолодая женщина за окошком выслушала просьбу, покачала головой, показала на список, приколотый к стеклу, где моя фамилия могла появиться не раньше середины мая.

Я вышел на крыльцо диспансера, постоял, глядя на пустую улицу, потом вспомнил про Захарова. Тот когда‑то упоминал знакомого врача, вместе воевали, тот теперь заведовал каким‑то отделением в этом же здании.

Нашел кабинет заведующего терапией, постучал. За столом сидел пожилой мужчина в белом халате, с орденской планкой на лацкане пиджака, висевшего на вешалке у двери.

– Вы Захарова знаете? Никиту Сергеевича, тренера из «Динамо»?

– Знаю, – мужчина поднял глаза от бумаг. – Воевали вместе, под Курском. А ты кто ему будешь?

– Ученик его. Стреляю у него третий год.

Я рассказал коротко, без лишних слов, про письмо, пятнадцать дней и очередь на две недели. Мужчина слушал, не перебивая, потом снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

– Валя, – сказал он в трубку, – подготовь мне на понедельник, к девяти утра, полное обследование для одного молодого человека. Да, вне очереди, я объясню потом. Кардиограмма, анализы, все как положено для спортивной комиссии.

Положил трубку и посмотрел на меня.

– В понедельник в девять, третий этаж, кабинет двенадцать. Скажешь, от Матвея Петровича. Заключение получишь тем же днем, к вечеру, я сам подпишу.

Я поблагодарил, вышел из диспансера с ощущением, что земля под ногами перестала уходить вниз, как последние два дня.

В понедельник, вместо контрольной тренировки в Подольске, я провел утро в кабинетах диспансера, сдавая кровь, проходя кардиограмму, выслушивая через стетоскоп немолодого терапевта, задавающего вопросы о нагрузках, режиме, самочувствии за последний год.

К шести вечера заключение лежало у меня в руках, отпечатанное на бланке, с печатью и подписью Матвея Петровича. Характеристику от Ковригина я забрал в комитете, тот вручил ее лично, с извинениями, что не успел напечатать через машинистку, отдал рукописный черновик, переписанный набело его собственной рукой.

– Отправляй сам, срочной почтой, с уведомлением, – сказал Ковригин на прощание. – Я бы отвез, но у меня завтра сборы юниоров в Кузнецке, отменить не могу, там комитет уже расписание утвердил.

Я отправил оба документа в тот же вечер, на московский адрес союзной федерации, заказным письмом с уведомлением о вручении, доплатив за срочную доставку из своих командировочных, выданных на дорогу до Подольска.

Двенадцать дней я ждал ответа, продолжая тренироваться на базе по общему графику, не говоря никому, кроме Тишина, о происходящем. Тишин выслушал коротко, кивнул, сказал одну фразу: «Готовься к контрольному старту, остальное не твоя забота».

На тринадцатый день администратор корпуса передал мне телеграмму, врученную под расписку. Текст короткий, без лишних слов.

Кандидатура подтверждена, статус резерва сохранен, дело передано на дальнейшее рассмотрение тренерским советом сборной.

Контрольный старт назначили на последнюю неделю мая, перед самым завершением сборов. Программу составили не как обычное первенство, а как прямое сравнение двух кандидатов на третье место в команде.

Меня и Федотова, того самого динамовца, что взял верх на сентябрьском старте в Москве.

Тишин объявил условия утром, у стенда с расписанием, коротко, без предисловий.

– По итогам пяти дисциплин определим третий номер команды на Монреаль. Первый и второй уже утверждены, Онищенко и Шпаргин, тут вопросов нет. Третье место открыто. Сегодня фехтование и плавание, завтра стрельба и конкур, послезавтра бег.

Фехтование прошло вничью, три укола на три, счет не давал перевеса ни одному. В плавании я выиграл три секунды на стометровке, взял поворот чисто, без того сбоя, что случился когда‑то в Кузнецке на большой воде.

Стрельба на следующий день далась ровно, сорок семь из пятидесяти на новой, армейского образца винтовке, выданной по жребию. Федотов отстрелял сорок четыре, чуть хуже обычного, тренер потом объяснил Тишину, что накануне тот плохо спал, готовясь к экзамену в институте физкультуры, куда поступал заочно.

Конкур прошел на незнакомой лошади, вороном мерине по кличке Аргон, поступившем на базу неделю назад из подмосковного конного завода. Я зашел в денник за два часа до старта, как приучил себя за все эти годы, постоял рядом, положил руку на шею, ждал, пока конь перестанет переступать ногами на новом месте.

Прошел маршрут чисто, без штрафных очков. Федотов сбил один барьер на связке из двух прыжков в конце маршрута, конь у него запнулся о жердь задней ногой.

Бег назначили на третий день, вечером, на стадионе базы. Дистанция три километра, длиннее прежней, взрослая программа, к которой Тишин готовил нас последний месяц отдельными интервальными тренировками.

Федотов ушел вперед с первых метров, длинным накатистым шагом, тем самым, что помог ему выиграть меня когда‑то с большим отрывом. Я держался за его спиной, экономя силы, как учил еще Никитин против Котельникова на большой воде.

На последнем километре Федотов начал сбавлять, шаг укоротился, дыхание, судя по звуку, сбилось. Я прибавил, не рывком, а длинным накатом, обошел его за триста метров до финиша и не отдал позицию до самой ленты.

Тишин стоял у финиша с секундомером, записал время в блокнот, ничего не сказал сразу. Собрал протоколы за все пять дней, ушел в административный корпус один, без комментариев.

Через час вызвал меня в кабинет. На столе лежал приказ, отпечатанный на бланке спорткомитета СССР, с тремя фамилиями в списке основного состава команды.

Тишин ткнул пальцем в третью строчку.

– Едешь третьим номером. Командный зачет, личное первенство тоже открыто для всех троих по регламенту, но задача твоя другая, работать на команду, не геройствовать. Понял меня?

– Конечно, понял.

– Форму выдадут завтра, размер снимут утром. Загранпаспорт оформляют через комитет, документы уже пошли. Двадцать восьмого июня общий сбор в Москве, оттуда вылет.

Я взял приказ в руки, перечитал строчку с моей фамилией дважды, будто буквы могли сложиться иначе при повторном чтении.

Вечером позвонил в Пензу, дозвонился до Ковригина через дежурного облспорткомитета, поздно, около десяти, тот еще сидел на работе, разбирал бумаги для очередного областного старта.

– Прошел, – сказал я коротко в трубку.

Секунду в трубке молчали, потом раздался знакомый громкий голос, на этот раз без обычной шутливости.

– Ну, чемпион. Даже не знаю, что сказать. Никитин бы гордился.

Я не ответил сразу, слушая гудки на линии и далекий шум комитетского коридора через трубку.

– Спасибо за характеристику, – сказал наконец. – И за то, что не отступили с диспансером.

– Дело общее было, не только мое, – ответил Ковригин. – Езжай, покажи там всем, что Пенза не последний город на карте страны.

Я положил трубку и вышел из телефонной будки на территорию базы. Май в Подольске стоял теплый, липы вдоль аллеи уже покрылись первой листвой, где‑то за корпусами доносился стук копыт с манежа, кто‑то из конюхов выводил лошадей на вечернюю проминку.

Перед отъездом в Москву на общий сбор команды я заехал в Пензу на два дня, получить в облспорткомитете последние документы и попрощаться. Ковригин встретил меня в том же кабинете, куда я приходил еще к Никитину.

– Дальше моя роль кончается, – сказал он, без обычной шутливости, разложив передо мной стопку бумаг. – В команде сборной свой тренерский штат, врач, массажист, все от Спорткомитета СССР. Областной куратор туда не входит, не положено по штатному расписанию. Мое дело было довести тебя до Подольска, дальше ты уже не наш, а союзный.

– Понимаю.

– Не расстраивайся, – он подвинул мне через стол папку. – Я тут не для того, чтобы жалеть, что не поеду с тобой в Монреаль, кто я такой, областной тренер юниоров. Я тут для того, чтобы ты знал. Вся эта бумажная возня, что была, случилась не зря. Теперь твоя задача там, на месте, не подвести ни себя, ни Виктора Семеновича, ни весь наш комитет.

Он пожал руку крепко, коротко, без прежней размашистости.

– Пиши, если время будет. Не возвращайся без медали.

Оформление заграничного паспорта заняло отдельную неделю, уже после контрольного старта в Подольске, когда список из трех фамилий утвердили официальным приказом. Паспорт выправляли не в Пензе, а через московский ОВИР, при Спорткомитете СССР, куда меня вызвали отдельной телеграммой на середину июня.

Комната в здании на улице Скатертный переулок, где принимали документы у выезжающих спортсменов, оказалась тесной, с рядом стульев вдоль стены и окошком, за которым сидела женщина в форменном костюме, проверявшая анкеты по одной.

– Громов Алексей Сергеевич, – сказала она, найдя мою фамилию в списке. – Анкету заполняли?

– Заполнял, две недели назад, через облспорткомитет.

Она достала папку, сверила данные с анкетой, привезенной из Пензы. Спросила про родственников за границей, про судимости, про членство в общественных организациях. Я отвечал коротко, как учил Ковригин перед отъездом. Не растекаться, отвечать по существу, не добавлять лишнего.

– Загранпаспорт общегражданский, серии два, выдается разово, только на данную поездку, – объяснила она, ставя штамп на бланк. – По возвращении сдаете в течение трех дней в паспортный стол по месту жительства. Фотографии готовы?

Я протянул четыре фотокарточки, сделанные накануне в фотоателье на Кировской, анфас, без улыбки, на сером фоне, как требовала инструкция, полученная вместе с вызовом.

Паспорт выдали через два дня, тонкую книжку в темно‑красной обложке с гербом СССР, вложенную в отдельный конверт вместе с визой, уже проставленной канадским консульством по общему списку олимпийской делегации.

В тот же день, в другом крыле здания, проходил инструктаж для выезжающих спортсменов, обязательный для всех членов делегации, независимо от вида спорта. Актовый зал на сорок человек, представитель Спорткомитета за трибуной, читал по бумаге правила поведения за рубежом.

– Товарищи, – начал он, – вы едете представлять не только свой вид спорта, но и всю страну. Поведение каждого из вас на виду у иностранных журналистов, у местного населения, у представителей других делегаций. Никаких контактов с посторонними лицами без сопровождения. Никаких покупок и обменов личными вещами с иностранными спортсменами без уведомления руководителя делегации. При любых вопросах о внутренней жизни страны отвечать сдержанно, по существу, не вдаваясь в детали, выходящие за рамки вашей компетенции.

Дальше следовали практические указания, про валюту, выдаваемую в ограниченном размере на карманные расходы, про порядок обмена сувенирами, про расписание построений и переклички в олимпийской деревне.

После инструктажа отдельно вызвали пятиборцев, троих, вместе с Тишиным. В маленьком кабинете сотрудник, представившийся коротко, без должности, уточнил детали программы, маршрут передвижения по Монреалю между объектами соревнований, поскольку пятиборье в тот год разнесли по нескольким площадкам, конный комплекс в Бромонте отдельно от бассейна и стадиона в самом Монреале.

– Переезды между объектами организованы автобусами делегации, – сказал он. – Никаких самостоятельных перемещений. Форма одежды на публике только олимпийская, парадная, полученная перед вылетом.

Экипировку выдавали на следующий день, в спортивном магазине при Спорткомитете, куда завезли партию формы для летней Олимпийской команды. Синий парадный костюм с гербом СССР на груди, белая рубашка, галстук, отдельно спортивный костюм для тренировок с олимпийской символикой, обувь двух видов, парадные туфли и кроссовки.

Кладовщица, выдававшая форму по размерной карте, снятой заранее в Подольске, придирчиво осмотрела меня, покачала головой на длину рукавов пиджака, отправила к портному, работавшему тут же, в соседней комнате, подгонять по фигуре за один день.

Двадцать восьмого июня, как значилось в приказе, вся команда собралась в Москве, на базе Спорткомитета, для последнего общего построения перед вылетом.

Онищенко и Мосолов держались отдельно, разговаривали друг с другом негромко, не подпуская к разговору лишних. Я стоял рядом с Тишиным, ждал, пока построят делегацию по алфавиту видов спорта для общей переклички.

Переклички проводили дважды, утром и перед самым автобусом до аэропорта, сверяли список по фамилиям, проверяли наличие паспортов, виз, комсомольских билетов, обязательных к сдаче руководителю делегации на хранение до возвращения.

Автобус до Шереметьева отправился в четыре часа дня, колонна из шести машин, сопровождаемая милицейской машиной с проблесковым маячком. За окном мелькали подмосковные поля, потом пригороды, наконец сам аэропорт, новое здание, построенное несколько лет назад специально под растущий поток международных рейсов.