Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 49 страниц)

Поднялся на второй этаж. В коридоре пусто, каникулы у младших групп еще шли, занимались только старшие и группа спортивного совершенствования. Дверь под номером двадцать четыре, Никитина, была закрыта, но не заперта, виднелась щель между дверью и косяком.

Я постучал. Из‑за двери раздалось не никитинское «заходи», а послышался другой голос:

– Войдите.

Я открыл дверь.

За столом Никитина сидел Лев Борисович. В своем темно‑синем тренировочном костюме, без фехтовальной куртки, с сумкой, поставленной у ножки стола.

Сидел не на месте Никитина в кресле, а сбоку, на стуле для посетителей, развернутом к окну. Смотрел в окно, на серый январский двор за стеклом.

– Громов. – Он повернулся. – Вот и ты. Заходи и садись.

Я не сел, а остался стоять у двери.

– А где Виктор Семенович?

Лев Борисович не стал тянуть. Он не из тех, кто ходил вокруг до около.

– В больнице с воскресенья. Инфаркт. – Он сказал это ровно, не повышая и не понижая голоса. – Случилось в воскресенье днем, у него дома, на Карла Маркса. Мать вызвала скорую. Увезли в областную клиническую, кардиологическое отделение. Состояние, по последним сведениям, стабильное. Когда вернется к работе, неизвестно. Может, через месяц, может, дольше. С таким диагнозом не угадаешь.

Я стоял у двери.

– Я буду также вести по фехтованию, как и раньше, – продолжил Лев Борисович. – Твои часы остаются у меня по средам. Остальные дисциплины все также по‑прежнему, тренируешься по своим направлениям, как и до этого. Никто никуда не делся. Но общего плана, который вел Виктор Семенович, теперь нет. То есть план есть, он расписал январь до конца, три недели назад. А свести все виды, корректировать нагрузку, держать тебя в целом, этим занимался он один. Этого пока никто за него делать не будет.

– То есть я сам должен буду.

– Получается, что так. По отдельным видам с тренерами, как обычно. – Лев Борисович встал со стула и взял свою сумку. – Тренируйся по плану, который у тебя в тетради. Виктор Семенович его расписал до конца месяца. До РСФСР в феврале меньше шести недель. Сбивать подготовку нельзя. Я по фехтованию веду как вел. Остальное добивай сам.

Он подошел к двери и остановился рядом со мной.

– Громов, ты в группе спортивного совершенствования. Это значит что спортсмен сам отвечает за свою подготовку. Тренер ведет, но работает спортсмен. Виктор Семенович вкладывал это в тебя два года. Сейчас проверим, получилось у него или нет.

Он вышел.

Я остался один в тренерской.

Посмотрел на стол Никитина. Все стояло, как всегда.

Папка с моим личным делом слева, ровно, углом к краю стола. Чернильница, перо в стакане. Печатная машинка «Москва» с заправленным листом.

Стопка папок личных дел старшей группы. Карты на стенах, стадион «Локомотив», манеж войсковой части, область с флажками. Кресло за столом пустое, отодвинутое чуть в сторону, как Никитин его оставлял, вставая.

Все на своих местах. Только за столом никого.

Я закрыл дверь тренерской, спустился вниз и пошел в фехтовальный зал. По плану сейчас фехтование. Лев Борисович уже был там, разбирал инвентарь со стойки.

Тренировка шла по плану.

Вечером в общежитии я открыл тетрадь.

Январь расписан Никитиным до конца месяца. Он сделал это еще в декабре, перед зональными, как делал всегда, на месяц вперед, по дням и часам. Страница за страницей, ровным печатным почерком, написано синим карандашом.

В понедельник восьмого фехтование, затем разбор. Во вторник девятого бег утром, плавание днем. Среда десятого фехтование, теория.

Четверг одиннадцатого бег, плавание и поворот в большом бассейне. Пятница двенадцатого стрельба, винтовка и пистолет. Суббота тринадцатого конкур, выход на манеж. В воскресенье выходной.

И так до конца января. Четыре недели. С указанием нагрузки на каждый день, с пометками «интервалы по триста, восемь повторов», «пистолет четыре серии, цель сорок очков», «конкур связка три барьера, отработать ногу на заходе», «фехтование переход на шпагу, начать с Львом Борисовичем».

Никитин писал это три недели назад. Когда писал не знал, что восьмого января будет лежать в кардиологии. Писал как обычно, на месяц вперед, не думая, что не сможет вести сам по этому плану.

Я перечитал план страницу за страницей. От восьмого до тридцать первого. Все было на месте, каждый день, дисциплина и нагрузка.

План полный, до конца месяца. Никитин расписал так, словно будет стоять рядом каждый день, чтобы проверять выполнение и ставить «ВН» в правом нижнем углу.

Я закрыл тетрадь.

За стеной, на общей кухне, Архипов гремел кружкой, наливал кипяток, размешивал сахар, ложка звякнула о стенки граненого стакана. Потом послышались шаги по коридору, дверь нашей комнаты открылась. Архипов вошел со стаканом чая, сел за свой стол и открыл учебник.

Глянул на меня. На тетрадь у меня в руках. Ничего не спросил. Видимо, уже знал про Никитина, в ДЮСШ к вечеру понедельника знали все.

Я захлопнул тетрадь и положил под матрас, к стене.

В субботу тринадцатого января, я приехал на конкур в армейский манеж войсковой части. Первый раз без Никитина.

Машина ДЮСШ забрала меня в десять тридцать, как обычно. В кузове я ехал один из пятиборцев, старшие воспитанники Никитина в этот день шли по легкой атлетике, не по конкуру. Дорога заняла двадцать минут, по заснеженному тракту за город.

В манеже привычный запах, конский пот, кожа, нашатырь и теплый навоз. Грунт выровнен граблями с утра. Конюх Степан Трофимович стоял у денников, в стеганке и галифе, расчесывал хвост серой кобыле.

Я подошел ближе.

– Здравствуйте, Степан Трофимович.

– Здорово, Громов. – Он не отрывался от хвоста кобылы. Потом отложил гребень и повернулся ко мне.

Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на пустое место рядом со мной. Туда, где обычно стоял Никитин в своем сером пальто и шапке‑ушанке, с папкой в левой руке, с пустым правым рукавом, подколотым булавкой.

Места было пусто.

Степан Трофимович ничего не спросил. По лицу видно было, что знает. Слух дошел и сюда, до манежа за городом.

Конюхи, тренеры, шоферы, все между собой связаны, новость такого масштаба расходится за два дня по всей области.

Он молчал секунд пять. Потом отвязал серую кобылу от привязи, вывел из денника в проход.

Зефирка.

– На сегодня вот тебе Зефирка, – сказал Степан Трофимович. – Своя, привычная. Без жребия, тренировочный день, не старт.

Зефирка повела ухом в мою сторону, узнала. Я подошел, кобыла опустила голову, ткнулась носом мне в плечо. Знакомая, спокойная, второй сезон под седлом.

Степан Трофимович подал мне повод.

– Барьеры сам ставить умеешь?

– Конечно.

Конюх кивнул. Развернулся, пошел к конюшне, к своим делам, у него работы и без меня хватало, шесть лошадей, чистка денников, кормежка. Тренировочный конкур без тренера, это уже не его забота, его дело лошадь вывести и сдать.

Я остался один в манеже. С Зефиркой, с пустым конкурным полем, на котором барьеры были разобраны и сложены у боковой стены, жерди в штабеле, опоры с зацепами, наполнители‑чурки в ящике.

Я достал тетрадь из сумки. Открыл на странице с записанной схемой маршрута, той, что записал со слов Никитина в декабре, восемь препятствий по схеме. Чухонец на заходе, тройник в подъем, оксер на ширину, ров с водой, стенка из чурок, связка в два темпа, два одиночных на выходе.

Привязал Зефир к коновязи у входа, чтобы стояла спокойно, пока я работаю.

И стал ставить барьеры. Сам.

Перетаскал жерди от боковой стены к полю, по одной, длинные, тяжелые, крашеные. Расставил опоры по схеме, отмеряя расстояние шагами, как отмерял на тренировках при Никитине и Зорине.

Положил жерди на зацепы, нижние и верхние, по высоте препятствия из тетради. Чухонец метр десять. Тройник три жерди в подъем.

Оксер на два барьера в распор, метр сорок ширины. Ров с водой собрать не мог, воду в манеже не наливали по тренировочным дням, поставил вместо рва канаву‑имитацию из двух жердей на земле.

Стенку из чурок сложил из ящика крашеные деревянные чурки в стопку, как кирпичи.

Работал минут сорок. Один. В пустом манеже, с привязанной у входа стояла Зефирка, которая иногда переступала ногами и фыркала.

Расставил все восемь по схеме и проверил расстояния между ними еще раз, шагами. Поправил оксер, поставил слишком узко, расширил до метра сорока, как в тетради.

Потом отвязал Зефирку. Оседлал потник, седло, подпруга, оголовье, все сам, без коновода. Подтянул подпругу, проверил пальцами. Вывел на разминку.

Разминка шагом, рысью, галопом по периметру, как при Никитине. Потом на маршрут.

Я прошел все восемь препятствий, сам себе тренер. Без человека у бровки с секундомером и блокнотом.

Без знакомых окриков: «Громов, повод короче на заходе», «Выслал поздно, на полтемпа!», «Оксер на ширину, дай ей растянуться». Зефирка шла спокойно, привычно, второй сезон знала и меня, и эти барьеры.

Чухонец и тройник прошли чисто. Оксер Зефирка взяла с запасом, на ширину растянулась.

Канаву‑имитацию перемахнула. Стенка тоже чисто. Связка в два темпа, угадал ногу, прошел оба. Два одиночных опять чисто.

Восемь препятствий, чисто, без штрафных.

Я погасил темп, перевел Зефирку на шаг. Прошел круг шагом, давая ей остыть. Бок у нее ходил ровно, дыхание спокойное.

В манеже было тихо. Никого нет. Только я, лошадь и восемь барьеров, которые я расставил сам по схеме из тетради.

Я расседлал Зефирку, обтер ей спину под седлом сухой тряпкой и отвел в денник. Степан Трофимович подошел из конюшни, проверил кобылу кивнул.

– Сам отработал?

– Конечно.

– Барьеры разбери, как закончил. Сложи к стене, как было.

– Разберу.

Я разобрал маршрут. Перетаскал жерди обратно к боковой стене, сложил в штабель.

Опоры составил рядом. Чурки сложил обратно в ящик. Манеж вернул в то состояние, в каком он был, когда я вошел.

В среду Лев Борисович после фехтования дал мне адрес.

– Областная клиническая больница, улица Лермонтова, дом двадцать восемь. Кардиологическое отделение, третий этаж. Посещения по средам и воскресеньям, с четырех до шести. Виктор Семенович разрешил тебя пускать, я говорил с его матерью, она у него каждый день. Сегодня среда. Хочешь иди.

Я само собой, пошел к четырем.

Областная клиническая больница это серое четырехэтажное здание сталинской постройки, с колоннами у входа и широкой лестницей, занесенной снегом, посыпанной песком.

Над входом вывеска с красным крестом. У дверей гардероб, очередь посетителей сдавала пальто и получала белые халаты в прокат, по правилам больницы.

Я сдал пальто, надел казенный халат поверх пиджака, застиранный, с завязками на спине, коротковатый мне в рукавах. Поднялся по лестнице на третий этаж.

Коридор кардиологического отделения длинный, с высоким потолком, выкрашенный понизу в зеленый, поверху побеленный. Запах карболки, хлорки, поверх них вареная капуста из больничной кухни в конце коридора, и еще тот особый больничный запах лекарств и несвежего постельного белья, который ни с чем не спутаешь.

Вдоль стен деревянные скамьи, на них сидели посетители и ждали. Тускло горели лампы под потолком. По коридору изредка проходила медсестра в белом халате и колпаке, скрипели ее туфли по линолеуму.

У входа в отделение окошко с нянечкой. Я подошел, назвал, к кому.

– Никитин, кардиология, палата шесть, – нянечка глянула в журнал. – Паспорт.

Я подал паспорт. Она записала фамилию в журнал посещений, вернула документ.

– Третья дверь налево. Не больше получаса. Не волновать. Громко не разговаривать.

– Понял.

Я пошел по коридору. Под мышкой у меня была тетрадь по пятиборью, та самая, с планом января. Зачем взял, не думал, просто сунул под мышку, выходя из общежития, как привык брать на тренировки и на разборы.

Палата на четверых. Четыре кровати, по две вдоль противоположных стен, тумбочки между ними.

Высокое окно в торце, с широким подоконником, за окном серый зимний двор больницы, голые деревья и заснеженная скамейка.

Никитин лежал у окна, кровать у дальней стены, справа. Двое других больных спали, третий читал газету, подняв ее перед лицом.

Никитин полусидел, опираясь на подушку, поставленную к спинке кровати, в сером больничном халате поверх белья. Очки в стальной оправе все те же.

Пустой правый рукав халата перекинут через спинку кровати, не подколот булавкой, как он всегда подкалывал на людях. Здесь, в палате, он его не заправлял. Рукав висел свободно.

Это было первое, что я заметил. Не лицо, не позу, а незаколотый рукав.

И второе Никитин выглядел меньше, чем обычно. Не в росте, а в объеме. Будто за полторы недели он ушел в себя, осел, как оседает снег под оттепелью. Лицо серое, скулы резче, под глазами тени.

На тумбочке у кровати граненый стакан с чаем, остывшим, с пленкой сверху. И книга.

Тонкая, в темном переплете с золотым обрезом. Тютчев, та самая, с верхней полки книжного шкафа в его комнате на Карла Маркса, рядом с Блоком и самиздатным Гумилевым. Кто‑то принес ему из дому, мать, скорее всего.

Никитин увидел меня в дверях, но не удивился. Кивнул на стул у кровати, деревянный, с гнутой спинкой.

– Громов. Сядь.

Я подошел и сел на стул. Тетрадь положил на колени.

Никитин не спросил про тренировки. Не спросил, как идет план, выполняю ли, как фехтование и конкур. Ничего из того, что он спрашивал каждую среду на разборе.

Спросил другое:

– Чай будешь? – Он кивнул на тумбочку. – Мать приносит в термосе. Стакан есть, нянечка даст.

– Не надо. Спасибо.

– Опять «спасибо». – Никитин чуть качнул головой. Не усмехнулся, на это у него не осталось сил, но что‑то в лице дрогнуло. – Так и не отучился.

– Не получилось, знаете ли.

Мы помолчали.

Никитин смотрел в окно. На серый двор, на голые деревья, на скамейку под снегом.

За окном начинало смеркаться, зима, сейчас рано темнеет. Где‑то в коридоре скрипели туфли медсестры, в соседней палате звякнула посуда.

Молчание тянулось долго. Я не нарушал его, Никитин не любил, когда заполняют тишину словами без дела.

Потом он сказал, не отрывая взгляда от окна:

– Сердце оно как лошадь. Загнать можно.

Помолчал.

– Я вот например, загнал.

Я не ответил. Тут отвечать было нечего.

Никитин перевел взгляд с окна на меня.

– Два года я тебя гонял по системе. Цикл, нагрузка, подводка, пик. Все по науке, по Матвееву, по периодизации. А себя не считал. У спортсмена есть тренер, который держит его нагрузку. У тренера тренера нет. Я сам себе не поставил разгрузку. Двадцать восемь лет без выходных, с сорок шестого года, когда из госпиталя вышел. Война, потом училище тренерское, потом ДЮСШ, потом ты. – Он чуть качнул головой. – Вот и результат. Загнал.

Я положил тетрадь на колени и открыл на странице января. Развернул к Никитину и показал.

– Я по плану работаю. Который вы расписали в декабре. До конца месяца. Все виды, по дням и по часам. Бег по вторникам и четвергам с Воеводиным, фехтование по средам с Львом Борисовичем, начали переход на шпагу. Плавание с Бородиным, отрабатываю поворот в большом бассейне. Стрельба с Захаровым и Харченко, винтовка и пистолет. Конкур по субботам, сам барьеры ставлю по вашей схеме, работаю на Зефирке.

Никитин смотрел на страницу. На свой план, написанный его рукой три недели назад.

Долго смотрел.

Потом протянул левую руку к тумбочке. Взял простой, химический карандаш, лежавший рядом с книгой.

Взял медленно. Левой рукой он писал привычно, давно, но в лежачем положении, полусидя, упирая тетрадь, которую я ему подал и придержал, угол хвата выходил непривычный. Карандаш в его пальцах лег иначе, чем за столом.

Он поднес карандаш к правому нижнему углу страницы января. К тому месту, где каждую неделю на разборе ставил свою подпись «ВН», синим карандашом, наискось.

Вывел медленно. «ВН». Химическим карандашом, не синим. Наискось, как всегда, но линии вышли менее твердыми, чем за столом, с легкой дрожью на хвостах букв.

Поставил подпись и бросил карандаш на одеяло.

Вернул мне тетрадь движением головы. Кивнул, мол, забирай.

Я взял тетрадь, закрыл тетрадь и убрал в рюкзак.

– Иди, – сказал Никитин. – Полчаса вышло, нянечка сейчас будет гнать тебя. Не волнуй ее.

Я встал.

– Виктор Семенович.

– Что такое?

– В феврале РСФСР в Горьком. Я поеду.

– Ну конечно. – Никитин кивнул. – С Львом Борисовичем как сопровождающим, я договорюсь через директора. Документы оформит. Ты готов, план в руках. Поедешь и без меня.

– Поеду и выиграю.

Никитин посмотрел на меня.

– Не обещай мне. Обещай тетради. – Он кивнул на тетрадь у меня под мышкой. – Я подпись поставил. Этого хватит. Иди.

Я кивнул и пошел к двери.

У двери обернулся один раз. Никитин уже отвернулся к окну, снова смотрел на серый двор, на голые деревья. Пустой неприколотый правый рукав висел через спинку кровати.

Я вышел.

В коридоре остановился у окна, большого, с широким подоконником, между палатой шесть и окошком нянечки. За стеклом тот же двор, что Никитин видел из палаты.

Голые деревья, заснеженная скамейка, серое январское небо, темнеющее к вечеру. На скамейку под окном намело снегу горкой, нетронутой, без единого следа.

Я постоял у окна минуту, потом пошел по коридору к лестнице, мимо скамей с посетителями и окошка нянечки. В гардеробе сдал казенный халат, забрал пальто и шапку. Вышел на улицу.

На улице Лермонтова уже зажглись фонари. Шел редкий и мелкий снежок.

До общежития на Кирова минут сорок пешком, через центр, мимо Лермонтовского сквера и тира «Динамо». Я поднял воротник, надвинул шапку и пошел дальше.

Глава 18Один

В первую субботу февраля я приехал в армейский манеж на конкур. Третья суббота без Никитина.

Степан Трофимович встретил меня у денников. В стеганке, в галифе, с недоуздком через плечо. Не стал спрашивать, кого выводить, сам решил.

– Сегодня Орлика.

Он вывел серого в яблоках мерина. Не того деревенского Орлика из Громовки и не того гнедого, что мне выпал в Кузнецке осенью семьдесят второго, это кличка ходовая, у каждого второго конюха свой Орлик.

Этот пензенский манежный, тренировочный мерин лет десяти, серый в темно‑серых яблоках по корпусу, с белесой гривой. Я работал на нем осенью, на нескольких тренировках при Никитине, до того как меня закрепили за Зефиркой.

Спокойный, рабочий, без норова, но с одной особенностью, толчок перед барьером брал чуть раньше, чем другие лошади, любил оторваться с запасом по расстоянию.

Я взял повод, подошел ближе и погладил коня. Орлик повел ухом, узнавая меня.

Пока я обтирал ему спину под седловку, Степан Трофимович пошел к конкурному полю. И стал сам расставлять барьеры.

Не по той схеме, что я записал в тетрадь со слов Никитина. По своей.

Я заметил это не сразу, только когда вывел Орлика на разминку и пошел глазами по полю, увидел, что расстояния между препятствиями другие. Не те, что у Никитина.

Связка из двух барьеров стояла чуть шире, на один мах галопа с натягом, а не впритык. Оксер сдвинут ближе к повороту, заход на него короче. Тройник переставлен с подъема на ровное.

Я подъехал к Степану Трофимовичу.

– Схема другая.

– Ну да. – Конюх поправил верхнюю жердь на оксере, не оборачиваясь. – У Никитина твоего схема удобная. Под учебу хорошая, расстояния ровные, лошади легко считать ногу. – Он положил жердь на зацеп, выпрямился. – А у лошади свой ум. На старте тебе никто ровную схему не поставит. Поставят как поставят, и лошадь дадут какую получится. Расстояния будут чужие. Привыкнешь к удобному, на чужом сыпанешься.

Я посмотрел на перестановку. Расстояния непривычные, под Орлика с его ранним толчком, особенно связка, поставленная шире обычного.

Ладно чего уж там.

– Хорошо. Работаю по вашей схеме.

– Ну и молодец. – Степан Трофимович отошел к бровке, встал, скрестив руки. Он остался смотреть, впервые за три субботы не ушел к конюшне, а стоял у поля.

Я вывел Орлика на маршрут.

Разминка шагом, рысью, потом галопом. Орлик шел ровно.

Я чувствовал его ранний толчок еще на разминочных поворотах, он стремился оторваться раньше, я придерживал темп, чтобы не дать ему прыгать издалека.

Старт.

Первое препятствие чухонец. Орлик пошел, оторвался чуть раньше, чем я готовил, но я уже ждал этого, подал корпус вперед заранее. Прошли чисто.

Затем калитка. Это препятствие Орлик тоже взял чисто.

Третье тройник, переставленный на ровное место. Без подъема прыжок вышел иначе, плоский. Но тоже без замечаний.

Теперь поворот. Оксер, сдвинутый ближе к повороту, с коротким заходом.

Тут я едва успел собрать Орлика после поворота, заход в три темпа вместо привычных пяти. Выслал шенкелем, дал растянуться.

Орлик взял ширину, чиркнул задними копытами, но не сбил. Прошли на грани провала.

Затем пятое и шестое препятствия прошел одиночными.

Шестым по перестановке Степана Трофимовича стояла связка из двух барьеров, та самая, поставленная шире обычного, на мах галопа с натягом.

Я зашел в нее под левый темп. Первый барьер Орлик взял и оторвался, по своей привычке, раньше.

Из‑за раннего толчка он приземлился после первого барьера дальше, чем я рассчитывал. До второго барьера осталось расстояние больше, чем на один мах галопа, но меньше, чем на два.

Орлик слегка растерялся. В ноге не помещалось ни одного полного маха, ни двух коротких.

Он сунулся под второй барьер слишком близко, на укороченном последнем темпе. Прыгнул резко, крутясь в воздухе.

Меня выкинуло из седла. Правая нога вышла из стремени, оно качнулось пустым под брюхом лошади.

Я удержался в седле на одном шенкеле и балансе корпуса, но правая нога болталась без опоры.

Орлик приземлился. Я не упал.

Второй барьер связки тоже взят, чисто, без повала, но я остался без правого стремени.

Я не стал ловить стремя на ходу это сбило бы темп и могло вовсе уронить меня. Довел маршрут на одном левом стремени, удерживая равновесие корпусом, как учили на тренировках без стремян.

Седьмое и восьмое препятствие тоже взяли чисто, на балансе.

А теперь и финиш.

Перевел Орлика на шаг. Поймал правое стремя носком сапога, вдел ногу. Прошел круг шагом, давая лошади остыть.

Подъехал к Степану Трофимовичу. Слез.

Конюх молчал. Смотрел на меня, на Орлика, на связку, поставленную шире обычного.

– Связку взял, а стремя потерял, – сказал я.

Степан Трофимович не ответил на это ни «хорошо», ни «плохо».

– Еще раз, – сказал он.

Я развернул Орлика и повел обратно на старт.

Второй прогон. На связке той самой, я зашел иначе.

Не дал Орлику оторваться рано на первом барьере, придержал его на подходе чуть сильнее, шенкелем выслал точно за один темп, не раньше, чтобы он не прыгнул издалека.

Орлик взял первый барьер без раннего отрыва, приземлился ближе, и до второго барьера лег ровный один мах галопа.

Второй барьер связки в итоге взяли чисто. Стремя не потерял.

Я довел маршрут до конца и слез с коня.

Степан Трофимович кивнул один раз.

– Вот теперь по лошади. – Он взял повод у меня из рук. – В первый раз ты шел по своей ноге, не по его. Орлик рано рвет, ты это знаешь, а на связке забыл, пошел как по ровной никитинской схеме. Лошадь тебе и показала как надо. Во второй раз пошел по его ноге. Связка та же, лошадь тоже и стремя на месте.

– Понял.

– Разбери барьеры. Сложи к стене.

Он повел Орлика в денник.

В воскресенье я снова пошел в областную клиническую, на улицу Лермонтова. Третий мой визит за три недели.

Никитин уже сидел. Не валялся на подушке, как в первый раз, а сидел в кресле у окна, в халате, с пледом на коленях.

Выглядел лучше, чем две недели назад. Лицо все еще серое, но глаза живее, и осанка вернулась, спина прямее, плечи не осели.

Пустой правый рукав халата он и тут не подкалывал, рукав лежал поверх пледа. Но смотрел Никитин уже не в окно, отвернувшись, а на дверь, ждал, видимо, посетителя.

– Громов. Садись.

Я сел на стул у кресла. Тетрадь на колени, по привычке.

– Чай мать оставила в термосе. Будешь наливай.

– Не надо.

– Рассказывай что там у тебя.

Я рассказал про субботу в манеже. Про то, что Степан Трофимович вывел Орлика и расставил барьеры по своей схеме, не по той, что я записал со слов Никитина.

Про чужие расстояния, связку шире обычного, оксер ближе к повороту. Про то, как на связке Орлик оторвался рано, по своей привычке, и я потерял стремя, потому что шел по ровной никитинской ноге, а не по орликовой.

Про второй прогон, где я придержал Орлика на подходе, не дал ему рвануть рано, и взял связку чисто, не потеряв стремени.

Никитин молча слушал. Не перебивал, не уточнял. Смотрел на меня внимательно, как смотрел на разборах в тренерской.

Когда я закончил, он помолчал.

Потом сказал:

– Степан правильно сделал. Это я его попросил.

Я посмотрел на Никитина.

– Когда успели?

– На прошлой неделе. Лев Борисович к нему заезжал по моей просьбе, передал что нужно сделать. Я просил поставить тебе чужую схему, а не мою. И лошадь дать с особенностью, не ровную Зефирку, а Орлика с его ранним толчком. Чтоб ты на чужом расстоянии и на другой ноге поработал, не на удобном коне.

Я молчал пару мгновений.

– Значит, вы уже распоряжаетесь из больницы.

Никитин посмотрел в окно. На серый февральский двор, голые деревья, скамейку, на которой за две недели снег то таял, то нарастал снова.

– А ты думал, я тут просто Тютчева читаю?

Помолчал.

– Хотя Тютчева я тоже читаю. – Он кивнул на тумбочку, где лежала тонкая книга с золотым обрезом. – Но не только его. У меня тут много времени думать. Я твою подготовку к Горькому в голове разложил по дням. Что не успеваю проверить сам, передаю через Льва Борисовича. Степан, Воеводин, Харченко, все они получили от меня письма. Каждому по его дисциплине, что с тобой делать в феврале.

– Письма? Вы пишете?

– Левой рукой. Медленно. Но пишу. – Никитин чуть качнул головой. – Лежать и не работать, этого я не умею. Если б умел, может, и не лежал бы тут. Доктор говорит, мне покой нужен. Покой мне будет на пенсии. А пока у нас первенство РСФСР через две недели, и мой ученик едет туда первый раз без меня. Какой уж тут покой.

Он перевел взгляд с окна на меня.

– По бегу как дела?

– Норма. Четыре сорок четыре на полтора, держу как положено.

– Стрельба?

– Винтовка сорок шесть‑сорок восемь. Показатели по пистолету растут, но к Горькому на взрослый зачет еще рано, там юниорская винтовка.

– Фехтование? Шпагу начал?

– Начал. Со Львом Борисовичем. Шпага тяжелее рапиры, баланс другой, приоритета атаки нет. Перестраиваюсь.

– Давай адаптируйся быстрее. На РСФСР среди юниоров шпага уже может быть в программе, вовсе не рапира. Узнай у Льва Борисовича точно, какое оружие будет в Горьком.

– Хорошо.

Никитин кивнул.

Я открыл тетрадь на странице февраля. Развернул к Никитину.

Он взял карандаш с тумбочки, левой рукой, уже увереннее, чем две недели назад. Поставил «ВН» в правом нижнем углу страницы. Буквы вышли тверже, чем в прошлый раз, рука восстанавливалась.

Вернул тетрадь.

– Иди. Ты уже тут полчаса. Не волнуй нянечку.

Я встал и убрал тетрадь.

– Виктор Семенович.

– Что тебе?

– В среду приду снова.

– Приходи. К среде узнай про оружие в Горьком. И принеси цифры по пистолету за неделю, хочу посмотреть, как у тебя растут показатели.

Я вышел. В коридоре у окна постоял минуту, как стоял в прошлые разы когда был здесь.

За стеклом двор, деревья, скамейка. Нетронутый снег на скамейке сегодня лежал ровным слоем.

Пошел к выходу.

Письмо от Крюкова пришло в конце февраля, за несколько дней до выезда в Горький.

Кастелянша окликнула меня в коридоре общежития, протянула конверт. Обратный адрес Сердобск, ПТУ‑3, спортзал, Крюкову.

Я раз в месяц переписывал Крюкову ключевые страницы тетради и отправлял почтой, это была давняя договоренность, с самого переезда в Пензу. Крюков читал, разбирал, отвечал. Связь со мной он держал, как и обещал в день моего отъезда.

Я вскрыл конверт в комнате. Внутри две страницы, исписанные карандашом, плотным крюковским почерком, без полей, строчка к строчке, как он привык экономить бумагу.

Разбор моих январских и февральских записей. По пунктам.

По бегу норма. Крюков отметил, что переменный темп держу, четыре сорок четыре на полтора для февраля хорошо, к Горькому даст Бог, вырасту к четырем сорока.

По стрельбе просадка. Крюков заметил по цифрам, что винтовочная серия в феврале села на три очка против декабрьской. Вместо сорока восьми‑сорока девяти пошло сорок шесть.

Написал, чтобы я выяснил причину, скорее всего пистолетные тренировки сбивают винтовочный хват, мягкий пистолетный кистевой хват противоречит жесткому винтовочному с упора, порекомендовал делать их раздельно по дням, не мешать в одной тренировке.

По конкуру замечание про стремя. Крюков прочитал мою запись про субботу в манеже, про потерянное стремя на связке.

Написал, что потеря стремени это не случайность, а нарушение посадки, центр тяжести ушел назад при раннем толчке лошади. Посоветовал работать без стремян на корде, по двадцать минут в тренировку, восстанавливать глубокую посадку, тогда стремя не потеряешь ни на какой ноге.

Все по делу, все точно. Крюков разбирал мои записи так же, как разбирал бы их Никитин, сухо, по пунктам, без лишних слов.

Последний абзац был короткий. Отдельно от разбора, в конце второй страницы:

«Никитин позвонил мне на неделе, в спортзал, через директора ПТУ вызвали к телефону. Говорили недолго. Сказал, что ты держишься. Это от него большая похвала».

Я перечитал последнее предложение дважды.

Никитин почти никогда не хвалил меня. За два года я не слышал от него ни «молодец», ни «хорошо», ни «горжусь».

Только «понял», «не понял», «сделал», «не сделал», «норма». Слово «спасибо» он у меня отменил как лишнее между тренером и спортсменом. Похвалы от него не было никогда, ни после получения КМС, ни после Кузнецка, ни после зональных.

А тут он позвонил Крюкову из больницы, через директора ПТУ, левой рукой набирая номер или диктуя нянечке, и сказал только пару слово про меня.

Крюков, знавший Никитина и понимавший цену его слов, передал это для меня напрямую, это от него похвала.

Я сложил письмо и спрятал его под тетрадь, на стол. Под тетрадь с планом января и февраля. До выезда в Горький оставалось четыре дня.

Выезд назначили на двадцать пятое февраля, поездом, в ночь. Первенство РСФСР среди юниоров по современному пятиборью открывалось двадцать седьмого в Горьком и шло четыре дня.

За день до выезда, в воскресенье, я сходил к Никитину в последний раз перед стартом. Он сидел в кресле у окна, уже почти как обычно, спина прямая, голос ровный, хотя вставать ему пока не разрешали, ходил по палате только до двери и обратно, под присмотром нянечки.

– Узнал какое будет оружие в Горьком? – спросил он первым делом.

– Через Льва Борисовича, он запрос послал в оргкомитет. На юниорском РСФСР в этом году шпага, п не рапира.

Никитин кивнул, будто ждал именно этого.

– Значит, как я говорил, шпага. Сколько у тебя на нее времени осталось?

– Месяц со Львом Борисовичем. С января перешел.

– Месяц это мало. – Никитин помолчал. – Слушай про шпагу отдельно, я тебе скажу, чего Лев Борисович за месяц вбить не успел, а тебе это в Горьком пригодится.