Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 49 страниц)

– Монреаль через год, – сказал он на установочном разборе перед осенними сборами, ведя карандашом по лестнице, где три ступени были уже отчеркнуты. – Тебе к Играм будет девятнадцать. Я тебе честно говорил и говорю, в основную тройку на Монреаль в девятнадцать почти не попадают, там взрослые мастера с международным стажем. Но через молодежную сборную, через международные старты этой осенью и зимой, ты можешь к лету семьдесят шестого оказаться в обойме, запасным кандидатом, тем, кого берут, если кто из основных сойдет с дистанции. – Он посмотрел на меня поверх очков. – Осенью контрольные сборы молодежной команды. Пройдешь их и ты в сборной страны. А сборная страны это уже прямая дорога на Игры. Готовься. Это самое трудное, что у тебя было. И самое близкое к Монреалю.

Вызов на эти сборы пришел в начале сентября. Официальная бумага из Всесоюзной федерации современного пятиборья, через облспорткомитет, на бланке с союзным гербом.

Громов Алексей Сергеевич, мастер спорта, серебряный призер первенства СССР среди юниоров, вызывается на контрольно‑отборочные сборы кандидатов в молодежную сборную команду по современному пятиборью. Срок три недели, октябрь.

Место центральная спортивная база. Сопровождающий тренер Никитин Виктор Семенович.

Никитина вызвали вместе со мной, не просто так, а как тренера, представляющего его на сборах. Для него, районного по происхождению тренера из областной ДЮСШ, это само по себе было высшей ступенью. Его ученик дошел до союзного отбора, и его, Никитина, допустили на центральную базу как наставника кандидата.

Мы выехали в начале октября. База располагалась не в Пензе и не в области, централизованная спортивная база союзного подчинения, куда свозили кандидатов со всей страны.

Добирались поездом, потом ведомственным автобусом от станции. Никитин в дороге был сосредоточеннее обычного, перебирал в папке документы, мою разрядную книжку, медицинский допуск, характеристики.

На союзном уровне бумаги смотрели строже, чем где‑либо, и он готовил их загодя, чтобы не вышло заминки на мандатной комиссии.

База оказалась не похожа ни на что, где я бывал. После заводского бассейна в Сердобске, областного совета в Пензе и спорткомплекса «Торпедо» это был другой мир.

Большая закрытая территория за оградой, корпуса из светлого кирпича, манеж с настоящим конкурным полем и конюшней на два десятка голов, крытый бассейн на пятьдесят метров с электронным хронометражем, фехтовальный зал на полтора десятка дорожек с аппаратурой новее всякой, что я видел. Стрельбище с винтовочными и пистолетными установками и с поворачивающимися мишенями на механике, гаревый стадион и лесные трассы для кросса.

Все в одном месте, за сплошной оградой, с одним распорядком. Столовая со спортивным питанием по нормам, общежитие гостиничного типа, медицинский корпус с врачами и массажистами.

Сюда свозили лучших молодых пятиборцев страны и держали на полном государственном обеспечении, выжимая из них на сборах все, на что они способны.

Кандидатов собрали человек двадцать пять, со всех республик, из спортинтернатов, из армейских и динамовских школ, серебряные и золотые призеры республиканских и всесоюзных первенств юниоров. Я среди них был из немногих, кто пришел не из централизованной системы или спортинтерната, а из областной ДЮСШ, с тренером, который сам не из союзной обоймы.

Это отмечали, не вслух, но я видел по взглядам тренеров сборной, листавших списки. Пензенский, областной, у мелкого, по сути, тренера, серебро Союза. Чужой в этой среде, выросший не по правилам системы.

Вели сборы тренеры молодежной и главной сборной союзного уровня, заслуженные, с именами, которые я знал по спортивной прессе и по тем самым записям, что делал когда‑то у телевизора в Мюнхене. Главный тренер сборной приезжал на базу через день, смотрел кандидатов, совещался с тренерским советом.

Здесь решалось, кого из двадцати пяти возьмут в молодежную команду страны, а кого отправят обратно в республики ждать следующего шанса.

Глава 5Сборы

Распорядок на сборах был жестче всего, что я знал до этого. Подъем в шесть тридцать, зарядка, завтрак, две тренировки до обеда, тихий час, две тренировки после, ужин, теория или восстановительные процедуры, отбой в одиннадцать.

По пять‑шесть часов нагрузки в день, по всем пяти видам в чередовании, с контрольными прикидками каждые несколько дней, тренерский совет замерял всех кандидатов по каждому виду и сводил в таблицы, отслеживая, кто как растет под нагрузкой.

Никитин на сборах не вел меня сам, здесь работали тренеры базы, по видам, со всеми кандидатами разом. Его роль стала другой, он был при мне как личный тренер, наблюдал, разбирал со мной вечерами то, что видел днем, держал связь с тренерским советом, отстаивал меня там, где меня, чужого в системе, могли недооценить.

Он сидел на трибунах во время прикидок, записывал в свой блокнот, как записывал всегда, и вечерами в моей комнате разбирал по записям, что я сделал верно, а где провис против кандидатов из спортинтернатов.

Первая неделя ушла на то, чтобы тренеры базы присмотрелись к кандидатам и развели их по уровню.

Фехтование тут вел тренер сборной по шпаге, суховатый, резкий, видевший на своем веку всех шпажистов страны. На первых же боях он разнес кандидатов по уровням.

Я бился со шпажистами из спортинтернатов, теми, кого готовили на шпаге с детства, по союзной школе, и тут моя шпага, поднятая за полтора года, уперлась в настоящий потолок. Я не подавлял их, как подавлял на области, и не вытягивал на равных, как на Союзе летом.

Тут я и проигрывал, выигрывал, бой за боем, на самом краю своих возможностей, и тренер сборной, посмотрев меня в первые дни, сказал Никитину, я слышал краем:

– Шпага у твоего парня странная. Техника не интернатская, школа не пойми чья, но работает. Откуда он ее взял за полтора года из области, не понимаю. Сырая местами, но идеи в ней есть, каких я никогда не видел у моих интернатских. Любопытный он.

Никитин ответил, как всегда:

– Сам ставил, с моим фехтовальщиком. Парень головой берет.

Тренер сборной хмыкнул, не поверил, как не верил никто, но в списках против моей фамилии по фехтованию поставил пометку, я это видел.

Бег вел тренер по физической подготовке сборной. И тут мой ударный метод, мой зимний рывок, поставленный по Верхошанскому, оказался не диковиной, как для Воеводина в Пензе, а знакомым делом.

На союзном уровне ударный метод знали давно и охотно применяли, Верхошанский работал именно с такими, как эти тренеры.

Впервые я попал в среду, где мои «вычитанные» методы были не откровением, а нормой. Это и успокаивало, не приходилось ничего объяснять, метод свой, законный, и настораживало.

Тут труднее удивить и выделиться методикой, тут все работали по передовому, и брать надо не знанием метода, а его исполнением. Бег мой на фоне кандидатов оказался средним, не худшим, но и не сильным, бегуны из спортинтернатов шли быстрее. Финиш, которым я гордился после Горького, тут был у многих.

Стрельбу вели на двух установках разом, винтовочной и пистолетной. И тут тренер по стрельбе сразу навел меня на пистолет.

– Винтовка у тебя хорошая, по юниорам ты по ней уже отстрелялся, – сказал он, посмотрев мою винтовочную серию. – Но в молодежной и в главной сборной стреляют из пистолета. По поворачивающейся мишени, на расстоянии двадцать пять метров. Про винтовку забудь, она для юниоров. Покажи пистолет, что умеешь.

Я и показал. Год работы с Харченко, Марголина, поворачивающаяся мишень, дыхание под три секунды, выстрел в межударный промежуток, идеомоторный прогон перед серией, все, что мы с Харченко тянули параллельно винтовке, готовясь именно к этому моменту.

Я отстрелял на уровне крепкого первого разряда, подбираясь к мастерскому, не лучший из кандидатов, многие из них пистолет знали дольше, но и не провальный, не позорный, как был бы год назад. Тренер по стрельбе посмотрел на мои результаты и кивнул:

– Пистолет сыроват, но база заложена. За год доведешь до мастерского, если хорошо работать. Кто тебе ставил?

– Харченко, в Пензе. Из «Динамо».

– Харченко… – Тренер припомнил. – Старый стрелок, я его знаю по соревнованиям пятидесятых. Хорошо ставит. Это видно. Продолжай работать с ним.

Конкур на сборах стал моим главным козырем, тем, что сразу выделило меня среди других кандидатов.

Здесь были лучшие молодые пятиборцы страны, но даже среди них умение ладить с любой жеребьевочной лошадью встречалось не у всех. Многие, выросшие в спортинтернатах на хороших манежных лошадях, терялись на чужом норовистом коне.

А мне это давалось легче всего, какой‑то естественной энергетикой, тем спокойствием, с каким я заходил в денник к незнакомому коню, ставил ладонь на холку, дышал на него, и конь дружелюбно шел со мной.

На контрольной по конкуру тренер базы нарочно раздал кандидатам трудных лошадей, нервных, норовистых, чтобы посмотреть, кто как ладит. Мне досталась злая кобыла, которая в деннике прижимала уши и косила глаза, а на разминке мотала головой и не давала собрать себя в повод.

Я зашел к ней за двадцать минут, как привык, постоял, продавил холку, дал привыкнуть к себе. На маршруте кобыла, которую другие кандидаты не смогли бы успокоить, под моей рукой пошла ровно.

Я прошел чисто, без штрафных, тогда как половина кандидатов сыпалась на своих трудных лошадях. У них были закидки, обносы и повалы.

Тренер по конкуру после моей езды подошел к Никитину:

– А вот тут твой парень всех сделал. Конкур у него лучший среди кандидатов, и не за счет техники прыжка, техника у интернатских чище. За счет того, как он лошадь берет. Он с ней говорит как‑то, что ли. Чужую злую за двадцать минут приручает. Это не натаскаешь, это как волшебство, умение ладить с животными, оно или есть или нет. У него есть, но откуда?

– С детства с лошадьми, в деревне, – ответил Никитин. – Колхозный конюх учил.

Это было ближе всего к правде из всего, что Никитин про меня говорил. Руки мои и вправду помнили лошадей, только не из деревенского детства этой жизни, а из той, прошлой. Но про колхозного конюха прозвучало достоверно, и тренер кивнул, приняв это объяснение.

Вечерами Никитин разбирал со мной прошедший день в моей комнате общежития, при настольной лампе, по своим записям из блокнота.

– Расклад на сегодня, – говорил он, водя карандашом. – Конкур твой лучший вид среди кандидатов, тут ты первый, это твой пропуск. Стрельба с пистолетом средняя, но рост есть, тренер тебя отметил, он видит базу. Шпага на уровне сильных кандидатов, бьешься на равных с интернатовскими, тренер сборной заинтересовался твоей техникой. Плавание тоже выше среднего. Бег – средний, тут тебя обходят, и это твое слабое место на сборах, как было на Союзе.

– Бег будем вытягивать?

– Бег вытягивать, но не он решает на этих сборах. – Никитин отложил карандаш. – Слушай, что я понял за эту неделю. В молодежную сборную берут не за один сильный вид и не за то, что ты ровно средний во всех пяти. Берут за то, что у кандидата есть и сильные стороны и потолок роста, смотрят куда он еще вырастет. У интернатских ребят потолок виден, их с детства довели почти до предела, дальше они растут медленно. А ты за два года прошел путь, на который у них ушло восемь‑десять лет, и тренерский совет это видит по таблицам, откуда ты пришел и куда дошел. Они смотрят не где ты сейчас, а с какой скоростью ты растешь. И вот по скорости роста ты тут первый. Этим и возьмешь, если сможешь.

– А вопросы? Вы говорили, на союзном уровне строже спрашивают.

Никитин помолчал.

– Еще как спрашивают, – сказал он. – Тренер сборной по шпаге уже спросил, откуда у тебя техника. По конкуру спросили, откуда ты лошадей так берешь. На прикидках смотрят таблицы и видят скорость роста, какой не бывает. Пока это просто любопытство, их интересует золотой самородок из области, и они склонны объяснять это талантом, способностями и ранним развитием. Так им проще, и так оно для них привычнее, чем думать про что‑то, чего не бывает. – Он посмотрел на меня поверх очков. – Но ты дозируй, как я тебе говорил. Где можно показать чуть меньше, так и делай. Скорость роста и так на пределе того, что они готовы объяснить талантом. Перешагнешь этот предел, и любопытство станет другим. Не торопись быть лучше всех во всем. Тебе нужно попасть в молодежную сборную, а не поразить весь тренерский совет так, чтобы они начали разбираться, что ты такое.

Я кивнул. Это был все тот же разговор, что в коммуналке три года назад, только теперь на самом высоком уровне, где недоуменный взгляд мог обернуться серьезными недоразумениями.

Вторая и третья недели сборов шли на нарастающей нагрузке, с контрольными прикидками по всем видам, которые тренерский совет сводил в общие таблицы. Кандидатов постепенно разводили по уровню.

По кому‑то уже было видно, что не пройдет, а кого‑то, наоборот, тренеры отмечали в фавориты на молодежную команду.

Я держался в верхней части списка. Не первым по сумме, такими шли двое из спортинтернатов, ровные во всех пяти видах, доведенные системой.

Но в верхней группе, там, где тренерский совет обсуждал кандидатов в команду, конкур держал меня наверху, там я был лучшим. Шпага, стрельба‑пистолет, плавание держали на твердой середине. Бег тянул вниз, но не настолько, чтобы выбросить из обоймы.

На последней неделе, перед итоговым решением тренерского совета, главный тренер сборной приехал на базу смотреть финальные прикидки. Высокий, седой, с тяжелым внимательным взглядом, человек, через которого прошли все пятиборцы страны за двадцать лет.

То, кто решал, кому быть в сборной, а кому нет. Он смотрел нас всех по очереди, по всем видам, с тренерским советом, сверяясь с таблицами.

На конкуре, где я чисто прошел все препятствия с трудной лошадью, он задержал взгляд. На шпаге, где я вытянул бой с сильным интернатовским шпажистом на последнем уколе, заинтересовался тоже.

После прикидок подошел к Никитину, они поговорили в стороне. Я не слышал, но видел, как главный тренер кивает, листая таблицы, и как Никитин сдержанно отвечает.

Итог сборов тренерский совет объявил в последний день.

Из двадцати пяти кандидатов в молодежную сборную страны зачислили восемь. Список зачитали в зале, перед всеми.

Двое из спортинтернатов, шедшие первыми по сумме. Несколько армейских и динамовских. И еще назвали фамилию Громов Алексей, Пензенская область, ДЮСШ облспорткомитета, тренер Никитин В. С.

Я попал в молодежную сборную СССР по современному пятиборью.

Четвертая ступень той лестницы, что Никитин расчертил мне на тетрадном листе несколько лет назад в Пензе, взята.

Главный тренер, объявив список, добавил:

– Зачисленные в молодежную команду переходят на централизованную подготовку. Сборы, международные юниорские и молодежные старты, спарринг с основной сборной. Первый международный старт для молодежной команды зимой. Дальше будем смотреть на результаты. – Он обвел взглядом восьмерых зачисленных. – До Олимпиады в Монреале меньше года. Основная сборная отбирается весной. Кто из молодежной команды покажет результат на международных стартах этой зимой, тот может попасть в расширенный олимпийский список. Не обещаю никому место в олимпийской тройке, там взрослые мастера. Но запасные, кандидаты, второй состав, это путь для вас. Работайте.

После этого объявления, когда все разошлись, Никитин подошел ко мне. Не поздравил, он не говорил этого никогда. Открыл блокнот, заглянул в свои записи за три недели сборов и закрыл.

– Молодежная сборная страны, – сказал он ровно. – Из района, из области, за два с половиной года – в молодежную команду Советского Союза. – Он помолчал. – Я тебя сюда вел по лестнице, ступень за ступенью. КМС, мастер, Россия, Союз, теперь молодежная сборная. Осталась последняя ступень, главная команда и Монреаль. И вот тут начинается то, чего ни я, ни ты еще не знаем.

– Что именно?

– Международный уровень. – Никитин посмотрел на меня. – До сих пор ты бился с нашими, с районом, областью, республикой и Союзом. Я эти уровни знаю, я тебя по ним вел. Дальше будут иностранцы, международные старты, другие школы, венгры, шведы, немцы, те, кто берет олимпийские медали. Этого я не знаю так, как знаю наше. Тут тебя поведут тренеры сборной, не я один. Моя роль теперь меньше, я остаюсь твоим личным тренером, но на международном уровне рядом будут другие, союзные. – Он сказал это без горечи, спокойно, как всегда. – Я тебя довел до сборной страны. Дальше сборная страны поведет тебя сама. Мое дело теперь быть рядом и не дать тебе на этом уровне потерять голову или сделать лишнее, за чем начнут приглядывать.

Он закрыл блокнот.

– Зимой первый международный старт. Готовься. Ты теперь ближе к Монреалю, чем когда бы то ни было.

Зимний международный турнир для молодежной сборной назначили на февраль семьдесят шестого, в Будапеште. Венгрия родина сильнейшей школы пятиборья в социалистическом лагере, страна, давшая Бальцо, того венгра, что выиграл личное золото в Мюнхене.

Это его выступления я когда‑то записывал у телевизора в красном уголке общаги. Будапешт регулярно принимал международные старты, и советскую молодежную команду выпускали туда. Социалистическая страна, союзник, выезд оформлялся проще, чем на запад.

Это был мой первый выезд за границу в этой жизни. Подготовка к нему шла по двум направлениям разом, спортивному и тому, особому, что сопровождало любой выезд советского человека за рубеж.

Спортивную часть вел уже не только Никитин, а еще тренеры молодежной сборной. С ноября я перешел на централизованную подготовку, большую часть времени проводил теперь не в Пензе, а на сборах, на той самой базе, куда меня вызывали осенью.

Никитин оставался моим личным тренером, ездил со мной, но рядом теперь работали союзные учителя: главный тренер молодежной команды, тренеры по видам из сборной. Подготовка стала жестче и тоньше: меня готовили уже не против наших, а против иностранцев, по международным правилам, которые местами отличались от союзных.

Главная перемена была в стрельбе и фехтовании.

Стрельбу окончательно перевели на пистолет. Винтовку, на которой я брал юниорские старты, оставили совсем, на международном уровне и у взрослых стреляли только из малокалиберного пистолета.

То, над чем мы с Харченко бились полтора года параллельно винтовке, теперь стало основным и единственным. Тренер сборной по стрельбе гонял меня по пистолету каждый день, доводя до международного уровня.

Мой первый разряд, заложенный Харченко, надо было за зиму поднять к мастерскому, потому что иностранцы стреляли из пистолета с детства и спуску не давали. Школа Харченко, холостой тренаж в большом объеме, выстрел в межударный промежуток пульса, идеомоторный прогон на союзном уровне оказалась не диковиной.

Тренер сборной кивал, узнавая методы, и тянул меня дальше по ним же, увереннее, чем это делал Харченко в пензенском подвале.

Фехтование на международном уровне судили строже и быстрее, чем у нас. Тренер сборной по шпаге готовил меня против иностранных школ, венгерской, которая в пятиборье считалась эталонной, против шведов и немцев.

Венгры фехтовали иначе, чем наши интернатские, тоньше, разнообразнее, с богатой игрой клинком. Моя шпага, выработанная поспешно за два года, тут встречалась со школой, отточенной поколениями фехтовальщиков. Тренер усложнял мне технику, ставил против разных манер, готовил к тому, что на турнире я столкнусь с фехтованием, какого в Союзе не видел.

Бег, плавание, конкур тренировали и усиливали по союзной методике. Конкур оставался моим тихим козырем, на международном турнире лошади будут чужие, также выпадут по жеребьевке, и умение поладить с незнакомым конем за двадцать минут оставалось при мне, его не отнять.

Глава 6Венгрия

Вторая часть подготовки, выездная, началась задолго до самой поездки и шла отдельным направлением, к спорту прямого отношения не имея. Но без нее за границу не выпускали никого.

Оформление документов на выезд заняло долгие недели. Надо было получить заграничный паспорт.

Не тот общегражданский, что лежал у меня дома, а специальный, выездной, который оформляли через спорткомитет и выдавали на руки только перед самым отъездом, а по возвращении сдавали обратно.

Еще взять характеристики, с места учебы, работы, от спортивной организации, заверенные, с подписями и печатями, где удостоверяется, что Громов Алексей Сергеевич морально устойчив, политически грамотен, идеологически выдержан и достоин представлять советский спорт за рубежом. Эти бумаги Никитин с облспорткомитетом собирали загодя.

Я подписывал, заполнял анкеты, длинные, подробные, с вопросами о родственниках, о том, был ли кто за границей, нет ли родни за рубежом. Перед выездом со всей молодежной командой провели инструктаж.

Человек из соответствующей организации, в штатском, ровным негромким голосом объяснял группе выезжающих спортсменов правила поведения за рубежом. Держаться вместе, по одному из гостиницы не выходить.

С иностранцами в неслужебные разговоры не вступать, на провокации не поддаваться. Подарки, литературу, валюту от иностранцев не принимать.

О любых попытках завязать знакомство, о любых необычных контактах докладывать руководителю делегации. Не обсуждать с иностранцами внутренние дела, не отвечать на вопросы о жизни в стране, зарплатах, ценах, тем более о политике.

Представлять советский спорт достойно, помнить, что за рубежом по тебе судят обо всей стране.

Я слушал, как все и кивал. Это была обычная процедура для любого выезжающего, и относились к ней спокойно, как к неизбежному, без этого не поедешь. Никитин перед выездом отвел меня в сторонку и сказал тихонько:

– Держись там ниже травы тише воды. Не выделяйся ничем, кроме спорта. За границей за тобой будут приглядывают вдвойне, и наши, и тамошние. Спортсмен из делегации на виду все время. Делай свое дело на дорожке, в воде, на рубеже, а в остальном будь как все, серым и незаметным. Тебе и так хватает внимания за скорость роста. За границей лишнее внимание последнее, что тебе нужно. Понял?

– Конечно.

– Теперь насчет денег. – Никитин достал купюры и показал мне. – Суточные в валюте выдадут перед выездом, небольшие, по норме. Тратить с умом, потом придется отчитываться. Не швыряться деньгами, не привлекать внимания. Купишь матери что‑нибудь скромное в подарок и хватит.

Выдали парадную форму, единую для делегации, с гербом СССР, чтобы команда выглядела единообразно, представляя страну. Я такие прежде видел только на других, на тех, кого видел по телевизору. Теперь такая была на мне.

Выехали в начале февраля.

Сперва поездом до Москвы, вся молодежная команда, восемь пятиборцев, тренеры сборной, Никитин при мне, еще руководитель делегации от спорткомитета.

В Москве пересадка, оформление на международный рейс, таможня, пограничный контроль. Заграничный паспорт, выданный мне на руки только в Москве, перед самой границей, я держал бережно, это почти чужой документ, временный, по возвращении заберут.

Летели самолетом Аэрофлот, рейс Москва – Будапешт. Это был мой первый полет в этой жизни.

Реактивный лайнер, ряды кресел, иллюминаторы и красивые стюардессы в форме. Под крылом я увидел сперва зимнюю Москву, потом облака, потом разрывы в облаках, под ними шла земля, поля, реки, города.

Вскоре мы пересекли границу, невидимую с высоты. Я смотрел в иллюминатор, как смотрел когда‑то в запотевшее окно ПАЗа по дороге на областные старты, только теперь под крылом проплывала не Пензенская область, а Европа.

Будапешт встретил иначе, чем любой советский город. С первого взгляда из окна автобуса, везущего делегацию из аэропорта, видно что это заграница.

Другая архитектура, старая, имперская, с лепниной, с балконами, нетронутая так, как у нас, домами тридцатых и хрущевками. Дунай, разрезающий город надвое, мосты через него и красивые набережные.

Витрины магазинов, в которых лежало то, чего у нас не было, яркие упаковки, заграничные вещи, реклама на венгерском, написанная латиницей. Кафе с вынесенными столиками, машины западных марок вперемешку с нашими.

Город социалистический, союзный, но все равно другой, западнее, ярче, с тем налетом заграничности, что бил в глаза советскому человеку, впервые выехавшему за рубеж.

Я смотрел в окно автобуса и не показывал виду. Держался, как Никитин велел, был серым и незаметным, как все.

Но впитывал все, детали, лица, улицы, запахи чужого города, тянувшиеся в приоткрытое окно автобуса: кофе, табак другого сорта, выпечка из булочных и бензин западных машин. Венгерская речь вокруг незнакомая, ни на что не похожая.

Разместили делегацию в гостинице, не в той, что для западных туристов, а в ведомственной, попроще, где селили спортивные и иные делегации из соцстран. Номера на двоих, я с одним из пятиборцев команды.

Чисто, прилично, лучше наших советских общежитий, но без роскоши. Из окна виднелась будапештская улица, трамваи другого вида, чем наши, прохожие в другой одежде.

Турнир проводили на венгерской спортивной базе, современной, не уступающей нашей центральной, а в чем‑то и опережающей. Венгры в пятиборье были впереди и база у них соответствующая.

Съехались молодежные команды соцстран, сами венгры, мы, немцы из ГДР, поляки, чехословаки и болгары. Сильнейшие были хозяева и немцы, две лучшие школы лагеря после нашей.

В первый день, на мандатной комиссии и при осмотре базы, я впервые вблизи увидел иностранных пятиборцев, тех, с кем предстояло биться. Рослые, уверенные, в форме своей федерации, фехтовали в разминочном зале с той тонкой богатой техникой, о которой предупреждал тренер сборной.

Немцы из ГДР собранные, методичные, обкатанные системой не хуже наших интернатских. Я смотрел на них, как смотрел когда‑то на областных, потом на республиканских и наконец союзных соперников.

Оценивал, прикидывал, запоминал манеру игры. Только теперь это иностранцы, а старт международный. Вдобавок на трибунах, я знал, сидели не только тренеры, но и те, кто отобран в расширенный олимпийский список к Монреалю.

Никитин вечером, в номере, перед первым днем турнира, разобрал со мной предстоящие соревнования. Последний раз перед тем, как турнир начнется и меня будут вести уже тренеры сборной.

– Это твой первый международный старт, – сказал он. – Не жди от себя многого в первый раз. Иностранцы работают по‑другому, школа у них иная, ты их не знаешь, как знал наших. Венгры и немцы сильнее тебя по опыту, у них этих стартов за плечами целая куча. Твоя задача тут не победа, этого в первый международный турнир я от тебя не жду. Твоя задача не растеряться, показать свою лучшую игру, конкур и шпагу, не провалить остальные и набраться международного опыта. На тебя смотрят отборщики. Им важно не твое выступление тут, а как ты держишься против иностранцев в первый раз. Покажешь характер, не сломаешься на чужом уровне, попадешь в расширенный олимпийский список. Это и есть цель. Монреаль через полгода. Этот турнир твой пропуск туда, если пройдешь его достойно.

Я кивнул.

– И помни, что я говорил, – добавил Никитин тише. – Тут на тебя смотрят не только тренеры и спортсмены. Делай дело на дорожке, а в остальном не выделяйся ничем, кроме результата. Понял?

– Хорошо.

За окном номера лежал вечерний Будапешт, чужой город в огнях, с гремящими трамваями, Дунаем и мостами. Заграница, куда я впервые попал в этой жизни.

* * *

Утром мы спустились в столовую гостиницы всей делегацией разом, сели за два сдвинутых стола у окна. Завтрак не такой, как дома: тонкие ломтики колбасы, творожный сыр в бумажной обертке, булочки с маком, кофе в маленьких чашках, не в граненых стаканах, к каким привык в столовой ДЮСШ.

Руководитель делегации сидел с краю, посматривал, кто сколько берет и как держится за столом. Никитин ел мало, быстро, без разговоров, потом сложил салфетку и кивнул, мол, выходим первыми.

База стояла на другом краю города, ехали автобусом минут сорок, через мосты, вдоль набережной, потом в переулки. Комплекс закрытый, огорожен сеткой, у ворот венгерский милиционер в другой форме, не такой, как наша. Проверял списки по‑своему, сверял фамилии с бумагой под копирку, неспешно, водил пальцем по строчкам.

Внутри три корпуса. Бассейн под одной крышей с трибунами на полторы тысячи мест, дорожки размечены не так, как у нас, ярче, желтым по голубому кафелю.

Манеж для конкура отдельно, с песчаным полем и высокими воротами, чтобы заводить лошадей прямо с грузовика, без разгрузочной рампы. Тир и фехтовальный зал в третьем корпусе, под одной крышей, разделены стеклянной перегородкой, судьи могли следить за ходом соревнований из одного зала в другой не выходя на улицу.

Регистрация шла в холле первого корпуса, за длинным столом под красной скатертью. За столом сидели трое, венгр в очках, немка из ГДР с папкой протоколов, и переводчица, молодая, в синем костюме, говорила по‑русски с легким акцентом, но чисто, без запинок.

Называла фамилию, отвечал, она сверяла с паспортом, ставила галочку карандашом и передавала нагрудный номер, картонный, на тесемке, с цифрами и гербом турнира. Мне достался номер восемнадцать.

Участников набралось сорок с небольшим человек, шесть команд. Хозяева выставили двенадцать человек, отбирали, видно, со всей страны.

Немцы из ГДР восемь человек, все на подбор, ростом выше меня на голову, стрижены одинаково, коротко, по бокам голых висков, форма темно‑синяя с белой полосой на груди. Поляки, чехословаки, болгары по шесть‑семь человек каждая команда. Советская молодежная сборная тоже восемь.

Расписание висело на стенде в холле, отпечатанное на венгерском и русском, для соцстран делали двуязычную версию. Первый день фехтование и плавание. Второй конкур. На третий стрельба и бег.

Зал за стеклянной перегородкой открыли к десяти утра. Восемь дорожек разом, электрофиксаторы новые, провод потоньше, чем у нас, катушка на поясе легче, не тянула плечо на выпаде.

Жеребьевка выкинула мне такую группу: двое венгров, немец и двое чехословаков. Бой на шпагах по кругу, до пяти уколов, три минуты на схватку, время отсчитывали настенные часы над судейским столиком, с крупной красной стрелкой.

Тренер сборной подошел перед первым боем. Невысокий, седой, в синем костюме федерации, фамилию не расслышал с ходу, кто‑то из наших называл его по отчеству, Николай Петрович. Присел рядом на скамью, положил руку на плечо.

– Ты больше по рапире. На шпаге опыта немного, но тут другое дело, приоритета нет, обоюдный укол засчитывают обоим. Не гонись за красивой атакой. Держи дистанцию, рука у тебя короче, чем у здешних, отступай и лови их на прямой руке.

Первый бой я провел с чехословаком по фамилии Новак. Тот пошел длинной атакой сразу, без разведки, будто торопился взять крепость.