Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 49 страниц)

Олимпиада

Глава 1В воде и седле

Терентьев рядом, на четвертой, натянул шапочку, опустил очки. Голубев стоял на второй. Бортик, зеленая вода под лампами, пробковые дорожки уходят к дальней стенке за пятьдесят метров.

– На старт.

Я согнулся в стартовой позе, пальцы на переднем крае тумбы, ноги в полусогнутом напряжении, взгляд вниз, в воду.

– Внимание.

Тело замерло, дыхание задержано.

Раздался свисток.

Я ушел плоским входом, без глубокого захлеста, чтобы не гасить скорость под водой. Терентьев рядом прыгнул длиннее, прошел под водой дальше, у него вход с глубоким скольжением, на его тяге это работало. С первых метров он повел, как и год назад, мощным длинным гребком.

Я не полез за ним в гонку. Сел ему на волну, на полтемпа сзади и чуть сбоку, в ту зону, где волна от ведущего тащит за собой, как затягивающий поток. Легче идти на пятнадцать процентов усилия.

Год назад я уже использовал этот прием, и он сработал и сегодня. Я держался за Терентьевым, экономя силы, не пытаясь обогнать.

Гребок длинный, до бедра, высокий локоть, кисть входит чисто без шлепка, выдох в воду, вдох коротким поворотом головы на третий гребок. Голубев на второй дорожке отставал, в воде он был слабее.

Я слышал краем уха, что его гребок короче и чаще, без той длины, что у нас с Терентьевым.

Первые пятьдесят метров Терентьев держался впереди на полкорпуса, я на его волне, Голубев сзади на корпус.

Поворот.

Вот где год назад я потерял полсекунды, начав группировку на полметра позже под нагрузкой. Я тогда смазал кувырок, вышел высоко и погасил скольжение.

Весь сезон Бородин ставил мне этот поворот в большой воде, по двадцать‑тридцать раз за тренировку. Час назад я прокрутил его в голове десятки раз.

За полметра до стенки я плотно сгруппировался, прижав колени к груди. Переворот через голову вокруг поперечной оси, без касания руками.

Стопы ровно встали на кафель, не высоко, как год назад, а там, где надо. Толчок сильный, от обеих ног, и выход стрелкой под воду. Тело вытянуто в линию, на два гребка под поверхностью, прежде чем выйти.

Поворот вышел чисто. Лучше, чем у Терентьева, он тоже повернулся хорошо, по‑чемпионски, но без той плотной группировки и низкого выхода, что я наработал за сезон.

На повороте я отыграл у него то, что терял на тяге, вышел вровень с ним, ноздря в ноздрю, а не на полкорпуса сзади.

Вторую половину дистанции Терентьев снова пошел на тяге, мощным гребком, стараясь уйти от меня. Я держался, добирая на технике, не проваливаясь.

Физически его тяга была сильнее и он понемногу отрывался от меня. Голубев сзади отставал все больше.

Последние двадцать пять метров Терентьев шел впереди на полкорпуса. Я не рвал финиш в воде, это значило пробить дыхалку перед конкуром и бегом.

А главное, в плавании мне не нужна победа, нужно просто удержать запас очков. Я держал свой темп, чисто и технично, выкладываясь на касании.

Табло на торцевой стене гласило:

'Дорожка четыре, Терентьев – минута ноль одна и две.

Дорожка три, Громов – минута ноль одна и семь.

Дорожка два, Голубев – одна минута ноль три и четыре.

Я отдал Терентьеву пять десятых секунды. Меньше прошлогодних семи.

Поворот, наработанный за сезон, сильно сократил мое отставание от него. Голубева я обогнал на полутора секунды.

Я подтянулся к бортику и снял очки. Терентьев на соседней дорожке тоже отдыхал у бортика, отдуваясь. Голубев подплыл последним из нас троих.

Никитин встретил меня с полотенцем в руках, когда я вылез.

– Отдал всего пять десятых Терентьеву, – сказал он, считая в блокноте. – Меньше, чем год назад. Поворот сработал, отыграл у него две десятых на повороте. По очкам ты отдал ему за плавание совсем немного. У Голубева выиграл больше полутора секунд, это очков двенадцать‑пятнадцать в плюс к твоему запасу над ним. – Он закрыл блокнот. – Расклад после двух дисциплин. Ты идешь первым по сумме, с хорошим отрывом от обоих.

– Терентьев далеко?

– Он второй, отрыв приличный, но не такой, чтоб он не мог отыграться. У него впереди его дисциплины. – Никитин накинул мне полотенце на плечи. – Завтра конкур, потом стрельба и бег. Конкур у тебя сильный, посмотрим как у них пойдет с жеребьевочной лошадью. Стрельба тоже твоя стихия, будет опять винтовка. Все решится во время бега, вот где у тебя козырь, которого они не знают.

Терентьев, проходя мимо к раздевалке с полотенцем на шее, остановился на секунду.

– В воде я тебя обошел, – сказал он. – Но маловато. Ты и в воде подрос. – Он усмехнулся, мокрый и уставший. – Ничего. Завтра конкур, послезавтра бег. По сумме я тебя еще достану, у меня будет запас по своим видам. Фехтование ты выиграл с отрывом, но этот отрыв я у тебя съем.

– Я уже дрожу от страха, – ответил я.

– Посмотрим. – Он кивнул и пошел в раздевалку.

Голубев молчал, отдыхая у бортика, но я видел, он отчаянно пытался понять, как это я веду первенство республики после двух дисциплин, обойдя в фехтовании двукратного чемпиона и почти не отдав ему очков в воде.

Вечером я записал результаты в тетрадь, положил ее под подушку. За окном виднелся двор спорткомплекса, фонари сияли сквозь редкий снег. Заводские корпуса ГАЗа с огнями ночной смены. Дягилев спал на соседней койке.

Никитин зашел перед отбоем, проверил, все ли готово к утру.

– Завтра конкур, на ипподроме. Подъем в семь, автобус в полвосьмого, жеребьевка лошадей на месте, за двадцать минут до твоего старта. – Он остановился в дверях. – Первый день ты идешь хорошо. Не считай себя победителем. Спи. Посмотрим какая тебе завтра выпадет лошадь.

Он погасил свет и вышел.

Я еще немного полежал, не зажигая лампы, слушая, как за стеной гудит завод и как в коридоре изредка хлопают двери. Приезжие команды расходились по номерам после первого дня.

Дягилев ровно дышал на своей койке. Я встал, сходил в умывальную в конце коридора, сполоснул лицо холодной водой, размял плечи и руку, нывшую после фехтовального дня.

Кисть после восьми боев на шпаге очень усталв. Вернулся и лег.

Заснул не сразу. Не от волнения, а от того, что тело еще гудело после тяжелого дня, и давало заснуть.

Я лежал, прокручивая в голове завтрашний конкур, перебирая препятствия, которых еще не видел и лошадь, которую еще не знал. С этим и заснул.

Подъем в семь, по будильнику. Никитин постучал в дверь номера, проверяя, что я встал.

Завтрак в столовой комплекса в полвосьмого: каша на воде, сосиски, чай и хлеб. Никитин ел сосредоточенно, не глядя по сторонам, я ел так же. Перед соревнованиями он не вел лишних разговоров, берег мою и свою голову.

В полвосьмого автобус оргкомитета повез пятиборцев на ипподром. Конкур проводили не при спорткомплексе «Торпедо», а отдельно, при городском ипподроме Горького, в другом конце Автозаводского района.

Автобус шел минут двадцать пять по морозному городу, мимо заводских корпусов ГАЗа, по укатанному снегу. Февральское утро стояло серое, низкое, с северным холодом, что в Горьком крепче пензенского.

Ипподром представлял из себя старое хозяйство, с деревянными трибунами под снегом, с конюшнями вдоль дальней стороны, с крытым манежем для зимней работы.

В манеже проводили конкур, в длинном помещении под высокой крышей, с песчано‑опилочным грунтом, выровненным граблями с утра. С бревенчатыми стенами и высокими пыльными окнами под потолком, сквозь которые падал серый зимний свет.

Знакомый запах конюшни, конский пот, кожа сбруи, нашатырь, теплый навоз и сухой овес из кормушек. После хлорки и кафеля вчерашнего бассейна этот запах как из другого мира.

Жеребьевка лошадей прошла за час до старта, в дежурке при конюшне. Главный судья по конкуру, женщина средних лет в синем тренировочном костюме, с папкой, разложила на столе свернутые бумажки с кличками и номерами денников.

Участники подходили по стартовому порядку. Я подошел одним из первых.

Развернул бумажку. «Беркут. Денник 9».

Я пошел по проходу к денникам. Пожилой конюх ипподрома, в стеганке и валенках, с лицом и руками человека, прожившего всю жизнь с лошадьми, водил участников вдоль стойл, показывал, у кого какая лошадь.

– Беркут, девятый, – сказал он, когда я подошел. – Вон тот, темно‑гнедой. Буденновец, девять лет.

Я остановился у решетки девятого денника.

Конь стоял боком, высокий, в холке выше Зефирки и Граната, под метр семьдесят. Темно‑гнедой, почти вороной по корпусу, с черными гривой и хвостом.

Сухая голова, длинная мускулистая шея, мощное косое плечо. Буденновская порода, рослая, сильная, выведенная под кавалерию, с горячим и своевольным характером.

Он повел на меня одним глазом, не поворачивая головы, и переступил задней ногой, резко и нетерпеливо.

– Какой он? – спросил я конюха.

Конюх пожевал губами под седыми усами.

– Беркут‑то? – Он помолчал, подбирая слова, не желая напугать или обмануть меня. – Конь сильный. Прыгучий. Барьеры берет высоко, с запасом, на нем хоть на метр шестьдесят иди, все возьмет. Но горячий и заводной. Он не как иные, не упрямится, не встает. Наоборот, вперед рвется, торопится, любит сам набрать ход и нести. С ним беда не в том, что не пойдет, а в том, что понесет быстрее, чем надо. Может не послушать руку, на повороте или на сложном препятствии вынесет тебя не туда. Его не гнать надо, а сдерживать. Кто на нем рвет вперед, тот может вылететь из седла. Кто сумеет придержать, успокоить и повести в своем темпе, тот получит золото.

– Значит его надо сдерживать.

Конюх кивнул.

– Только сдерживать с умом. Зажмешь повод намертво, он взбунтуется, начнет мотать головой, ловить удила на зуб, тогда совсем не управишься. Надо мягко, чтоб он чувствовал руку, но не запирать его. Тонкая работа. Не каждый с ним ладит. Тут до тебя один паренек на нем ехал на тренировке, городской, так Беркут его пронес мимо двух барьеров, не свернул, парень еле усидел.

Я поблагодарил его. Конюх отошел к другим участникам.

До старта оставалось около получаса. Я не пошел сразу седлать, встал у решетки девятого денника.

Сперва просто стоял в трех шагах, дал Беркуту привыкнуть к моему присутствию и запаху. Он косил на меня глазом, переступал, дергал ухом.

Видно, что горячий и нетерпеливый, не стоял спокойно ни секунды. Я выдохнул низко, грудью, на ровном горловом звуке, выдох, который лошади считают сигналом успокоиться в табуне.

Беркут повел ухом в мою сторону, но не успокоился, продолжал переступать с ноги на ногу. Он не из тех, кого обычный выдох приводит в равновесие.

Ему покой давался труднее, чем настороженному Гранату или нервной Зефирке. У тех тревога шла из‑за страха, а страх можно было унять.

У Беркута это не тревога, а избыток силы, жар, нетерпение, желание нестись вперед. Его нельзя было успокоить выдохом. Его можно было только убедить, что я тот, кто этот жар примет и направит в нужную сторону.

Я зашел в денник и прикрыл щеколду. Не подал руку сразу, дал себя обнюхать.

Беркут ткнулся носом мне в плечо, резко, нетерпеливо, не ласково, как Зефирка, а проверяя мою реакцию. Я положил левую ладонь ему на шею, ниже гривы, но не стал продавливать мягко по кругу, как делал с другими лошадьми.

С Беркутом это не годилось. Я положил руку твердо и уверенно, давая почувствовать спокойную силу, не давление и не ласку, а ровную твердую руку, которой можно довериться. Постоял так, дыша ровно, держа ладонь на его горячей шее, под которой ходила мускулатура.

Беркут понемногу перестал переступать. Не успокоился до конца, горячий конь не таков, но принял мою руку и признал ее. Это как раз то, что мне нужно, не покой, а контакт и доверие.

Конюх помог с седловкой. Я проверил подпругу пальцами, оголовье, трензель, Беркут принял удила спокойно, без сопротивления.

Это добрый знак, рот у него мягкий, он не из тех, кто борется с железом, просто рвется вперед от избытка энергии.

Разминка в манеже, перед стартом. Я вывел Беркута на шаг по периметру, и сразу почувствовал то, о чем говорил конюх.

Конь рвался. На шагу он стремился перейти в рысь, на рыси в галоп, все время добавлял сам, без моей команды и нес вперед.

Я не зажимал его намертво, держал повод мягко, но ровно, не давая разгоняться, возвращая в нужный темп легким движением повода и тут же отдавая, как только он подчинялся. Не запирать, но и не пускать. Тонкая работа, как сказал конюх.

К концу разминки я вроде почувствовал его. Беркут шел в заданном темпе, не потому, что я его держал, а потому, что он понял, рука твердая, ровная, мне можно довериться, я его не дергаю и не пускаю в разнос.

Горячий ход все равно остался, я чувствовал его, как сжатую пружину, но пружина в моей руке, направленная, не разжатая попусту.

Маршрут я прошел визуально с тумбы, пока ждал старта. Двенадцать препятствий, расставленных по манежу змейкой, с двумя переменами направления.

Я разбирал их по очереди, прикидывая, где Беркут со своим жаром будет опасен, а где его прыгучесть в плюс.

Первым стоял чухонец, простое препятствие, одиночная жердь на крестовине, невысокое, для захода в маршрут, чтобы лошадь размялась на легком прыжке. Дальше калитка с подвесными досками, барьер, под верхней жердью которого подвешены легкие доски, болтающиеся и постукивающие.

Лошади их не любят, потому что доски качаются и шумят и пугливый конь может споткнуться. Затем шел тройник в подъем, три жерди, поставленные лесенкой одна выше другой, так что препятствие идет в гору. Лошадь должна прыгать выше и дальше обычного.

После первого поворота оксер, широтное препятствие, два барьера, поставленные в распор, на расстоянии метра с лишним друг от друга. Лошадь в прыжке тянется не только вверх, но и в длину, перекрывая ширину.

Оксер обманчив, лошадь видит первый барьер, готовится к высоте, а в воздухе понимает, что есть и второй, надо растягиваться дальше. Но там ров с водой, неглубокая канава, метра полтора шириной, обложенная по краям бортиком, с водой на дне.

Воду лошади не любят, на ней спотыкаются. Потом стенка из крашеных чурок, сплошное препятствие, сложенное из легких деревянных чурок, как кирпичная кладка. Оно пугает коня сплошным видом и при касании чурки ссыпаются.

В середине маршрута связка из трех барьеров в три темпа. Три препятствия, поставленные близко одно за другим, так что между ними помещается ровно по одному маху галопа.

Всадник должен точно угадать ногу на заходе, иначе лошадь воткнется в барьер либо снесет его. На выходе, к финишу, двойная связка из двух барьеров в два темпа, поставленных еще ближе, и последний одиночный барьер.

Я смотрел на маршрут и прикидывал, где Беркут со своим жаром опаснее всего. Не на одиночных, там его прыгучесть в плюс, возьмет высоко с запасом. Опасны связки и оксер, там, где нужно не нестись вперед, а точно выдержать темп, угадать ногу, придержать перед расчетом.

Горячий конь, рвущийся вперед, на связке может пойти слишком быстро, не уложить ногу между барьерами и влететь в препятствие. И опасен поворот, там Беркут, набрав ход, мог вынести меня по широкой дуге, как вынес того городского паренька мимо барьеров.

Вся надежда теперь на то, что мне и впрямь удалось его почувствовать. Подружиться и понять его нрав. Одна ошибка и я могу потерять весь отрыв от соперников, набранный таким трудом.

Но нечего гадать и волноваться. Надо отпустить страхи и сомнения, также как и отпустить горячего Беркута, довериться своим навыкам и инстинктам. Тогда может, все получится.

Главный судья поднял флажок у стартовой линии.

– Готов?

Я подобрал повод, мягко и ровно, не заламывая коня. Беркут под седлом переступил, рванулся было вперед, но я его придержал.

– Пошел.

Глава 2Выше и быстрее

Беркут понес с места, резко и мощно, сразу набирая ход. Я не дал ему разогнаться в разнос, набрал повод, вернул в собранный галоп и тут же отдал, как только он подчинился.

На первое препятствие, чухонец, Беркут пошел с запасом скорости. Я придержал на подходе, чтобы он не прыгнул слишком издалека от избытка хода и за один темп до отрыва выслал шенкелем.

Беркут взял чухонец высоко, с большим запасом по высоте, он прыгучий, как и говорил конюх, перемахнул играючи. Я в седле подался вперед, гася его высокий прыжок и удержал баланс.

Вот калитка с досками. Беркут на подходе услышал, как качаются и постукивают доски, шевельнул ухом, но не закинулся.

Наоборот, опять рванул вперед, к препятствию, торопясь взять. Я придержал его, не дал влететь сломя голову, выровнял темп и выслал за секунду до отрыва. Взял чисто, доски не задел.

Теперь тройник в подъем, тут его прыгучесть была в плюс. Беркут перемахнул лесенку из трех жердей с запасом, высоко и легко.

Поворот направо. Вот где первая опасность.

Беркут, набрав ход на трех взятых препятствиях, на повороте рванул по широкой дуге, понес наружу, как несут горячие кони, набравшие кураж. Я не дал ему вынести меня широко.

Забрал левый повод, твердо, но не запирая, прижал его в поворот, выслал внутренним шенкелем, удерживая на нужной дуге. Беркут попробовал пойти своим ходом наружу, но я не пустил.

Провел по правильной дуге, не дав вынести мимо следующего препятствия. Поворот мы прошли чисто, хоть и на грани, я чувствовал, как конь рвется из руки.

Оксер на ширину. После поворота заход на оксер вышел коротковатый, Беркут на ходу проскочил часть подхода.

Я выровнял его на собранном галопе, выслал шенкелем сильнее, чтобы он зашел с запасом скорости и растянулся на ширину. Беркут взял оксер с большим запасом по высоте, но из‑за своего горячего нрава чуть не вышел на него слишком рано, едва не оторвался за лишний темп.

Я придержал отрыв на полмгновения, поймал момент и точно выслал коня. Беркут растянулся в воздухе, перекрыл ширину, задними чиркнул по дальней жерди, она качнулась на опорах, но не упала. Чисто, хоть и на грани.

Ров с водой. Беркут увидел препятствие. Горячий конь, рвущийся вперед, к воде отнесся не как пугливый, не испугался и не осадил.

Наоборот, от избытка хода рванул на ров быстрее, чем надо, я едва успел придержать его, чтобы он не прыгнул издалека. Выровнял подход, выслал за темп.

Беркут перемахнул ров с запасом, не достав до воды копытом, приземлился далеко за бортиком. Сделал чисто.

Стенка из чурок, Беркут пошел на нее без страха, высоко перемахнул сплошную кладку. Снова молодец.

Теперь поворот налево, и за ним связка из трех барьеров в три темпа. Вот где была главная опасность для горячего коня.

В связке нельзя нести вперед. В связке нужно идти ровным собранным галопом, чтобы между барьерами уложиться точно по одному маху и угадать ногу на заходе.

Беркут, рвущийся вперед, мог пойти по связке слишком быстро, не уложить ногу и влететь во второй или третий барьер.

Я зашел в связку, придержав Беркута сильнее, чем на одиночных. Забрал его в короткий ровный галоп, погасил его жар ровно настолько, чтобы он шел в темпе связки, не быстрее.

Угадал ногу на заходе под первый барьер. Беркут взял первый высоко, с запасом, и приземлился, рвясь дальше и хрипя от спешки.

Я придержал его на махе между первым и вторым, не дал разогнаться, выдержал один точный мах галопа. Беркут взял второй барьер.

Опять мах, я придержал его, не пуская вперед. Третий барьер мы тоже взяли без происшествий.

Связка из трех мы прошли чисто. Я провел горячего коня по ней, не дав ему разнести темп, сдерживая на каждом махе, как и говорил конюх, надо не гнать, а сдерживать с умом.

На зрительских скамьях, где собрались тренеры и участники, прошел негромкий гул, провести буденновца‑торопыгу по связке из трех удавалось не каждому. Дальше двойная связка из двух барьеров на выходе, в два темпа, поставленных еще ближе.

Тут надо сделать то же самое: придержать, собрать и выдержать один мах между барьерами. Я зашел, угадал ногу, придержал Беркута и удачно провел по двум барьерам в темп.

Наконец‑то последний одиночный барьер. Беркут, чуя финиш, рванул на него во весь свой дух.

Я придержал отрыв, выслал вперед вовремя и он перемахнул последнее препятствие высоко, с запасом, на кураже.

На финише я перевел Беркута на шаг. Получилось не сразу, он рвался еще нести, я гасил его ход постепенно, натягивая повод, но не запирая слишком сильно. Прошел круг шагом, давая ему остыть.

Бок у него ходил тяжело, на шее под черной гривой проступила темная полоса пота, ноздри раздувались. Горячий конь выложился на двести процентов, и сделал это правильно, а не в разнос.

Все препятствия мы прошли чисто. Без завалов, закидки или обноса. В норму времени, даже с запасом, горячий нрав Беркута, направленный в нужную сторону, позволил набрать бешеную скорость.

Я слез у выхода из манежа, отдал повод подбежавшему конюху. Беркут повел ухом в мою сторону, ткнулся мордой мне в плечо, уже не проверяя, час назад, а признавая мою руку.

Конюх потрепал его по шее, посмотрел на меня.

– Чисто прошел. – Он покачал головой. – Я ж говорил, его сдерживать надо, а не гнать. Ты сдержал, такое каждый умеет. До тебя городской паренек на нем чуть не убился. А ты все сделал чисто, в норму.

Никитин стоял у бортика, в пальто и шапке‑ушанке, с папкой под мышкой.

– Чисто, в норму, без штрафных, – сказал он, глянув на протокол, переданный судьей. – На горячем буденновце, который рвет вперед. Это хорошая езда, Громов. – Он закрыл папку. – Сейчас пойдут остальные. Посмотрим, как пройдут Терентьев и Голубев.

Я отдал Беркута конюху и остался у бортика смотреть, как пройдут мои соперники.

Голубев шел раньше Терентьева. Ему досталась лошадь поспокойнее, не такая горячая, как мой Беркут, рабочая ровная кобыла.

Он прошел маршрут крепко, без особого блеска, только с одним провалом. На оксере его кобыла зацепила переднюю жердь, та упала. Четыре очка штрафа.

Терентьев шел последним. Ему выпал конь не горячий, как Беркут, а, наоборот, тяжеловатый, ленивый, которого надо гнать вперед, высылать на каждом препятствии. Терентьев ехал технично, грамотно высылал ленивого коня шенкелем и хлыстом.

Хорошо провел маршрут, но на рву с водой ленивый конь все‑таки осадил, не пошел с первого посыла и закинулся. Терентьев развернул его, зашел второй раз и провел, но за закидку получил штраф. Дальше прошел чисто.

Никитин считал в блокноте, пока шли соперники.

– Ты прошел чисто, ноль штрафных, – сказал он, когда Терентьев финишировал. – У Голубева четыре, повал на оксере. Терентьев получил за закидку на рву. – Он подсчитал цифры столбиком. – Ты по‑прежнему первый, и отрыв вырос, ты прошел конкур чисто, оба соперника со штрафами. Идешь первым с хорошим запасом.

Я смотрел, как конюх уводит Беркута по проходу к деннику. Горячий буденновец, которого надо не гнать, а сдерживать, шел уже спокойно, выложив весь свой нрав в маршрут. У денника он обернулся, посмотрел в мою сторону темным глазом, как смотрят на того, с кем подружились.

Стрельбу поставили на третий день первенства, с утра. После конкура был вечер и ночь, я записал в тетрадь результаты, провел час лежа, переключая голову с прошедшего дня на завтрашний, и заснул рано, тело после изнурительных соревнований уже само просило сна.

Утром автобус повез нас не на ипподром и не в бассейн, а обратно к спорткомплексу «Торпедо», где стрельбище располагалось в полуподвале главного здания. Февральское утро стояло такое же серое и морозное, как накануне, снег под ногами на крыльце комплекса сухо хрустел.

Стрельбище представляло из себя длинное подвальное помещение, на двадцать пять метров по пистолетной разметке и на пятьдесят по винтовочной, с мишенными установками на дальней стене. Юниорская программа первенства проходила по малокалиберной винтовке.

Стрелять надо лежа, по неподвижной мишени, двадцать выстрелов, с пятьдесяти метров. Пистолет на юниорском уровне еще не стреляли, его время придет на взрослом зачете.

Винтовка была моим коньком, после двух лет работы, рук, поставленных напильником и станком, я держал сорок семь‑сорок восемь очков стабильно, а на хорошей серии давал и сорок девять.

Стены подвала крашены в серый цвет, под потолком тусклые лампы в проволочных намордниках, пол бетонный, маты на огневом рубеже казенные. Пахло сыростью, мелом и пороховым нагаром от вчерашних смен.

После открытого света манежа и кафеля бассейна этот полумрак был привычен, стрельбище везде в стране пахнет и выглядит одинаково.

Никитин, пока я готовил снаряжение, коротко дал установку:

– После трех видов ты первый с хорошим запасом. Стрельба твой конек, тут ты еще прибавишь к отрыву от Терентьева и Голубева. У них стрельба средняя, Терентьев дает сорок четыре‑сорок шесть, Голубев сорок три‑сорок четыре. Ты выбьешь сорок семь‑сорок восемь, добавишь к запасу очков десять‑двенадцать по таблице. Это укрепит твое первое место перед бегом. Отстреляй спокойно, ровно, как умеешь. Без геройства, без погони за рекордом. Сорок семь хватит.

– Понял.

Я разложился на огневом рубеже. Получил по жребию казенную винтовку, ТОЗ, проверил на пристрелке.

Ремень захлестнул на левом предплечье, утопил приклад в плечо, щеку на гребень. Сделал два пробных выстрела и поправил целик.

Третий сделал в десятку, в центр. Все, винтовка пристреляна под меня.

Вот тут, готовясь к зачетной серии, я заметил соседа.

На позиции рядом, по жребию, лег участник, которого я прежде не отмечал ни на фехтовании, на воде и в конкуре. Невзрачный, среднего роста, в простой тренировочной форме без яркого общества на спине, явно что‑то местное, областное, не московское ЦСКА и не горьковский «Локомотив».

Фамилию его я не знал, в фаворитах он не ходил, по сумме после трех видов шел где‑то в середине протокола, далеко от призовой тройки. На фехтовании, видимо, отдал много, на воде и в конкуре прошел средне.

Но меня насторожило, как он разложился на мате, поставил локти, утопил приклад и лег щекой на гребень, я понял сразу, еще до первого выстрела. Так ложатся не пятиборцы‑универсалы, у которых стрельба один вид из пяти.

Так делает чистый стрелок. Каждое движение выверено, ни одного лишнего, изготовка как с плаката по стрелковому делу. Он пришел в пятиборье откуда‑то из стрелкового спорта, и винтовка была его родным оружием.

Никитин за моей спиной тоже это заметил, он знал стрелковую изготовку, сам водил меня к Харченко.

– Сосед твой стрелок, – сказал он тихо. – Чистый. Откуда такой не знаю, в фаворитах не значился. Но по тому, как лег, он тебе по стрельбе не уступит. Может, и обойдет. Не отвлекайся на него. Стреляй свою серию.

Зачетная серия двадцать выстрелов, по неподвижной мишени, без помех, в строгой тишине. Судья за спиной стоял с трубой.

Я начал стрелять. Вдох полной грудью, выдох наполовину, задержка в паузе между ударами сердца.

Мушка ровно в прорези под черным яблоком с тонким просветом, спуск плавно вторым суставом пальца, чтобы выстрел застал врасплох и не сбил наводку. Хлопок, отдача коротким толчком в плечо, перезарядка затвором не отрывая приклада, снова размеренное дыхание и спуск.

Первая пятерка легла хорошо, четыре десятки и девятка. Судья объявлял результат после каждого выстрела вполголоса, для протокола. Я работал ровно, методично, как машина, каждый выстрел копией предыдущего.

В еще слышал соседа.

Он стрелял в своем ритме, чуть быстрее моего. У хорошего стрелка изготовка отлажена, он не тратит лишних секунд на устойчивость, ловит центр и спускает крючок.

После каждого его выстрела его судья объявлял результат вполголоса, и я невольно слышал: десятка. Снова десятка. Опять и опять десятка. Толтко один раз прозвучала девятка.

Он шел вровень со мной. А может, чуть впереди.

Я не отвлекался, гнал свою серию, не глядя на его мишень, не считая его очки, держа в голове только свои выстрелы. Но краем сознания понимал, что рядом стреляет человек, который винтовку знает не хуже, а то и лучше меня.

И стрельба, которую я считал своим железным козырем, на котором всегда добирал отрыв, на этом старте могла не дать мне привычного запаса, потому что этот невзрачный сосед стрелял на моем уровне.

Первая половина серии, десять выстрелов. Я насчитал у себя восемь десяток и две девятки, отличный темп за полную серию, как и предсказывал Никитин. Хорошо.

Сосед, судя что сказал судья, шел на том же уровне или даже на очко выше. Я не видел его мишень, но по объявлениям выходило, что он не сделал ни одной восьмерки, шел на чистых десятках с редкими девятками.

И вот тут, во второй половине серии, я сделал то, чего Никитин велел не делать. Я начал тянуться за соседом.

Не нарочно, так само вышло. Услышав, что чистый стрелок идет вровень или впереди, я подсознательно стал спускать крючок чуть резче, торопясь не отстать, выгадывая доли секунды, гонясь за его темпом. Поэтому одиннадцатый выстрел ушел в восьмерку, низом и вправо, я дернул спуск, поторопился.

– Восьмерка, – вполголоса сказал судья за моей спиной.

Я снял палец со спуска. Лежал в позиции, не отрывая приклада от плеча и выравнивая дыхание.

Это была чужая ошибка, не моя стрелковая, а тактическая. Я погнался за соседом, забыл про свой ритм, стал стрелять под чужой темп.

Та же ошибка, что год назад в Кузнецке, когда я погнался за тягой Терентьева в воде и завалил поворот. Тянуться за соперником в своей же коронной дисциплине значит бросить то, что у тебя поставлено, ради чужого ритма.

Я вспомнил, чему учил Харченко по пистолету и то, что я переносил на винтовку. Стрелять надо в своем ритме, не дожидаясь и не догоняя чужой.

Сейчас надо сделать это же. Не слушать соседа, не считать его очки. Не гнаться за ним. Стрелять свою серию так, будто на рубеже я один.

Я перестал слушать его судью. Забыл про чужие результаты, мысленно, конечно.

Прокрутил в голове свой будущий выстрел, как учил Харченко перед серией. Сначала дыхание, проход через центр и плавный спуск.

Пошел дальше в своем ритме, медленнее соседа, не торопясь и не дергая крючок.

Все остальные выстрелы получились десятки, только один девятка.

Я вернулся в свой темп. Дальше пошло ровно. Дыхание я выровнял дольше обычного, поймал прицельную мертво и спустил плавно.

Серия закончилась. Затвор в крайнем заднем положении, магазин пуст.

Я разрядил винтовку, проверил патронник и отпустил затвор. Поднялся с мата.

Судья посчитал мои результаты и записал в протокол. Подошел к моей позиции и объявил вполголоса:

– Сорок шесть из пятидесяти. Одна восьмерка, четыре девятки, остальные десятки.

Сорок шесть. Не сорок восемь, как мог бы я сделать, если б не погнался за соседом и не отдал ту восьмерку. На два очка меньше моего обычного результата. Цена тактической ошибки.

Сосед на соседней позиции уже встал, сдавая винтовку. Судья объявил его результат, теперь я мог слышать, когда серия кончилась.

Сорок девять из пятидесяти. И вправду чистый стрелок, лучший результат по стрельбе на всем первенстве, выше моего на три очка, выше всех, черт побери.

Я посмотрел на соседа. Невзрачный, среднего роста, без ярких надписей на спине. Он сдал винтовку, поднялся, ничем не показав, что выбил лучшую стрельбу турнира, для него это была привычная работа. Поймал мой взгляд, кивнул коротко, без вызова.