Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 49 страниц)

Открытая вода давала ему выносливость иного рода, силовую, наработанную борьбой с волной и течением, но не ту скоростную экономичность движений, какую дает многолетняя работа в закрытом бассейне под постоянным контролем тренера у бортика.

К ста семидесяти метрам разрыв между нами сократился до четверти корпуса. Я прибавил на технике, не на силе, держал гребок чистым, без потери скольжения между взмахами. Как приучил меня Бородин зимними тренировками, когда по двадцать‑тридцать раз за час ставил механику поворота заново, до автоматизма.

Последние двадцать метров мы шли вровень, плечо в плечо. Гринько попытался прибавить на финишном рывке, размашистым гребком, но слишком растратил силы на первой половине дистанции, чтобы удержать темп до самой стенки. Коснулся бортика первым, на долю секунды раньше.

Судья с секундомером у бортика объявил время. Мое – 2.14.6, а у Гринько 2.14.9. Разница в три десятых секунды, минимальная, какую только можно вообразить на дистанции подобной длины.

Гринько вынырнул из воды, стянул очки на лоб и посмотрел на табло у бортика. Потом поглядел на меня, без досады во взгляде, скорее с уважением человека, привыкшего к сильным соперникам.

– Три десятых, – сказал он, отдышавшись. – В открытой воде я бы тебя сделал на полкорпуса. Тут твоя школа сильнее моей природы.

– Твоя тяга посильнее моей, – ответил, вылезая следом. – На длинной дистанции ты бы меня достал.

Гринько усмехнулся, пожал мне руку и отошел к своему тренеру, разбиравшему результат заплыва по секундомеру и блокноту одновременно.

Бег состоялся после обеда. Стадион при базе, дорожка гаревая, не синтетическая, как в Венгрии, привычная, знакомая по фактуре. Программу поставили на вечер, к пяти часам, когда солнце еще держалось над кромкой деревьев по периметру территории, но жара уже спадала, оставляя ветерку шансы обдувать участников забега.

По итоговой таблице после четырех видов я держался в тройке лидеров, разрыв с первым местом сократился до предела. Теперь решала уже не общая сумма прежних дней, а один‑единственный вид, последний в программе.

Бег традиционно оставался моей слабой стороной по сравнению с плаванием и стрельбой, но за зиму Крюков в Сердобске поставил темп ровнее прежнего, интервальными тренировками под метроном, теми самыми, что вспоминались на каждой дистанции с прошлой осени.

На разминке я заметил среди участников Ковальчука, минского бегуна, с которым познакомился в первый вечер у соседней двери жилого корпуса. По протоколу тот держался в середине общей таблицы, растеряв позиции на фехтовании и конкуре, но бег оставался его главной картой. Восемь секунд преимущества над ближайшим соперником на зональных Белоруссии говорили сами за себя.

– Дистанция полторы тысячи, – сказал он, разминая голеностопы у бровки, тем же ровным, спокойным тоном, каким разговаривал в первый вечер про учебники анатомии. – Слышал, у тебя тактика особая, темп с начала берешь, не даешь сопернику копить силы на рывок.

– От кого это слышал?

– Разговоры ходят. Горьковская команда рассказывала про декабрьский финиш против ихнего Голубева.

Не стал ничего отвечать, просто застегнул шиповки потуже, привычным движением проверил шнуровку.

Стартер поднял пистолет. Участники выстроились общим забегом, шестнадцать человек на дорожке.

Лидеры по сумме четырех видов встали ближе к центру стартовой линии. Ковальчук находился через дорожку от меня, разминочный вдох‑выдох, спокойный, размеренный, без суеты, свойственной новичкам на большом старте.

Грохнул выстрел.

Со старта рванули вперед несколько участников, не из лидеров зачета, торопились показать себя, как случалось на каждом крупном старте. Ковальчук ушел ровным темпом с самого начала, длинным накатистым шагом. Тем самым, что вырабатывается годами тренировок на выносливость, под руководством наставника, знающего толк в средних и длинных дистанциях лучше многих специалистов по многоборью.

Я пошел рядом с ним с первых метров, не позволяя разрыву образоваться сразу, взяв темп выше собственного обычного. Это тот самый прием, что сработал против Голубева на зональных.

Дыхание завел под привычный счет, вдох на три шага, выдох на три, стопа ложилась на дорожку э коротко и часто.

Когда прошли четыреста метров, к концу первого круга, мы шли вровень. Ковальчук чуть впереди на полшага, я на его плече.

Торопыги впереди начали сыпаться, темп у них не был выдержан с самого старта, дистанция впереди открылась перед нами.

На втором круге Ковальчук заметно прибавил ходу, длинным ровным накатом, без резкого рывка, тем стилем бега, что вырабатывался годами методичных тренировок под метроном на институтском стадионе в Минске.

Я пошел за ним, держась в полуметре, не позволяя разрыву вырасти, хотя дыхание начало частить раньше обычного. Темп я задал сам, выше собственной привычной нормы, теперь за это решение пришлось расплачиваться самому.

На третьем круге я почувствовал, как из ног уходят силы. Волнами, как во время отлива.

Бедра тяжелые, голеностопы горят от напряжения непривычно раннего темпа. Ковальчук держался ровно, дыхание у него шло ровными, глубокими толчками. Тем самым институтским ритмом, наработанным годами до автоматизма, без сбоев даже на третьем круге тяжелой дистанции.

Перед последним кругом Ковальчук начал уходить вперед постепенно, не рывком, а тем же ровным накатом, каким шел весь бег, прибавляя по чуть‑чуть на каждые сто метров. Темп, против которого контратака в стиле декабрьского финиша против Голубева работала плохо.

Тот соперник копил силы для одного мощного рывка на финише, а этот распределял силы равномерно по всей дистанции, без явной слабой точки, куда можно было бы ударить моим темпом.

Разрыв к началу последнего круга вырос до пяти метров, потом до семи. Я держал свой темп, не позволяя себе сорваться в отчаянный рывок раньше времени, помня наставление Никитина. Не рвать раньше последних ста метров, беречь дыхалку до самого конца дистанции.

На последних трехстах метрах разрыв стабилизировался, не рос дальше, но и не сокращался. Ковальчук держал ровный темп до самого финиша.

Экономный, без потери скорости к концу дистанции. Тот самый институтский расчет, при котором бегун проходит всю дистанцию без пиковых нагрузок, но и без провалов.

На последних ста метрах я бросил все, что оставалось. Тем самым финишным рывком, которого прежде не хватало против Голубева.

Я его отработал за зиму под руководством Крюкова, он накрнец начал появляться в моем арсенале. Короткий рывок, отчаянный, на чистом упрямстве и характере, без запаса сил для длительного удержания.

Это позволило сократить разрыв до трех метров к финишной черте, но не больше. Ковальчук все равно пересек линию первым, с ровным, почти незаметным ускорением на последних метрах, будто у него в запасе оставался еще один резерв сил, до которого дело так и не дошло.

Я замедлился до шага, потом до полной остановки, согнулся, держа руки на коленях. Дыхание через горло, ноги трясутся от нагрузки.

Ковальчук остановился рядом, дышал ровнее, чем ожидал от человека, только что прошедшего полторы тысячи метров плотной борьбы, подошел и протянул руку.

– Три метра, – сказал он, отдышавшись, с той же сдержанностью в голосе, с какой разговаривал с первого дня знакомства. – Ты рискнул с самого начала, взял темп выше обычного. Смелое решение против бегуна с равномерным распределением сил.

– Не сработало, – ответил я, пожимая руку.

– Почти сработало, – поправил Ковальчук. – Три метра на полутора тысячах это не поражение, а разница в подготовке на пару месяцев, не больше. У тебя тактическое чутье выше среднего для многоборца, я такое видел только у настоящих легкоатлетов, потративших годы на одну дисциплину.

Судья с секундомером объявил официальное время. Ковальчук – 4.32.1, Громов – 4.33.4. Разница чуть больше секунды на метр дистанции, минимальная для подобной борьбы.

Итоговый протокол по сумме пяти дисциплин вывесили на стенде у главного корпуса через час, после того как судейская коллегия свела все цифры воедино.

Никитин у стенда долго читал список, водил пальцем по строчкам, сверяя с собственными расчетами в блокноте. Только затем вернулся ко мне с результатом, чтобы решить, куда пойдем на дальнейший отбор в ближайшие месяцы подготовки.

Итоговый протокол по сумме пяти дисциплин зачитывали в актовом зале главного корпуса вечером, при полном составе участников и тренеров. Главный судья первенства, мужчина в парадном костюме судейской коллегии, читал по бумаге.

Секретарь у соседнего стола сверял цифры по копии протокола, готовой для отправки в союзную федерацию.

– Первенство СССР среди юниоров по современному пятиборью, город Подольск. По итогам пяти видов, по сумме очков единой всесоюзной спортивной классификации, личное первенство.

Зал притих, шестьдесят с лишним участников и тренеров ждали оглашения по порядку с конца таблицы.

– Третье место Ковальчук Николай, институт физической культуры, Минск, Белорусская ССР.

Аплодисменты, Ковальчук вышел к трибуне ровным, спокойным шагом, тем самым, каким проходил всю дистанцию бега накануне.

– Второе место Гелашвили Гоча, спортивное общество «Динамо», Тбилиси, Грузинская ССР.

Гелашвили поднялся на ступень, коротко кивнул залу, без лишней экспрессии, свойственной ему на дорожке во время боя.

– Первое место – Громов Алексей, ДЮСШ‑один, город Пенза, РСФСР, по линии облспорткомитета.

Аплодисменты громче прежнего. Я вышел к трибуне и принял грамоту, плотную, с гербом первенства, отпечатанную типографским способом, с золотым тиснением по краю, куда солиднее пензенских и даже будапештской.

Следом вручили кубок, тяжелый, на мраморной подставке, с гравировкой: «Первенство СССР среди юниоров. Современное пятиборье. Подольск».

Никитин стоял у края зала, не аплодировал, смотрел прямо, с тем выражением, каким смотрел на итоговый протокол в Кузнецке три года назад, не с восторгом, а сосредоточенная проверка каждой цифры в голове.

После церемонии, когда зал начал расходиться, к трибуне подошли по очереди Гелашвили, Ковальчук, Сериков, тот занял в итоговой таблице место в середине списка.

Далеко от призов, но заметно выше, чем предсказывала судейская коллегия по итогам первого дня. Гринько подошел позже всех, пожал руку крепко, с той же прямотой моряцкого рукопожатия, каким встретил в первый день у бассейна.

– До следующего раза, – сказал Гелашвили, повторяя, кажется, невольно ту же фразу, какой я прощался с Котельниковым несколько лет назад после первого крупного старта.

– До следующего, – ответил я.

Вечером Никитин вызвал меня в комнату, где расположился на время сборов, небольшую, с двумя койками, одну из которых занимал сам, другую держал свободной для документов и протоколов, разложенных аккуратной стопкой на тумбочке.

– Садись, – сказал он, указав на свободную койку. – Разговор предстоит длинный, лучше сесть.

Я сел, положил кубок на пол у ног, а грамоту на колени.

– Первое место на первенстве СССР среди юниоров, – начал Никитин, доставая из папки листок с расчетами, исписанный карандашом еще во время церемонии. – Плюс норматив мастера спорта, уже выполненный. Это сочетание, которое я в своей практике видел нечасто, если видел вообще. Обычно мастера берут годом‑двумя позже, уже во взрослом зачете. У тебя получилось намного раньше графика.

– Значит, есть шанс на Монреаль? Хотя бы запасным?

Никитин снял очки, протер стекла углом рукава, надел обратно, привычка, какую делал всегда перед серьезным разговором, будто давая себе время подобрать слова точнее.

– Шанс есть, но крошечный, и я не хочу, чтобы ты принял его за обещание, – сказал он. – Смотри на состав трезво. Основных мест три, все заняты, Леднев, Онищенко, Мосолов. Опыт у каждого не сопоставим с твоим, десятилетие союзного и мирового уровня против одного сезона юниорского. Их не подвинуть за оставшийся год ничем, кроме форс‑мажора вроде травмы или явного проседания результатов, а такое не планируется, на такое не рассчитывают.

– А запасным пойти?

– Запасной другое дело. – Никитин ткнул карандашом в листок с расчетами. – Место запасного не всегда достается самому опытному, иногда достается тому, кто может закрыть слабое место в команде на случай замены. Шмелев на Мюнхене был запасным именно так, не потому что уступал остальным в классе, а потому что федерация подстраховывалась. У тебя мастер спорта в семнадцать лет и результат сильнейшей стрельбы среди всех юниоров страны, я специально сверился с протоколами по стрельбе, таких серий, как у тебя здесь, не показывал л никто, ни один взрослый разрядник моложе двадцати. Это тот самый козырь, который федерация может учесть при формировании резерва, если решит подстраховаться на тот случай, когда основной состав даст слабину именно в этом виде.

Записал это в тетрадь, подчеркнул слово «резерв».

– Что для этого нужно сделать за оставшееся время?

– Нужно продолжать расти именно там, где ты уже силен, не размазывать усилия ровным слоем по всем пяти видам, а довести стрельбу и фехтование до уровня, при котором тренерский совет физически не сможет тебя не заметить при обсуждении резервного состава. – Никитин разложил листок ровнее на тумбочке, придавил уголок пепельницей, чтобы не сворачивался. – Плюс нужно выйти на взрослые старты союзного уровня уже этой осенью. Чемпионат общества «Динамо» и «Трудовых резервов» в сентябре, там будут смотреть кандидатов в резерв напрямую, и там же, скорее всего, окажется Федотов из московского «Динамо», парень двадцати с лишним лет, но не факт, что сильнее тебя по всем видам разом.

– А если меня не возьмут даже запасным?

Никитин посмотрел прямо и жестко.

– Тогда следующая цель тысяча девятьсот восьмидесятый год, Москва, свои трибуны. К тому моменту тебе уже будет двадцать три, самый расцвет для пятиборца. Но я не хочу, чтобы ты работал этот год с мыслью о запасном варианте как о утешительном призе. Работай так, будто место реально, потому что и в самом деле так, просто шанс маленький и зависит не только от тебя одного, а от того, как сложится год у остальных кандидатов.

Я помолчал, глядя на кубок у ног.

– Значит, до сентября плотная работа по стрельбе и фехтованию?

– До сентября и дальше, – подтвердил Никитин. – Расписание перестрою уже на этой неделе, добавлю дополнительные часы у Харченко, дополнительные бои у Льва Борисовича против взрослых разрядников, не юниоров. Конкур и плавание держим на достигнутом уровне, там проседать нельзя, но упор сейчас на два вида, где у тебя абсолютное преимущество перед сверстниками по всей стране.

Достал из папки чистый лист, разлиновал его от руки, начал набрасывать структуру плана до конца года, с пометками по неделям, контрольными прикидками, датой осеннего чемпионата обществ.

– Возьми, перепиши в свою тетрадь вечером, сверь числа, – сказал он, протягивая лист. – Я в таких делах предпочитаю, чтобы спортсмен помнил план не с моих слов, а по собственной записи, тогда крепче держится в голове.

Взял лист, спрятал в карман куртки, рядом с грамотой, которую по‑прежнему держал на коленях.

– Значит, есть шанс, – сказал ч, скорее себе, чем Никитину.

– Есть шанс, – подтвердил тот, впервые за разговор без прежней сухости в голосе, с чем‑то похожим на сдержанное удовлетворение человека, наконец разложившего сложную партию по ходам наперед. – Маленький, но настоящий. Забирай кубок, пошли ужинать, завтра рано вставать, обратный поезд в восемь утра.

Глава 13Инстанции

Через неделю после Подольска пришел конверт из Москвы, на бланке всесоюзной федерации современного пятиборья, с угловым штампом и исходящим номером, отпечатанным на машинке через новую ленту. Буквы четкие, не то что на объявлениях в ПТУ.

Дежурная по этажу отдала конверт лично в руки, не через ячейку, сказала, что почтальон отдельно подчеркнул важность отправления, показал печать.

Вскрыл в комнате, при Лебедеве, тот сидел за столом, готовил конспект по материаловедению, покосился с любопытством, но спрашивать не стал, дождался, пока сам не расскажу.

Письмо оказалось короче, чем ожидал, на полстраницы машинописного текста, подписанное заместителем председателя федерации. Суть сводилась к одному абзацу.

Результаты первенства СССР среди юниоров приняты к сведению, кандидатура рассмотрена, но включение в список резерва олимпийской сборной возможно только по представлению спортивного общества союзного значения. Прикрепление через областной спорткомитет РСФСР для этой процедуры не подходит, требуется официальный перевод в одно из ведомственных обществ – ЦСКА, «Динамо», «Труд» или «Буревестник».

Отнес письмо Никитину в тот же вечер, после тренировки у Льва Борисовича. Тот прочитал, отложил на стол, снял очки, потер переносицу, привычный жест перед долгим разговором.

– Ну вот, – сказал он. – Началось.

– Что началось?

– Бюрократия началась, вот что. Ты показал себя на союзном первенстве, взял общий зачет, выполнил мастера спорта раньше срока, а система тебе талдычит не про результат, а про то, за каким ведомством ты числишься на бумаге. Спортивное общество союзного значения, видишь ли, требуется. Область у них, значит, не считается.

– То есть надо просто перевестись куда‑то?

– Просто, – Никитин усмехнулся без всякого веселья в голосе. – Ты хоть представляешь, что такое «просто перевестись» в советской системе спорта? Это не заявление написать. Это личное дело перекладывать из одной папки в другую, а эти папки смотрит десяток людей, каждый из которых считает своим долгом сначала уточнить, а зачем это нужно, кто разрешил, по какому основанию.

Он отставил письмо, побарабанил пальцами по столу.

– Ладно. Схема понятна, только исполнение займет время, которого у нас не так много. Продолжай тренироваться, как будто письма не было. Систему я беру на себя, тебе система пока не по зубам, а вот стрельба и фехтование как раз твое, ими и занимайся.

На следующий день, во вторник, была фехтовальная тренировка у Льва Борисовича, обычная, три часа, работа против взрослых разрядников, приглашенных специально по договоренности с обществом «Труд».

Один из них, кряжистый мужчина лет тридцати, судя по нашивке из заводской команды, фехтовал грубо и жестко, наваливался весом там, где у юниоров хватало только на технику. Я взял у него два боя из трех, третий отдал, не рассчитав дистанцию под чужой вес атаки.

Лев Борисович после тренировки заметил вскользь, без нравоучений:

– Слышал про письмо. Никитин рассказал. Не переживай раньше времени, у нас таких историй половина карьеры любого приличного спортсмена. Пока бумага идет, тренируйся.

В четверг, на плавании у Бородина, Архипов, выныривая после очередного отрезка, поинтересовался между делом:

– Слышал, тебя куда‑то переводить собираются?

– Кто сказал?

– Бородин с Никитиным вчера разговаривали в коридоре, я мимо шел. Не подслушивал специально, просто слышно было.

– Пока непонятно, куда и когда.

– Ну, если в ЦСКА заберут, бассейн у них там, говорят, с подогревом круглый год, – Архипов оттолкнулся от бортика, поплыл следующий отрезок, – не то что у нас, где вода после ноября ледяная, пока котельная разогреется.

В субботу пришла вторая бумага, на этот раз не из Москвы, а из облспорткомитета. Уведомление, что личное дело для представления в союзный резерв требует обновленной комсомольской характеристики, поскольку прежняя, выданная в марте, оформлена под конкретную цель, участие в юниорском первенстве и для представления в олимпийский резерв формально не подходит.

Я пошел в понедельник в ПТУ, после занятий, к секретарю комсомольской организации. Тот самый парень с третьего курса электротехнического, что подписывал характеристику весной, теперь сидел за тем же столом, разбирал какие‑то бумаги, разложенные веером.

– Громов. Заходи, – сказал он, не поднимая головы. – Уже знаю, зачем пришел, Никитин звонил в учебную часть еще в пятницу.

– Тогда, наверное, объяснять не надо.

– Надо, – секретарь наконец поднял глаза, с той усталой иронией, с какой смотрят на людей, регулярно приносящих проблемы не по своей вине. – Формально характеристика от марта у нас в архиве есть, но там написано, цитирую, «в связи с направлением на первенство СССР среди юниоров». А тебе нужна другая формулировка, «в связи с представлением кандидатуры в резерв олимпийской сборной». Понимаешь разницу?

– Не особо. Суть‑то одна.

– Суть одна, а бумага разная, – секретарь развел руками с той обреченной серьезностью, с какой чиновники объясняют очевидные глупости, зная, что они глупости, но изменить ничего не могут. – У нас тут не про суть, а про формулировку. Приедет проверяющий из вышестоящей организации, откроет личное дело, увидит несоответствие цели документа и все, кандидатура повисает до выяснения. Так что придется заново собирать комиссию, утверждать текст и подписывать у директора училища.

– Сколько времени это займет?

– Если повезет, то неделю. Если не повезет, а у нас обычно не везет, потому что директор в отпуске до понедельника следующей недели, а без его подписи характеристика не имеет силы, – секретарь снял очки, протер, тем же жестом, каким это делал Никитин, будто вся мужская часть советской бюрократии училась одному и тому же движению на курсах повышения квалификации. – Слушай, ты можешь считать это издевательством, я тебя пойму. Но с моей стороны единственное, что могу, это ускорить, где получится. Написать характеристику заново готов хоть сегодня, вопрос в подписях сверху.

Я ушел из кабинета, выжав из него обещание, что бумага будет готова, как только вернется директор. Не самый обнадеживающий итог разговора, но хотя бы понятный.

Вечером на тренировке у Харченко, в тире на Красной, рассказал коротко о разговоре, пока перезаряжал магазин пистолета Марголина между сериями. Харченко выслушал, не отрываясь от журнала учета, куда вносил очередные результаты серии.

– Бюрократия, – сказал он философски, не поднимая головы. – Я тебе так скажу, Громов. За тридцать лет в спорте я видел десятки талантливых ребят, которых бумага сгубила быстрее, чем любой соперник на дорожке. И видел столько же, кого бумага не тронула, потому что рядом оказался тренер, умеющий воевать со спортивными функционерами не хуже, чем с соперником. У тебя такой тренер есть. Не переживай, стреляй давай, вот твоя мишень, а не облспорткомитет.

Через две недели, в среду, Никитин вызвал в кабинет облспорткомитета, на этот раз не для обычного разбора протоколов, а с видом человека, вернувшегося с трудных переговоров и уставшего больше обычного. Сел за стол, достал из портфеля толстую папку, куда за последний месяц, судя по толщине, добавилось много бумаг.

– Докладываю по фронтам, – сказал он с той сухой иронией, с какой военный докладывает обстановку после долгого боя. – Фронт первый, ведомственное прикрепление. Ездил в Москву, разговаривал с представителем спортивного общества «Труд», это тот путь, что показался наиболее реальным, учитывая твое происхождение из ПТУ трудовых резервов, формально ты уже отчасти их контингент. После долгих объяснений, кто ты и что показал в Подольске, добился принципиального согласия на оформление документов о представительстве. Формально пока не подписано, но принципиально да.

– А комсомольская характеристика?

– Тут веселее, – Никитин позволил себе легкую усмешку, редкую гостью на его лице. – Директор училища вернулся из отпуска, подписал новую характеристику без единого возражения, зато на облспорткомитетском этаже нашелся инспектор, который решил, что раз кандидатура меняет ведомственную принадлежность, требуется отдельное согласование с прежним ведомством об открепление. Я ему прямо сказал, вы понимаете, что пока мы тут открепляем и прикрепляем, время идет, а олимпийский резерв формируется не по вашему графику, а по графику федерации. Он мне ответил, что у него, цитирую, «инструкция не резиновая».

– И что вы ему на это сказали?

– Сказал, что инструкция, может, и не резиновая, а вот терпение мое на исходе, – Никитин произнес это без улыбки, тоном человека, констатирующего факт. – В итоге он согласился ускорить, но потребовал повторную справку о состоянии здоровья, поскольку прежняя, видите ли, выдана больше трех месяцев назад и формально устарела для нового пакета документов.

Отложил папку на стол, побарабанил по ней пальцами.

– Знаешь, что самое смешное во всей этой истории?

– Что?

– Что твой прыжок через оксер в Подольске дался тебе легче, чем эта переписка между тремя инстанциями. Ты хотя бы видел препятствие и знал, с какой стороны к нему заходить. Тут препятствия невидимые, заходить не с какой стороны, а сразу со всех, и еще неизвестно, сколько их всего до финиша.

Забрал у меня письмо федерации, положил в папку поверх остальных бумаг, закрыл на молнию.

– Медицинскую справку возьмешь завтра у врача училища, я договорился, примут без очереди. Характеристику новую заберешь у секретаря комсомольской организации, она уже готова. Дальше жди, открепление обещали ускорить, но раньше конца месяца рассчитывать не советую. А пока продолжай тренироваться так, будто вся эта бумажная канитель к тебе никакого отношения не имеет. Стрельба, фехтование, конкур, там ты сам себе хозяин, там никакой инспектор с инструкцией тебе не указ.

Через десять дней после разговора в кабинете облспорткомитета, когда дело, казалось, сдвинулось окончательно, пришла телеграмма. Не письмо, а именно телеграмма, с оплатой за каждое слово, что само по себе означало срочность, поскольку в советской переписке телеграммы берегли для действительно неотложных случаев, а не для дежурной бюрократической волокиты.

Текст короткий, отпечатанный на бланке почты заглавными буквами, без знаков препинания, как принято в телеграфном стиле: «ОТКРЕПЛЕНИЕ ЗАДЕРЖАНО ТЧК ТРЕБУЕТСЯ ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ КАНДИДАТА ТЧК ЯВИТЬСЯ МОСКВА ОБЩЕСТВО ТРУД ДО ПЯТНИЦЫ ТЧК НИКИТИН».

Показал телеграмму Лебедеву за завтраком, тот присвистнул и отложил вилку.

– Лично явиться? Ты же уже вроде как договорился заочно?

– Сам не понимаю. Никитин же говорил, все на принципиальном уровне решено.

В четверг утром я выехал в Москву с Никитиным поездом. По дороге Никитин объяснил, что случилось.

Не сразу, сперва долго молчал, глядя в окно на мелькающие подмосковные платформы, потом заговорил с той характерной сухостью, за которой у него всегда скрывалось раздражение куда сильнее, чем он старался скрыть.

– Оказывается, – начал он, – общество «Труд» согласовало прикрепление с одним заместителем председателя, а тот на прошлой неделе ушел в отпуск, не оставив никому подписанных бумаг, только устное распоряжение секретарше. Секретарша, естественно, устное распоряжение к делу не пришьешь, ей нужна бумага с печатью. А без заместителя печать ставить некому, потому что у них порядок такой. Печать хранится в сейфе, ключ у заместителя, запасного ключа по инструкции не полагается.

– То есть человек в отпуске, а печать с ним?

– Печать не с ним, печать в сейфе, а сейф без него не открыть, – Никитин произнес это с той расстановкой, с какой Харченко объяснял разницу между статикой и динамикой в стрельбе, будто вел урок особого раздела логики, доступного только посвященным. – Гениальная система, ты не находишь? Целое учреждение работает, документы движутся, а один конкретный вопрос завис намертво, потому что один конкретный человек уехал отдыхать к морю с единственным ключом от единственного сейфа.

– И что теперь?

– Теперь мы едем разговаривать с исполняющим обязанности, – Никитин достал из портфеля папку, полистал и нашел нужный листок. – Некто Стрельников Геннадий Петрович, третий год на этой должности, по слухам от знакомых из федерации, человек осторожный до крайности, ничего не подписывает без письменного распоряжения сверху, даже если распоряжение касается элементарной формальности.

В Москве, в здании общества «Труд» на одной из центральных улиц, серое здание сталинской постройки с высокими потолками и гулкими коридорами, мы дождались приема у Стрельникова почти два часа. Сидели в приемной с секретаршей, печатающей что‑то на машинке без остановки, будто выполняла план по количеству напечатанных знаков за смену.

Стрельников оказался мужчиной лет пятидесяти, в костюме, застегнутом на все пуговицы даже в кабинете, с папками, разложенными на столе строго параллельно друг другу.

– Виктор Семенович, – сказал он, глядя на Никитина поверх очков, – я понимаю ваше нетерпение, но войдите и вы в мое положение. Прежний заместитель дал устное согласие, это верно, но устное согласие не имеет юридической силы для оформления перевода спортсмена в общество. Мне нужно письменное распоряжение, а без него я рискую собственной подписью под документом, который потом кто‑нибудь может оспорить.

– Геннадий Петрович, – Никитин говорил спокойно, но с той плотностью в голосе, за которой чувствовалось предельное терпение, натянутое до предела, – парень выполнил норматив мастера спорта в семнадцать лет, взял первое место на первенстве СССР среди юниоров, показал лучшую стрельбу среди всех участников, включая взрослых разрядников на смежных стартах. Речь идет о кандидате в резерв олимпийской сборной, а не о переводе на соседнюю фабрику.

– Именно поэтому нам и нужна безукоризненная бумага, – Стрельников не повысил голоса, отвечал с той монотонной невозмутимостью, что раздражает сильнее любого крика. – Представьте, что случится, если кандидатуру потом отклонят на союзном уровне, а у меня в личном деле окажется перевод, оформленный на основании устной договоренности отпускника. Мне же потом отвечать перед ревизией.

– То есть вы предлагаете подождать, пока ваш заместитель вернется с моря?

– Я предлагаю подождать, пока придет письменное подтверждение из федерации, что кандидатура действительно рассматривается серьезно, тогда я готов рискнуть собственной подписью без распоряжения заместителя, – Стрельников впервые за разговор позволил себе легкую полуулыбку, ту самую, какой чиновники улыбаются, предлагая компромисс, выгодный прежде всего им самим. – Такая бумага у вас есть?

Никитин молча достал из портфеля письмо федерации, то самое, что пришло в Пензу две недели назад, положил на стол перед Стрельниковым.

Тот взял письмо, прочитал внимательно, дважды, зачем‑то сверил номер исходящего документа с каким‑то справочником, лежащим у него на полке за спиной, кивнул сам себе.

– Это меняет дело, – сказал он с той же ровной невозмутимостью. – Оставьте копию, я подготовлю распоряжение сегодня же и подпишу под свою ответственность. Завтра утром документы будут готовы.

Вышли из кабинета в коридор, Никитин выдохнул через нос, длинно, как вздыхают после тяжелого подъема на манеже.