Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 49 страниц)

Ниман, высокий, широкоплечий, с длинными руками, занял четвертую дорожку, центральную, отведенную по традиции сильнейшему по предварительным заявкам. Я занял вторую, соседнюю с чехом по фамилии Барту, невысоким, коренастым, с короткой стрижкой и цепким, деловым взглядом человека, знающего цену каждой секунде дистанции.

– На тумбочки, приготовиться.

Я взошел на стартовую площадку, согнулся в стойке, пальцы на переднем крае, ноги в полусогнутом положении. Задержал дыхание, глядя на голубую полосу дна через толщу воды.

– На старт. Внимание.

Раздался свисток.

Я вошел в воду плоским, экономным входом, привычным еще с юниорских стартов. Ушел на глубину на два гребка, выбрался на поверхность раньше соседей, уже набирая темп.

Ниман на четвертой дорожке ушел под воду глубже, с более резким захлестом, но тоже вынырнул быстро, включаясь в свой размашистый, мощный гребок.

Первые пятьдесят метров я держал ровный, экономный темп, не форсируя. Помнил, что дистанция втрое длиннее привычной сотни и требует иной раскладки.

Ниман рядом уже вел с заметным отрывом, его волна расходилась широко, задевая соседние дорожки.

На повороте у стометровой отметки я сработал чисто. Кувырок без касания руками, толчок мощный, ровный, тот самый прием, что я когда‑то отрабатывал с Бородиным после провального заезда в Кузнецке много лет назад.

Вышел из‑под воды стрелой, без заваливания корпуса и набрал темп быстрее соперников по соседним дорожкам.

Барту на второй дорожке держался плотной группой рядом, не отставая, работая коротким, но частым гребком, характерным для чехословацкой школы. К двухсотметровой отметке дистанция начала сказываться, дыхание сбивалось на резких вдохах, плечи наливались тяжестью, но я держал темп ровно, не позволяя себе провала в скорости.

Второй поворот тоже вышел чистым, хотя чуть медленнее первого, кувырок дался тяжелее на уставших мышцах. Выход из‑под воды впрочем снова получился аккуратным, без потери темпа.

Последние сто метров я шел на пределе, дыхание частило, руки наливались свинцом, но впереди уже виднелась финишная стенка, размеченная контрастной плиткой у бортика.

* * *

В клубе стояла духота, несмотря на распахнутые настежь окна и дверь, подпертую колом от притока свежего воздуха. Дым от папирос курильщиков, устроившихся у самого выхода, чтобы не мешать остальным, тянулся к потолку узкими сизыми лентами, оседал под низкими бревенчатыми перекрытиями.

На экране показалась разлинованная черными полосами вода, шесть дорожек, стартовые тумбочки, спортсмены в шапочках, занимающие места. Голос комментатора Центрального телевидения, узнаваемый, слегка хрипловатый от долгих часов эфира, зазвучал из динамика телевизора, перекрывая шум зала.

– Добрый вечер, дорогие товарищи. В программе современного пятиборья заплыв на триста метров вольным стилем. На второй дорожке представитель советской сборной Алексей Громов, резервный участник, заменивший накануне соревнований выбывшего по травме товарища по команде.

По клубу прошел глухой гул, шепот, передававшийся от ряда к ряду, «наш, наш пошел», кто‑то из задних рядов, не разглядев толком экран, привстал на цыпочки, вытягивая шею.

Нина Петровна сидела неподвижно, но пальцы на коленях сжались крепче обычного, костяшки побелели.

– Второй дорожкой, – сказала соседка справа, тетя Паша, прищурившись на мелкий черно‑белый экран. – Видишь, Петровна, второй заход у него.

– Вижу, – коротко ответила Нина Петровна, не отрывая взгляда от телевизора.

Прозвучал свисток, спортсмены сорвались в воду единым слитным движением.

– Старт дан, – продолжил комментатор. – Быстрее всех уходит американец Ниман на четвертой дорожке, за ним плотной группой чехословацкий спортсмен Барту и наш Громов.

– Куда ему сейчас обгонять американца, – заметил Степаныч, бригадир, сидевший рядом с матерью Громова с явным знанием дела. – Тут дистанция длинная, триста метров, не сотня привычная. На такой дистанции темп важнее рывка. Держится ровно, значит, силы бережет для конца.

– Первый поворот, – снова заговорил диктор. – И надо отметить, у советского спортсмена поворот выполнен просто отменно, кувырок без потери скорости, выход стрелой, тут чувствуется настоящая школа.

По клубу прокатился одобрительный гул, кто‑то из задних рядов зааплодировал, хотя заплыв еще далеко не закончился.

– Чех поджимает, – заметила тетя Паша, вглядываясь в экран. – Смотри, Петровна, почти достал уже.

– На двухсотметровой отметке лидирует по‑прежнему американец Ниман, – сообщил комментатор, – но разрыв, товарищи, начинает сокращаться. Наш Громов идет вторым, буквально на полкорпуса опережая чехословацкого спортсмена.

Нина Петровна не ответила на замечание тети Паши, только чуть подалась вперед на лавке, ближе к экрану, будто расстояние в несколько метров могло что‑то изменить в исходе далекого, за тысячи километров происходящего заплыва.

По залу прошла новая волна шепота и разговоров вполголоса. Кто‑то из мужиков у двери подался чуть вперед, забыв про недокуренную папиросу, тлеющую между пальцами.

– Ты гляди, как рукой‑то работает, – сказал Степаныч негромко, обращаясь скорее к самому себе, чем к соседям. – Ровно, без суеты. Я на фронте пловцов повидал, разведчиков через реки переправляли, у тех тоже так было, кто экономит силы, тот до берега доходит, кто гонит сразу, тот на середине захлебывается.

Колька Рябов, стоявший у стены среди других молодых мужиков, тоже не отрывал взгляда от экрана, забыв о привычной развязности, с какой обычно держался на людях.

– Двести пятьдесят метров позади, – продолжал диктор, голос его слегка повысился, выдавая нарастающее напряжение самого репортажа. – Борьба здесь разворачивается исключительно упорная, товарищи, три спортсмена идут практически вровень, у американца минимальное преимущество, но наш Громов и чехословацкий пловец Барту буквально дышат ему в спину.

Рябов‑старший, сидевший в первом ряду, обернулся к залу, повторяя для верности сказанное диктором, хотя все и без того слышали каждое слово из динамика.

– Вровень идут, – сказал он громко, для задних рядов. – Сейчас решаться дело будет.

Нина Петровна сидела прямо, руки сцеплены на коленях, лицо оставалось внешне спокойным, но по тому, как она задержала дыхание на несколько секунд, а потом медленно выдохнула, было видно, что спокойствие давалось ей сейчас тяжелее, чем когда‑либо на глазах у всей деревни.

* * *

Последние пятьдесят метров дались мне тяжелее всего за всю дистанцию. Дыхание частило рвано, вдох на каждый гребок вместо привычного третьего, легкие тянули воздух жадно, будто его вдруг стало не хватать в самой воде.

Плечи наливались тяжестью, гребок терял ту легкость, с какой начинался в первой сотне. Я держал технику, не позволяя себе скатиться в судорожную, беспорядочную гребню, какой обычно заканчивают дистанцию неопытные пловцы на пределе сил.

Краем глаза, на развороте головы под вдох, я улавливал плеск Барту на соседней дорожке, не отстававшего ни на метр за все последние тридцать метров. Он работал тем же коротким, частым гребком, каким начинал заплыв.

Ниман на четвертой дорожке чувствовался дальше, через дорожку, его волна расходилась широко, но по звуку, по частоте всплесков, было ясно, что американец тоже начал сдавать, уже не был той машиной, что шла первую сотню метров с явным превосходством.

Тридцать метров до финиша. Я считал про себя гребки, тот самый счет, каким выравнивал дыхание еще на зональных против Голубева, только теперь считал не удары сердца, а собственные движения рук, входящих в воду одно за другим, ровно, без сбоя.

Двадцать метров. Барту рядом ускорился на долю темпа, его дорожка вспенилась чаще, будто он нашел в себе резерв на последний рывок. Я почувствовал это боковым зрением, не поворачивая головы, не сбивая собственный ритм.

Пятнадцать метров. Легкие горели, каждый вдох давался с усилием, будто воздух густел с каждым метром ближе к стенке.

Руки продолжали работать по накатанной траектории, не подчиняясь уже сознательному контролю, а чистой, наработанной годами памяти мышц.

Десять метров. Финишная стенка приближалась размытым, дрожащим от усталости взглядом пятном контрастной плитки. Барту слева держался вплотную, ни на полметра не отставая.

Пять метров. Последний вдох, последний гребок перед касанием, легкие требовали воздуха настойчивее прежнего, но останавливаться сейчас означало потерять все, что было наработано за предыдущие двести девяносто пять метров дистанции.

Три метра.

Один гребок до стенки.

* * *

Комментатор замолчал на секунду, ту самую секунду, что показалась залу дольше всей предыдущей дистанции, а потом голос его сорвался на неожиданно высокую, почти мальчишескую ноту, какой прежде за весь вечер не звучало.

– Есть касание! Финиш! И товарищи, первым касается стенки советский спортсмен Алексей Громов!

Клуб взорвался разом, будто внутри бревенчатых стен долго копилось что‑то, ждавшее одного этого слова, чтобы вырваться наружу. Задние ряды, стоявшие у самой двери, закричали в один голос, кто‑то из мужиков бросил на пол недокуренную папиросу, не заметив этого сам, и захлопал вместе со всеми.

– Наш! Наш первый! – закричал кто‑то из молодежи, подпрыгивая на месте.

Диктор продолжал говорить, перекрывая нарастающий гул в зале, называл время, сравнивал с результатом американца, но слова его уже почти тонули в общем шуме, в возгласах, в топоте ног по дощатому полу клуба.

Степаныч, бригадир, поднялся со скамьи резким, несвойственным его обычной сдержанности движением, хлопнул в ладоши раз, другой, тяжело, громко, будто аплодировал не телевизору, а самому Громову, стоящему перед ним живьем.

– Вот тебе и деревенский, – сказал он громко, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы услышал весь зал. – Я ж говорил, кто силы бережет, тот до берега доходит.

Рябов‑старший, председатель, вскочил с первого ряда, обернулся к залу, замахал руками, призывая к тишине, хотя сам едва сдерживал широкую, довольную улыбку.

– Товарищи, товарищи, тихо! Диктор время говорит, послушаем!

Гул чуть стих, но не до конца, кто‑то из задних рядов продолжал переговариваться возбужденным шепотом, передавая соседям подробности, которые сам толком не расслышал за общим шумом.

Колька Рябов у стены заулюлюкал в голос, забыв про всякую степенность, поднял кулак над головой, тряхнул им, будто сам только что закончил дистанцию.

Нина Петровна не вскочила, не закричала вместе с остальными. Сидела на прежнем месте, но плечи ее, все время остававшиеся напряженными, вдруг разом опустились, будто с них сняли тяжесть, которую она несла весь вечер, а с ней и весь этот долгий год после письма из облспорткомитета.

Тетя Паша, сидевшая рядом, схватила ее за руку обеими ладонями, затрясла.

– Петровна, слышишь, первый! Первый твой Леша!

– Слышу, – сказала Нина Петровна тихо, и голос ее впервые за весь вечер дрогнул, хотя лицо оставалось таким же спокойным, каким было всегда, с той лишь разницей, что теперь в глазах стояла явная, не скрываемая больше влага.

На экране показали крупным планом лицо Алексея, мокрое, тяжело дышащее, у бортика бассейна. Он снимал очки трясущейся от усталости рукой. Вокруг, на соседних дорожках, американец и чех тоже держались за поручни, восстанавливая дыхание после изнурительной борьбы.

Клуб продолжал гудеть еще долго после того, как диктор перешел к следующему сюжету программы, обсуждая увиденное, пересказывая друг другу подробности заплыва.

Будто каждый в отдельности хотел убедиться, что не ослышался, что земляк из Громовки и вправду только что первым коснулся финишной стенки на другом конце света.

Глава 25А теперь бег

Дьюла Ковач родился в Дебрецене, во втором по величине городе Венгрии, в семье, где спорт не был ни традицией, ни мечтой, а скорее случайностью, проросшей из соседства с городским стадионом, куда мальчишкой он бегал смотреть на тренировки легкоатлетов через дыру в сетчатом заборе. Отец работал на местном заводе сельскохозяйственных машин, мать преподавала в школе математику, ни один из них не имел отношения к спорту дальше воскресных матчей по телевизору.

В двенадцать лет Дьюла записался в секцию легкой атлетики при местном спортивном обществе, привлеченный не столько бегом самим по себе, сколько духом соревнования. Тем азартом, с каким мальчишки постарше выясняли, кто быстрее пробежит круг по гаревой дорожке городского стадиона.

Тренер, заметивший в щуплом, но выносливом подростке задатки бегуна на средние дистанции, направил его через два года в более серьезную секцию, где Дьюла впервые узнал о существовании современного пятиборья, вида спорта, соединяющего пять совершенно разных дисциплин в одном многодневном состязании.

Переход в пятиборье дался нелегко. Плавание пришлось осваивать почти с нуля, фехтование оказалось наукой, требующей терпения, какого не хватало юношескому темпераменту, привыкшему решать все на дистанции силой и скоростью.

Но именно бег оставался его козырем, тем видом, где он неизменно обходил соперников по венгерской юниорской сборной, набирая уверенность, недостающую в остальных четырех дисциплинах.

К девятнадцати годам Дьюла вошел в основной состав национальной сборной, дебютировал на европейском первенстве, показал достойный результат, хотя и не медальный, что для дебютанта считалось успехом.

Тяжелый момент пришел на второй год выступлений за сборную, зимой, на закрытых сборах в горах, где команда готовилась к предстоящему сезону через кроссовую подготовку по пересеченной местности. На спуске по обледеневшей тропе Дьюла неудачно подвернул ногу.

Услышал хруст, почувствовал острую боль, пронзившую голень снизу вверх и упал прямо в снег, не в силах подняться самостоятельно.

Диагноз оказался тяжелым. Перелом малой берцовой кости со смещением, врачи говорили о полугоде минимум на восстановление.

Некоторые из них, более осторожные в прогнозах, намекали, что о прежней скорости на дистанции придется забыть навсегда, что кость, срастаясь, редко возвращает ноге ту же упругость и готовность к резким нагрузкам, какой она обладала прежде травмы.

Полгода Дьюла провел между больничной палатой в Будапеште и родительским домом в Дебрецене, сначала в гипсе, потом в специальном ортопедическом сапоге, ограничивавшем движение. Затем на костылях, училяясь заново переносить вес на поврежденную ногу.

Тренер сборной, навещавший его дважды за эти месяцы, говорил осторожно, без лишнего оптимизма, о возможном переходе на административную работу в федерации, если восстановление пойдет не по лучшему сценарию.

Дьюла отказался принимать этот сценарий как окончательный. Начал с простой ходьбы, по двадцать минут в день, потом по тридцать, отслеживая по самодельному дневнику, заведенному по примеру старших товарищей по сборной, каждый шаг, каждое ощущение в ноге, каждый признак усталости или боли.

Через четыре месяца перешел на легкую трусцу, короткими, острожными отрезками, наращивая дистанцию не по неделям даже, а по дням, миллиметр за миллиметром возвращая доверие мышцам ноги.

Врач физкультурного диспансера в Дебрецене, работавший с ним все это время, признавался позже, что редко видел пациента с таким упрямым, методичным подходом к реабилитации, не рвущегося форсировать процесс ради скорейшего возвращения в сборную, но и не сдающегося при первых же трудностях, какие неизбежно возникали на каждом новом этапе нагрузки.

К концу года, когда прежние прогнозы врачей о полном сроке восстановления давно истекли, Дьюла вышел на контрольную тренировку сборной. Впервые за долгие месяцы пробежал полную дистанцию бега пятиборской программы, полторы тысячи метров.

Хотя результат уступал прежним личным рекордам почти на пятнадцать секунд, сам факт полноценного прохождения дистанции без боли в ноге стал для тренерского штаба достаточным основанием для возвращения его в состав национальной команды.

Следующие два года ушли на постепенное восстановление прежней скорости, сезон за сезоном, старт за стартом, пока к олимпийскому циклу тысяча девятьсот семьдесят шестого года Дьюла Ковач не вернул себе репутацию одного из сильнейших бегунов европейского пятиборья, а венгерская федерация не включила его в состав олимпийской делегации, отправляющейся в Монреаль.

В Канаде программа сложилась для него неудачно, как и для многих участников турнира. Фехтование прошло тяжело, три победы из восьми возможных, результат ниже ожидаемого, но конкур на следующий день Дьюла отработал почти безупречно.

Всего четыре штрафных очка, компенсировав часть потерянных позиций. Стрельба далась средне, плавание чуть лучше среднего.

К последнему дню программы, к дню бега, Дьюла Ковач подошел в группе спортсменов, находящихся в шаге от медальной зоны, зная, что именно на дистанции полутора тысяч метров решится, вернется ли вся многолетняя работа после той обледеневшей горной тропы полновесным результатом или останется лишь историей упорного, но не вознагражденного возвращения.

Вечером накануне старта Дьюла долго сидел на кровати в олимпийской деревне, разминая давно зажившую, но все еще временами напоминающую о себе ноющей болью голень, повторял про себя раскладку дистанции, ту самую, что помогла ему на десятках стартов после травмы. Не рвать с первых метров, беречь ногу для второй половины круга, доверять телу, заново научившемуся бегать.

* * *

Проснулся я в шесть, в последний раз за эту программу перед подъемом по общему распорядку соревновательных дней. За окном номера уже светало, небо над Монреалем стояло чистое, без вчерашней дымки, что тянулась над городом после дождя, прошедшего ночью.

Леднев поднялся следом, сел на край кровати, потянулся, разминая плечи тем же движением, каким начинал каждое утро последние недели.

– Последний день, – сказал он, не глядя на меня, глядя в окно, туда, где над крышами соседних корпусов уже разгоралась полоска утренней зари. – Дальше только результаты подсчитатывать.

– Дальше только бежать, – ответил я, вставая, чувствуя в ногах ту особую, накопленную за пять дней турнира тяжесть, что не проходит за одну ночь сна.

Завтрак в столовой олимпийской деревни прошел быстро, без лишних разговоров. Каша, яйца, сок, тот же набор, что и во все предыдущие дни, привычный, не вызывающий сомнений организм.

Тишин подошел к столу с расписанием, зачитал коротко, автобус в восемь, стадион к девяти, разминка перед стартом с половины десятого, сам забег в одиннадцать.

Стадион, отведенный под финальную дисциплину пятиборья, стоял неподалеку от главного олимпийского комплекса, с гаревой дорожкой, размеченной свежей белой краской, и трибунами, заполняющимся постепенно, по мере приближения часа старта.

В раздевалке я переоделся в форму для бега, легкую, без лишних деталей, шиповки достал из чехла, где они хранились всю программу. Проверил каждый шип на плотность посадки, привычным движением, отработанным еще на пензенском стадионе «Локомотив» много лет назад.

Северин Аркадьевич в этот день тоже пришел на стадион, хотя дисциплина была не его. Встал у ограждения рядом с Тишиным, оба следили за протоколом, за расстановкой участников по забегам, за тем, как складывалась общая турнирная таблица перед последним видом программы.

– По сумме четырех видов ты идешь третьим, – сказал Тишин, подойдя ко мне у скамьи разминочной зоны. – Печак первый, отрыв у него солидный. Леднев второй, у тебя от него всего несколько очков разницы. Дальше плотная группа, венгр Ковач, ирландец Даффи, все в пределах одной хорошей секунды на дистанции.

– Что нужно по раскладке?

– Беги свой темп, – Тишин говорил ровно, без нажима. – Не гонись за лидерами с первых метров, дистанция длинная, полторы тысячи, там решает не рывок, а расчет. Печаку для итоговой победы хватит и среднего результата, ему высовываться незачем, он будет держать позицию, беречь запас. Тебе и Ледневу есть за что бороться, серебро и бронза еще не решены окончательно.

Разминка заняла полчаса, легкая трусца по внешней дорожке стадиона, растяжка, несколько коротких ускорений для разогрева мышц. Леднев разминался рядом, молча, сосредоточенно, изредка поглядывая на табло с составами забегов, вывешенное у судейского стола.

Даффи оказался неподалеку, в своей зеленой форме, разминался у противоположного края дорожки, коротко кивнул в мою сторону, когда пути пересеклись у поворота, не заговаривая, экономя дыхание перед стартом.

Венгра я увидел впервые вблизи только на построении, невысокого, жилистого, с внимательным, немного настороженным взглядом человека, привыкшего беречь силы до последнего решающего момента.

Судья‑информатор объявил через громкоговоритель состав финального забега сильнейших, где оказались вместе Печак, Леднев, Ковач, Даффи и я, все пятеро, чьи фамилии определяли исход личного первенства.

Подошел к стартовой линии, встал на отведенное место, чувствуя под шиповками плотный, укатанный грунт гаревой дорожки. Стартер поднял пистолет, зал стадиона стих, только редкий гул трибун доносился издалека, приглушенный напряженным ожиданием момента, ради которого готовились пять последних дней.

* * *

Выстрел стартового пистолета разорвал тишину стадиона. Дьюла Ковач сорвался с места вместе с остальными четырьмя, стараясь не поддаться первому импульсу рвануть вперед на одном нерве, помня раскладку, повторенную накануне вечером на кровати в олимпийской деревне.

Печак ушел лидером с первых метров, длинным, размашистым шагом, тем самым уверенным накатом, каким шел всю дистанцию на предыдущих стартах сезона. Дьюла позволил ему уйти вперед, не бросаясь следом, зная по опыту, что поляку нет нужды рвать с места, ему хватит удержать умеренный темп до самого финиша, чтобы сохранить итоговое лидерство.

Рядом, чуть позади первого лидера, пристроился Леднев, держа дистанцию ровным, экономным бегом. Следом за ним, почти плечом к плечу, шли Дьюла, ирландец Даффи и советский резервист, чью фамилию Дьюла успел выучить за пять дней турнира так же твердо, как фамилии основных конкурентов.

Первый круг прошли плотной группой, четыреста метров позади, время по внутреннему ощущению Дьюлы легло в норму, ту самую, какую он вымерял месяцами восстановления после травмы, не форсируя, но и не отставая от общего темпа забега.

На втором круге группа начала расслаиваться. Печак сохранял позицию лидера, но не отрывался далеко, Леднев держался в трех метрах позади, а следом, борясь за третью позицию, шли трое, Дьюла, ирландец и Громов, обмениваясь местами почти на каждом повороте дорожки.

Дьюла почувствовал, как советский резервист начал прибавлять на выходе из второго поворота, короткими, но частыми шагами. Не длинным накатом, каким шел сам Дьюла, а иной манерой бега, компактной, экономной, будто рассчитанной на постепенное наращивание темпа, а не на изначальную мощь.

Он обошел его на полкорпуса на прямой перед третьим кругом, почувствовав легкое сопротивление рядом, дыхание соперника, участившееся ровно настолько, чтобы понять, что борьба за третью позицию только начинается всерьез.

Ирландец отстал на этом отрезке, потерял темп на неудачном шаге, сбившемся с ритма. Дьюла остался вдвоем в непосредственной борьбе с советским бегуном, идущим теперь плечом к плечу, не отступая ни на шаг назад.

На третьем круге, у отметки восемьсот метров, старая боль в голени напомнила о себе слабым, тянущим ощущением, не острой болью, а тем самым знакомым сигналом усталости, что появлялся всегда на этом участке дистанции, начиная с первого возвращения к бегу после долгих месяцев реабилитации.

Дьюла не сбавил темп, зная по опыту десятков контрольных тренировок, что это ощущение пройдет через сотню метров, если не поддаваться панике, не менять раскладку из‑за старого, давно зажившего перелома, продолжающего напоминать о себе лишь тенью прежней травмы.

Громов рядом держал тот же темп, не отставая, но и не прибавляя резко, будто прощупывал соперника, экономя силы для более позднего рывка, той самой тактики, какую Дьюла уже видел на предыдущих стартах у бегунов восточноевропейской школы, привыкших разыгрывать дистанцию не одним усилием, а расчетом на весь оставшийся отрезок.

Тысяча метров остались позади. Печак впереди по‑прежнему держал уверенное лидерство, Леднев чуть отстал от поляка, но сохранял вторую позицию с явным запасом над оставшейся группой.

Дьюла и Громов шли третьими, вплотную друг к другу, обмениваясь местами то на одном повороте, то на следующей прямой, ни один не уступая больше полшага преимущества другому, оба чувствуя, что оставшаяся половина дистанции решит, кому достанется бронзовая позиция в личном зачете турнира.

* * *

Тысяча метров осталась позади. Я чувствовал венгра рядом с собой так же ясно, как собственное дыхание, частившее уже на грани того ритма, что позволял держать технику без потерь. Ковач шел плечом к плечу, не отставая ни на шаг, тем длинным, накатистым бегом, каким работал всю дистанцию, экономно, но неотступно.

Вспомнил Голубева на зональных, тот же принцип, не дать сопернику копить силы для рывка, но здесь ситуация складывалась иначе, оба уже выложились наравне. Вопрос стоял не в тактике темпа, а в том, у кого останется больше на последних трехстах метрах.

Тысяча сто метров. Я почувствовал, как венгр слегка дрогнул на левой ноге, едва заметная асимметрия в шаге, будто что‑то на долю секунды сбилось в его беге, тут же выправленное усилием воли. Видимо, сработала давняя тяжелая травма.

Не стал форсировать в этот момент, помня наставление Тишина не гнаться за лидерами раньше времени, продолжал держать ровный, компактный темп, тот самый, что тренировал годами на пензенской гаревой дорожке под секундомером Воеводина.

Тысяча двести метров. Триста метров до финиша. Печак впереди сохранял позицию, недосягаемую уже для борьбы, Леднев чуть отстал от лидера, но держал вторую строчку прочно, и вся драма разворачивалась теперь только между мной и Ковачем, идущими плечом к плечу третьими.

На повороте перед финишной прямой венгр начал прибавлять, чувствовал это по участившемуся звуку его шагов позади себя, по тому, как дыхание соперника сделалось резче, короче, готовясь к последнему броску.

Я не позволил ему уйти вперед на повороте, прибавил в ответ, не рывком, а тем длинным накатом, каким когда‑то обошел Голубева на зональных, вкладывая в каждый шаг чуть больше силы, чем в предыдущий, без потери ритма.

Двести метров до финиша. Ковач вышел вперед на полкорпуса, длинными, мощными шагами, тем самым бегом, что вернул он себе после тяжелой травмы, восстанавливая себя упрямо, месяц за месяцем, шаг за шагом.

Я чувствовал, как бедра наливаются свинцом, как дыхание частит уже на два счета вместо привычных трех, но не сбавил хода, держался в полуметре позади венгра, ожидая момента для собственного финишного усилия.

Сто пятьдесят метров. Ковач держал преимущество, но по звуку его дыхания, по тому, как шаг его начал терять прежнюю длину, становясь чуть короче, чаще, различил первые признаки того, что резерв соперника подходит к концу.

Сто метров. Пошел на обгон по внешней дорожке, тем самым длинным, ровным накатом, что тренировал годами, не на взрыв, а на выносливость последних метров, когда у большинства соперников силы уже иссякают.

Поравнялся с Ковачем на восьмидесяти метрах, услышал его частое, рваное дыхание совсем рядом, почувствовал, как венгр из последних сил пытается удержать темп, не отпуская позицию без борьбы.

Пятьдесят метров. Вышел вперед на четверть корпуса, держа технику, не позволяя рукам сбиться с траектории, не позволяя корпусу завалиться от усталости, как учил еще Никитин много лет назад, доводить дистанцию до конца на характере, когда сил уже не остается.

Двадцать метров. Ковач рядом, но чуть позади, его шаг участился до предела, но длина каждого шага заметно сократилась, потеряв ту мощь, с какой он вел последние триста метров.

Финишная лента приближалась размытым, дрожащим от усталости взглядом пятном на фоне трибун. Последний рывок, последнее усилие, ноги горели, легкие требовали воздуха, но тело продолжало двигаться вперед по накатанной годами траектории.

Я пересек финишную черту на полкорпуса впереди венгра, почувствовал, как ноги подкашиваются сразу после ленты, замедлился до шага, потом до полной остановки, согнулся, руки на коленях, дыхание рвалось через горло.

Ковач остановился рядом, тоже согнувшись, тяжело дыша, потом выпрямился, подошел, протянул руку.

– Хороший финиш, – сказал он несмотря на одышку, на ломаном английском, том общем языке, каким объяснялись между собой спортсмены разных сборных в олимпийской деревне. – Тяжелая дистанция сегодня.

Я пожал его руку, чувствуя, как собственные пальцы дрожат от напряжения последних метров.

– Тяжелая, – ответил я так же коротко, не в силах пока сказать больше, потому что легкие все еще горели после финишного рывка.

Глава 26Победа

Отдышался у финишной черты не сразу, стоял, упершись руками в колени, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла, а ноги мелко дрожат от предельного усилия последних ста метров. Ковач рядом выпрямился первым, отошел к ограждению, привалился спиной к металлической стойке, дыша ровнее с каждой минутой.

Судьи у финиша фиксировали время каждого участника забега, выкрикивая цифры секретарю с планшетом, ходившему вдоль линии с блокнотом на длинном ремне через плечо. Голоса судей сливались в общий деловой гул, разбавленный отдаленным шумом трибун, где зрители уже расходились по секторам, обсуждая только что закончившийся забег.

Тишин подошел к ограждению беговой дорожки минут через пять, когда дыхание восстановилось настолько, что можно было говорить без одышки. В руках держал не итоговый протокол, а лишь предварительный листок с местами в самом забеге, полученный от секретаря соревнований.

– Ты третий в забеге, – сказал он, сверяясь с листком. – После Печака и Леднева. Обошел венгра на финише, хорошая работа.

– А по общей сумме?

– Общую сумму пока не свели, – Тишин сложил листок вдвое, убрал в нагрудный карман. – Время у тебя хорошее, лучше, чем я ожидал от резервиста через три дня после включения в состав. Но итог решает не место в забеге, а очки по всем пяти видам сразу. Идем в протокольную, там уже готовят полную таблицу.

Леднев подошел следом, с лицом, покрытым мелкими каплями пота, стекавшими по вискам. Пожал руку, коротко, по‑деловому, но с явным одобрением во взгляде.

– Достал венгра на самом финише, – сказал он. – Красиво сработал, я видел краем глаза, пока сам держал позицию впереди.

– Как твой забег?

– Нормально, – Леднев пожал плечами, не вдаваясь в подробности. – Печак ушел вперед, я держался вторым всю дистанцию, не догнать было, у него сегодня хороший день выдался.