Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 49 страниц)

Глава 9
Рогатка

Мушка в прорези целика. Картонный круг размытый, на пределе моего зрения, минус два едва дают видеть на двадцати пяти метрах, но контур виден.

Навел мушку на центр. Палец на спусковом крючке, не на подушечке, а на первом суставе, как учат в спортивной стрельбе, потому что подушечка дает боковое смещение при нажатии, а вот сустав дает прямое давление назад, по оси ствола.

Дыхание. На вдох грудная клетка расширяется, ствол поднимается. Выдох, грудная клетка сжимается, ствол опускается.

Между выдохом и следующим вдохом пауза, две-три секунды естественной задержки дыхания, когда тело неподвижно, легкие пусты, диафрагма расслаблена. Респираторная пауза окно для выстрела. Все мировые рекорды по стрельбе поставлены в этом окне, между ударами сердца, между выдохом и вдохом.

Я выдохнул. Мушка опустилась на центр круга. Пауза.

Палец потянул спусковой крючок, плавно, миллиметр за миллиметром, без рывка. Тут главное не дергать.

Рывок и пуля уйдет на сантиметр вбок, а на пятидесяти метрах сантиметр превращается в три. Нажатие как выжимание капли из пипетки, медленное, равномерное давление, до момента срыва шептала, и момент этот должен стать сюрпризом, не ты решаешь, когда будет выстрел, ружье решает само.

Щелчок. Отдача легкая, мелкашка почти не толкает тело, не то что крупный калибр. Запах пороха ударил в ноздри, острый, кисловатый и знакомый.

Митрич подошел к столбу. Посмотрел на картон. Повернулся ко мне. Лицо все то же, прищуренное, неподвижное.

Но что-то в глазах изменилось, это еще не удивление, скорее внимание. Как у охотника, заметившего движение в камышах, не понял еще что там, но уже пристально смотрит.

– Давай еще четыре.

Четыре патрона. Четыре выстрела, с тем же ритуалом, вдох, выдох, пауза, нажатие.

Рука чуть дрожала, мышцы предплечья и плечевого пояса не привыкли к статике удержания, три килограмма на вытянутых руках, даже лежа, это хорошая нагрузка для пятнадцатилетних мышц. К четвертому выстрелу мушка плавала шире, контроль уходил. Но первые три я держал ровно.

Митрич снял картон с гвоздя. Принес. Положил на верстак. Пять пробоин, маленьких, аккуратных.

Первая в центре круга, чуть правее. Вторая рядом, левее на сантиметр. Третья в центре. Четвертая ниже на два сантиметра, это у меня поплыли мышцы. Пятая левее и ниже, слишком большой уход.

Для первого раза в жизни фантастика. Для пятнадцатилетнего пацана, никогда не державшего винтовку, такое невозможно.

Для взрослого мастера спорта по пятиборью в теле пятнадцатилетнего пацана все логично, мышечная память стрелка хранится не в бицепсах, а в мозжечке, в моторной коре, в нейронных цепях, отвечающих за мелкую моторику.

Тело новое. А вот мозг старый. Палец знает, как нажимать. Глаз знает, куда смотреть. Дыхание знает, когда остановиться.

Митрич прищурился. Достал «Приму», опять закурил. Затянулся, долго, медленно, глядя на картон с пробоинами.

– Ты раньше стрелял, – сказал он.

Не вопросительно, а утвердительно.

– В школе проходили. На уроке НВП, – сказал я.

Он посмотрел на меня. Потом на картон. Потом снова на меня.

Не поверил, конечно, в школьных тирах такой кучности не дают, там винтовки разбитые, мишени на десять метров, и ученики палят в потолок. Но спорить не стал. Деревенская вежливость, не лезь в чужое, если не просят.

– Ладно, – сказал он, точно так же, как полчаса назад. – По субботам, в шесть утра. Пять патронов мои, остальные твои. Найду тебе коробку «Олимпа» до субботы, потом сам покупай. И вот что, чистить ружье научу сейчас. Садись.

Он показал. Я внимательно слушал, хотя и знал, что надо делать.

Разрядить, открыть затвор, извлечь патрон, убедиться, что ствол пуст. Шомпол латунный, с щеткой на конце, смочить маслом «ВО» из жестяной масленки.

Вставить в казенную часть ствола, протолкнуть до дульного среза, вытянуть. Повторить три раза.

Сменить щетку на ветошь, протянуть насухо. Проверить, поднять ствол к свету, посмотреть в канал. Нарезы четыре, спиральные, блестящие, без налета.

Снаружи ствол протереть промасленной тряпкой. Затвор извлечь, протереть, тоже смазать. Собрать. Поаесить на крюки.

Я делал все под его присмотром. Руки слушались, мелкая моторика на уровне, пальцы точные, хоть и тонкие. Митрич поправил один раз, хват шомпола: «Не дави, веди», и все.

Через двадцать минут винтовка висела на стене, вычищенная и смазанная. Я вымыл руки под рукомойником во дворе, вода пахла железом, из колонки, не из колодца.

Найда ткнулась мне в колено мокрым носом. Я почесал ее за ухом, машинально, как это делал Митрич.

– Спасибо, Дмитрий Палыч.

Он кивнул. Затянулся «Примой». Прищурился на столб, где три минуты назад висел картон.

Вернувшись домой, я достал из стопки битых кирпичей у сарая один, целый, красный, с выщерблиной на углу. Взвесил на руке, килограмма три с половиной, тяжеловат. Нашел полкирпича, примерно полтора килограмма. То, что нужно.

Встал у стены дома, с той стороны, где не ходит тетя Паша. Вытянул правую руку вперед, горизонтально, положил кирпич на раскрытую ладонь. И так и стоял.

Статическая выносливость плечевого пояса основа стрельбы из пистолета, а пистолет дисциплина пятиборья. Это конечно не ГТО, но готовиться нужно уже сейчас.

Принцип тот же, мышца под постоянной нагрузкой учится не сокращаться, а удерживать. Динамическая сила нужна чтобы поднять, бросить, толкнуть. Статическая держать.

В стрельбе побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто неподвижнее. Пистолет весит килограмм – полтора. Держать его на вытянутой руке шестьдесят секунд это не подвиг.

Держать неподвижно, вот это подвиг. Дрожание руки амплитудой в миллиметр на расстоянии вытянутой руки превращается в отклонение пули на десять сантиметров на мишени.

Первая минута далась легко. Рука ровная, кирпич на ладони, плечо в норме.

Вторая минута, дельтовидная мышца начинает гореть. Тупая, ноющая боль, как будто в плечо воткнули раскаленную спицу и медленно проворачивают.

Рука начинает дрожать, мелко, еле заметно, амплитуда миллиметра два. Кирпич пока на ладони, но ладонь уже не горизонтальна, наклоняется, край кирпича ползет.

Две минуты тридцать. Дрожь крупнее. Плечо горит. Трапеция тоже горит. Предплечье немеет.

Пальцы белые, обескровленные. Каждая секунда как десять. Я смотрел на стену, на бревна, на паклю в пазах, считал секунды вслух, шепотом: двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь…

Три минуты. Рука опустилась. Кирпич шлепнулся на землю с глухим стуком.

Пальцы не разгибались секунд пять, скрюченные, как у старика с артритом. Плечо горело, как после ста отжиманий.

Я поднял кирпич. Переложил в левую руку. Левая слабее, продержит только две с половиной минуты, может, две двадцать.

Но тренировать надо обе, при стрельбе из пистолета рабочая рука правая, но стабильность корпуса зависит от баланса обеих сторон.

Так будет каждый день. Утром правая, три минуты. Вечером левая, три минуты.

Через неделю три тридцать минуты. Через две четыре. Через месяц пять. Пять минут удержания полутора килограммов на вытянутой руке, и она станет каменной, неподвижной, как лафет.

Рогатку я вырезал из тех же деревьев лесополосы за деревней, из развилки акации, рогулька идеальной формы, симметричная, крепкая. Резинка от старого медицинского жгута, который нашел в сарае, в ящике с инструментами, оранжевый, латексный, потерявший цвет, но сохранивший упругость.

Кожеток кусок старого сапога, вырезанный перочинным ножом, с двумя отверстиями по краям, через которые продета резинка.

Мишень жирная черная муха на побеленой стене сарая. Расстояние пять метров. Снаряд мелкий камешек, с горошину.

Это далеко не игра. Рогатка тренажер для фокусировки «глаз – рука».

Тот же принцип, что в стрельбе, увидеть цель, зафиксировать взгляд, совместить ось прицеливания с осью броска, произвести выпуск в момент максимальной концентрации. Муха на стене мишень размером в сантиметр.

Попасть в нее камешком с пяти метров, задача на координацию, на скорость фокусировки, на связь между зрительным анализатором и моторикой руки. Те же нейронные цепи, что в стрельбе из пистолета, только без пороха и без отдачи.

Первые десять камешков полетели в стену. Три попадания в стену в радиусе ладони от мухи, семь мимо.

Муха улетела после четвертого выстрела. Нашел другую. Пять камешков, одно попадание в десяти сантиметрах. Третья муха. Четвертая.

Через полчаса кучность улучшилась. Из десяти камешков четыре в пределах ладони от цели, один прямое попадание, мокрый след остался на побелке.

Глаза и руки привыкали. Мозг строил калибровочную карту, угол, расстояние, сила натяжения, точка отпуска.

Сел на чурбак у стены. Рогатка в кармане, горсть камешков в другом.

Тренировочный снаряд, стоимость ноль рублей ноль копеек. Патроны для мелкашки рубль за пятьдесят штук, и каждый патрон это ценность, каждый выстрел на вес золота, потому что денег на патроны у меня три рубля, скопленные со сдачи от гвоздей и мелочи из кармана.

Сто пятьдесят выстрелов из винтовки на весь август. По пять в субботу у Митрича, на шесть суббот.

Остальное, рогатка, кирпич, и палец на спусковом крючке в темноте, перед сном закрыть глаза, вытянуть руку, прицелиться в воображаемую мишень, нажать воображаемый спуск. Ментальная тренировка идеомоторика, визуализация движения без выполнения.

В двадцать первом веке это стандарт подготовки стрелков мирового класса. Здесь же просто парень, лежащий в темноте с вытянутой рукой, за которым непонимающе следит мать, из-за перегородки, если не спит.

На следующее утро я встал совсем рано, в четыре утра. Петух молчал, рано даже для него.

Небо за окном темное, но не черное, июль, ночи короче, на востоке серая полоса, обещание рассвета. Воздух в избе прохладный, ночью опускался до двенадцати градусов, под одеялом тепло, без него зябко.

Я натянул штаны, рубашку, обулся в кеды. Тихо, чтобы не разбудить мать.

В сенях, на гвозде у двери, висела удочка. Я собрал ее вчера, ореховый прут, длинный, метра три, гибкий, ошкуренный и просушенный на солнце.

Леску купил в сельпо за двенадцать копеек, моток капроновой, тонкой, прозрачной, метров пятнадцать. Крючки три штуки, тройка и две четверки, семь копеек за пакетик.

Поплавок это пробка от аптечного пузырька, проткнутая гусиным пером, перо подобрал у пруда, белое, легкое, торчит из пробки как антенна. Грузило заменила дробинка, та самая свинцовая дробь из жестяной коробки на чердаке, зажатая на леске плоскогубцами.

Вся снасть обошлась в копеек тридцать и полчаса работы. В двадцать первом веке я покупал удочки за четыре тысячи рублей и катушки за шесть. Здесь хватило орехового прута и пробки от пузырька.

Наживка. Вечером, перед сном, я вышел за сарай с консервной банкой и вилкой, копал червей. Земля за сараем жирная, черная, влажная от стока с крыши, там полно червей.

Десяток крупных, красных, подвижных, спрятанных в сырой земле в банке. Хватит на два-три часа.

Банка в кармане, удочка на плече, ведрышко привязано к поясу, так и вышел за калитку. Деревня спит.

Ни одного огня в окнах, ни одного звука, только собака Митрича гавкнула спросонья и затихла. Роса тяжелая, холодная, кеды промокли на первых же десяти метрах, штанины потемнели до колен.

Бежать до реки я не стал. Рыбалка не тренировка, это дело тихое, неторопливое, к воде надо подходить спокойно, без топота и без пыхтения. Шел быстрым шагом, три километра за двадцать пять минут.

Дорога знакомая, каждая кочка и колея уже известны. По обе стороны скошенные поля, валки сена, запах сладкий и густой, в предрассветной сырости особенно сильный. Перепелка в траве кричала «пить-пиль-вить», единственный звук, кроме моих шагов.

Хопер в этот час неузнаваемый. Днем шумный, с плеском, с криками мальчишек на обрыве.

Предрассветный тихий, как в церкви. Вода зеркальная, неподвижная, темная, с легким паром над поверхностью.

Пар стелился у самой воды, белый, невесомый, цеплялся за ивовые ветви, висел над тихими заводями. Другой берег едва виден, я различал контур обрыва и силуэты кустов.

Тишина не полная, с еле слышными звуками: бульканье у камней, шорох камыша, всплеск рыбы на середине реки, негромкий, ленивый, кольца расходятся по воде в тумане.

Место я присмотрел заранее, тихую заводь выше по течению, в пятидесяти метрах от деревенского пляжа. Здесь Хопер делает поворот, и у внутреннего берега затишье.

Течение почти нулевое, дно илистое, глубина метра полтора. Над водой нависла ива, ствол наклонный, корни подмыты.

Под корнями тень, ил и коряги. Классическое место для плотвы, пескаря, окуня, мелкая рыба стоит в тени, у дна, ждет корма.

Я сел на берег, на корневище ивы, шершавое, узловатое, удобное, как скамейка. Размотал леску, насадил червя, крупного, красного, он извивался на крючке, закручивался восьмеркой.

Забросил тихо, без плеска, маятником, от себя и вперед. Поплавок лег на воду, пробка белела на темной поверхности, перо торчало из него, как мачта из кораблика.

Грузило утянуло крючок на дно. Леска натянулась, провисла и замерла.

Теперь ждать.

Рыбалка это про ожидание. Девяносто процентов времени нужно сидеть, смотреть на поплавок и слушать воду. Только десять процентов действовать.

Как в стрельбе, долгая подготовка, короткое действие. Или как в фехтовании, минуты выжидания, секунда укола.

Рассвет наступал медленно. Серая полоса на востоке порозовела, расширилась, небо над лесополосой стало оранжевым, потом золотым.

Туман над рекой тоже порозовел, подсвеченный снизу, он стал похож на дым от далекого костра. Первый луч солнца прорезал верхушки тополей и упал на воду, полоса света, яркая, слепящая, от берега до берега.

В этой полосе виднелась рябь на воде, мошка, кружащая над поверхностью, и всплеск, крупный, сильный, с брызгами.

Жерех? Голавль? Крупная рыба бьет мелочь на рассвете, выходит на мелководье, глушит ударом хвоста.

Поплавок дрогнул. Легко, едва заметно, перо наклонилось на градус и вернулось.

Потом еще раз. Рыба пробует наживку, тычет носом, обнюхивает, не берет. Мелкая, осторожная.

Я не двигался, не дышал. Удочка в руке, пальцы на удилище расслаблены, как на спусковом крючке, не надо сжимать или давить, надо ждать.

Поплавок ушел. Резко, уверенно, пробка нырнула, перо скрылось под водой, леска натянулась.

Подсечка, короткое, мягкое движение кисти вверх и чуть на себя, без рывка. Есть.

Удилище согнулось, в руку передалась вибрация, живая, трепещущая, упругая. Рыба на крючке, тянет вниз и в сторону, к корягам, туда нельзя, запутается и оборвет.

Я повел вверх и к берегу. Ореховый прут гибкий, пружинит, амортизирует рывки.

Из воды показался бок рыбы, серебристый, с темной спинкой. Плотва.

Граммов сто пятьдесят – двести, крупная для Хопра, ладонь с хвостом. Вытащил на берег, снял с крючка, осторожно, мокрую, скользкую, бьющую хвостом. Опустил в алюминиевое ведерко, с крышкой, принесенное из дома.

Насадил нового червя. Забросил. Четыре минуты и опять поклевка.

Теперь мелкий пескарь, граммов тридцать, пестрый, с усиками. Тоже пошел в ведерко.

Еще заброс. Попалась плотва, меньше первой. Затем окунь, полосатый, колючий, плавники растопырены, пасть жадная, крючок заглотил глубоко, пришлось доставать пальцами, осторожно, чтобы не порвать губу.

За полтора часа я поймал одиннадцать рыб. Четыре плотвы, пять пескарей, два окуня.

Я разложил их на траве, прикинул на вес, грамм семьсот, может, восемьсот. Восемьсот граммов речной рыбы это сто сорок граммов чистого белка.

Если варить, будет меньше, граммов сто десять – сто двадцать, часть уходит в бульон. Но и сто двадцать это две дневные нормы белка для подростка. За полтора часа, бесплатно.

Солнце поднялось, туман рассеялся, клев ослаб, рыба ушла на глубину, в тень. Я смотал удочку, собрал улов в ведерко, залил водой. Обратно пошел быстрым шагом, ведерко позвякивало в руке, рыба плескалась внутри.

Дома я оказался в шесть тридцать. Мать уже встала, возилась в сенях. Я поставил ведерко на крыльцо.

– Мам, смотри.

Она вышла. Посмотрела в ведерко, там шевелилась рыба, плотва поблескивала боками, окунь растопырил плавники. Мать подняла глаза на меня. Не удивленно, скорее, недоверчиво.

– Где взял?

– На Хопре. Удочку вчера сделал.

– В четыре утра ходил?

– Да.

Пауза. Она смотрела на рыбу, потом на меня, потом снова на рыбу.

Я почти физически видел, как работает калькулятор в ее голове.

Эта рыба бесплатная. Яйца можно не тратить, а продать.

Рубль двадцать за десяток, два десятка в неделю это два сорок. В месяц девять рублей шестьдесят. Девять рублей шестьдесят на ровном месте, из ничего, из орехового прута и пробки от пузырька.

– Ладно, – сказала она. Деревенское «ладно» это универсальный ответ на все, что не вписывается в привычный порядок, но и не вредит ему.

Она забрала ведерко, ушла в сени. Через десять минут послышался стук ножа по доске, мать чистила рыбу.

Чешуя мелкая, серебристая, разлеталась по столу, прилипала к пальцам, к клеенке, к ножу. Потроха в миску, курам. Головы в чугунок, на уху. Тушки в муку и на сковороду, на постном масле.

К семи утра запах жареной рыбы наполнил избу. Не ресторанный, не утонченный, простой, грубый, маслянистый, с привкусом муки и речной тины. Но это белок. Горячий, свежий, животный белок, которого в этом доме давно не видели.

Мать поставила на стол сковороду, черную, чугунную, тяжеленную, с деревянной ручкой, обмотанной проволокой. В сковороде лежали шесть рыбин, обжаренных до золотистой корки.

Рядом картошка, как обычно, и хлеб. Я ел и считал, два окуня и плотва на граммов триста, в пересчете на белок это пятьдесят граммов.

Плюс молоко, еще семь. Плюс хлеб, пять грамм. Шестьдесят два грамма белка за один только завтрак.

Норма. Впервые за это время новое тело получило положенную норму белков.

Мать посмотрела задумчиво на оставшуюся рыбу, пять штук. Многовато для двоих, а холодильника нет, к вечеру испортится.

– Отнеси Мосиным три штуки, – сказала она. – И тете Паше две.

Тете Паша. Я посмотрел на мать. Она не улыбалась, но в глазах что-то, похожее на стратегический расчет.

Тетя Паша распускает слухи про меня по деревне, мол, Лешка Громов тронулся. Три рыбины на сковороде не взятка, не подарок. Это чтобы она задумалась.

«Тронулся», зато рыбу носит. Попробуй скажи плохое про человека, который утром принес тебе свежую плотву.

Я взял миску, эмалированную, белую с синим ободком, положил двух плотвиц, накрыл тряпкой. Пошел к тете Паше.

Она открыла, как всегда, до того, как я постучал, подглядывала в окно, увидела меня. Стояла на крыльце в калошах, в платке, руки сложены на животе.

– Тетя Паша, мать просила передать. Утром наловил.

Она посмотрела на рыбу. Потом на меня. Долго. На лице гамма чувств, подозрительность, удивление, расчет одновременно. Но она взяла миску.

– Спасибо, Леш. – Помолчала. – Сам поймал?

– Сам. На Хопре, на рассвете.

– Красивая плотва. – Она повертела миску, оценивая рыбу профессиональным глазом. – Крупная. На червя?

– На червя.

– Ты это… – Она замялась. Калоша шаркнула по крыльцу. – Ты каждый день ходишь?

– Через день. Когда клюет.

Она кивнула. Миску прижала к животу, как зеницу ока. В глазах смятение.

Мальчик, который бегает с мешками на ногах и машет палкой у амбара, чудак. А вот мальчик, который каждое утро носит свежую рыбу матери и соседям хозяйственный.

Одно не отменяет другого, но второе перевешивает. В деревне хозяйственность это валюта тверже рубля.

– Миску потом верну, – сказала тетя Паша.

– Не торопитесь.

Я пошел к Мосиным. Витькина мать, тетя Люба, худая, нервная женщина с вечной папильоткой на лбу, открыла дверь, увидела рыбу и охнула.

Три окуня, крупных, полосатых, с растопыренными плавниками. Позвала Витьку, тот выскочил, босой, в трусах, заспанный. Увидел окуней и присвистнул.

– Лех, ты где таких взял? Я вчера два часа сидел, один пескарь!

– Заводь за поворотом. Под ивой с подмытыми корнями. На рассвете.

– Я с тобой завтра пойду!

– В четыре утра.

Витька открыл рот. Потом закрыл. Посмотрел на мать, та тоже посмотрела на него с выражением «даже не думай». Витька вздохнул.

– Ну… может, в пять?

– В четыре.

Мать Витьки забрала рыбу, поблагодарила и подтолкнула сына внутрь. Я пошел домой.

С этих пор я буду рыбачить. Через день, в четыре утра.

Три километра до Хопра, полтора часа на берегу, потом обратно. Улов от пятисот граммов до килограмма. Треть себе, треть Мосиным или тете Паше, треть еще кому-нибудь. Рыба плотва, пескарь, окунь, иногда подлещик, плоский, широкий, костлявый, но на уху первое дело.

Через неделю вся деревня привыкнет. Никуда не денется.

Лешка Громов рыбак. Встает в четыре, ходит на Хопер, приносит рыбу и угощает соседей. Днем Тетя Паша в разговорах у колодца сменила тональность: «Нинкин-то хозяйственный стал. Рыбу носит, мать кормит. Бегает, правда, по утрам ну, это молодежь, у них всегда что-то там творится в голове…»

Сдвиг тектонический. От мнения о том, что я «тронулся» до рейтинга «хозяйственный» понадобилось всего три плотвицы и два окуня.

Мать ничего не говорила. Но в субботу я нашел на столе, рядом с кружкой молока и краюхой хлеба, новую катушку лески. Тонкой, капроновой и прозрачной. Двадцать пять метров. За тридцать две копейки.