Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 49 страниц)

Я не ускорился и не замедлился. Закончил перекаты, выпрямился, посмотрел на свои часы, ходики стояли на стене у раздевалки, отсюда было видно, что уже без четверти семь.

Тридцать пять минут до старта. Сделал ускорение номер два, снова на сорок метров, по той же траве. Бок на двадцатом метре опять болел тупо, на тройку с половиной.

Закончил, пошел шагом обратно. Дыхание выровнял за тридцать секунд, приличный показатель для моего нынешнего тела.

Кравцов стоял теперь лицом к беговой дорожке, скрестив руки на груди. Я заметил, что он смотрит не на меня, смотрит сквозь, туда, к судейской, где у стены стоял Зубов с блокнотом.

Кравцов проверял, смотрит ли тренер на него. Тренер не смотрел, Зубов делал пометки, глядя на парня в красной шапочке, который сейчас как раз делал свое ускорение по той же траве в дальнем секторе.

Кравцов перевел взгляд обратно. На своих.

– Зубов вчера на тренировке мне семь раз по триста с интервалом две минуты вкатил. Я потом полчаса лежал, думал, все, сдохну. А он стоит над душой и говорит: «Витя, ты на районе один работать будешь, остальные просто фон. Покажи им, как бегают серьезные люди». Ну вот, – Кравцов развел руками, – я и приехал показывать.

Сашка-длинноногий кивнул, словно принял к сведению непреложную истину.

– Витя, ты ж личник по тысяче. Тут двушка, она другая.

– Двушка, тысяча, – Кравцов пожал плечами. – На районном уровне разница смазанная. Тут главное в первом круге не уснуть, а на третьем не помереть. Я по плану в три ноль пять разменяю, остальные пусть в общую кучу собираются. – Он подумал и добавил: – Только бы судьи не запутались, кого первым писать. У них главсек тетка из бухгалтерии, вечно протоколы переписывает.

– Лидия Михайловна нормальная, не путает, – сказал длинноногий. – Это в позапрошлом году Семеновна была, та все путала.

– А, точно. Семеновна. – Кравцов хмыкнул. – Хорошо, что Семеновны нет. А то бы записала Громова первым, а меня деревенским. – Он повернулся в мою сторону, не глядя на меня прямо, говоря в воздух. – Слушай, парень, тебя как там? Девятка? Ты по правде из колхоза или ты тут просто за компанию? А то, может, тебе надо сразу раздеваться и обратно в Громовку ехать, я ж без обиды, у нас там до тебя еще восемь номеров, до тебя вообще очередь дойдет.

Я посмотрел на него, впервые за разминку. Спокойно и сдержанно.

– Девять.

– Что девять?

– Номер у меня девять, а не девятка.

Я отвернулся и продолжил разминку. Еще осталось третье ускорение.

Кравцов несколько мгновений молчал. Потом, я это услышал краем уха, не глядя, присвистнул, негромко, как присвистывают, когда что-то отметили.

Длинноногий подал коротко: «Ну, ладно тебе, Вить». А конопатый ничего не сказал, он отвлекся, потому что в этот момент к ним подошел еще один сердобский, четвертый, видимо, из тренировочной группы, с куртки которого свисала на шее тренерская пиалка-секундомер.

– Кравцов, к Зубову. Сейчас же.

– Зачем это?

– Не знаю зачем, давай быстро к Зубову. Он у судейской. Сказал срочно Кравцова сюда.

Кравцов поправил воротник куртки, провел ладонью по ежику на макушке, жест, свойственный человеку, привыкшему все время проверять себя, и пошел к судейской, не торопясь, ровным деловым шагом. Длинноногий и конопатый посмотрели ему вслед и переглянулись.

Я перешел к третьему ускорению. Сорок метров, в три четверти. Стопа ставилась под центр тяжести, корпус чуть наклонен, плечи свободные.

На двадцатом метре, в нижней точке шага, бок тупо отозвался, на тройку. На тридцатом стало чуть резче, на четверку, я переключил дыхание на короткое, и боль села обратно. На сороковом уже финиш, переход на шаг и разворот.

Сердце шло на сто шестьдесят восемь. Дыхание двадцать в минуту. Ноги теплые, прогретые уже пружинят. Бок получил тройку боли. Тело готово.

Я вернулся на свой пятачок, поднял с травы кофту, проверил папку под ним, лежит на месте. Достал из внутреннего кармана пакетик с куском сахара, припасенного заранее, еще в Громовке.

Положил кусок под язык, ждал, пока растворится. Сахар ушел медленно, оставил после себя сладкое вязкое ощущение во рту, через минуту я почувствовал, как и всегда чувствовал перед стартами, прилив той самой собранной злой ясности, которая включается, когда уже скоро начнется мое выступление.

Из громкоговорителя снова щелкнуло, диктор откашлялся:

– Внимание участников многоборья. Через двадцать минут старт первой дисциплины, бег на два километра. Юноши, возраст пятьдесят пятый пятьдесят седьмой год рождения, двенадцать человек. Прошу подтянуться к зоне старта на крайней дорожке у главной трибуны. Стартовать будем по одному заходу, общий старт.

Кравцов уже шел обратно от судейской, широким, расслабленным шагом, с тем же ровным разворотом плеч. Зубов остался у стены, продолжал писать в блокноте.

О чем они говорили, мне отсюда было не разобрать, но Кравцов вернулся с тем же лицом, с каким уходил, никаких новых эмоций, ни досады, ни особого подъема. Видимо, рутина, тренер дает последнюю установку перед стартом, корректирует тактику, напоминает про темп. Обычное дело.

– Сашка, Толик. – Кравцов остановился у своих, посмотрел сначала на одного, потом на другого. – Зубов сказал на первом круге не разгоняться, отпустить лидера, кто бы он ни был, на десять-пятнадцать метров. На втором подтянуться. На третьем уже начало работы. Финиш по самочувствию, главное место держать в тройке. Толик, ты на третий круг следи за моей пяткой, если ускорюсь, догоняй. Сашка, у тебя задача, никого из чужих не выпустить вперед нас на финише. Как скажу «гон», давай на пределе.

Длинноногий кивнул. Конопатый ухмыльнулся. Командная тактика типичная для ДЮСШ на районе, я ее знал и в той жизни: лидер идет на личку, два прикрытия делают темп и закрывают чужих. Простая, рабочая, эффективная против одиночек.

Кравцов посмотрел в мою сторону. На этот раз прямо, поверх плеча длинноногого.

Не нагло, не вызывающе. Изучающе, как смотрят в школе на новичка, который пришел в третьей четверти и сидит на последней парте, чтобы запомнить лицо на случай, если придется потом разговаривать.

Я не отвел глаз. Просто смотрел спокойно на него. Потом наклонился, перешнуровал кед на правой ноге, узел потуже.

Кравцов отвернулся. Сказал своим что-то еще, негромко, я уже не слушал. Длинноногий засмеялся, тихо.

Я снял кофту с папки, надел поверх майки, не для тепла, а чтобы донести до старта. На стартовой линии сниму, отдам кому-нибудь, может, дядьке в треухе, который у ворот, видимо, болельщик из чьих-то.

Над стадионом по-прежнему висело серое ровное небо. С восточного края сквозь облака пробилось одно мутное пятно.

Солнце, не пробившее еще облачный слой, но обозначившее, в какой стороне восток. Иней на дальней траве уже начал садиться, почернел кое-где, у бровки, где разминались участники, был совсем растоптан и мокр. Воздух чуть потеплел, сейчас градусов пять-шесть, может, семь.

Я подошел к фанерному щиту с протоколом, посмотрел еще раз. Двенадцать фамилий, все на месте. Мою девятку никто не зачеркнул и не переписал. Под номером «1» Кравцов А.

С громкоговорителя раздалось:

– Внимание. До старта пятнадцать минут. Участники на стартовую дорожку.

Кравцов первым пошел к старту, неторопливо, его «Сашка-Толик» следовал за ним. Парень в красной шапочке снимал с плеч свитер, оставаясь в одной майке.

Двое из ПТУ-3 шли вместе, хмурые. Из-за угла раздевалки появился еще один, тот самый, что курил у стены, с лицом помятым, как у человека, который накануне был на свадьбе. Я подождал, пока пройдет основная масса, потом пошел сам, спокойным шагом, неторопливо, держа папку под мышкой и пиджак на руке.

У старта на крайней дорожке в шлаке уже стояла белая известковая полоса, свежая, проведенная утром. Главный судья, мужик лет пятидесяти в сером плаще, с красной повязкой на рукаве и стартовым пистолетом «ТТ-сигнальный» в правой руке, расставлял участников по номерам.

Лидия Михайловна с протоколом у бровки, на складном стуле, рядом второй судья со счетчиком кругов, деревянным, с цифровыми барабанчиками.

Кравцов получил первую дорожку. Я девятую, крайнюю справа, у самого бордюра. Между нами восемь участников, в шахматном порядке. Старт без колодок, общий, с высокого положения, как и сказала Лидия Михайловна.

Я снял кофту, отдал старухе с вязанием, попросив присмотреть, она кивнула, не отрываясь от спиц, приняла на колени поверх клубков. Папку положил рядом с ней.

Подошел к своей дорожке. Поставил носок правой кеда за известковую черту.

Левую чуть позади, на полстопы. Корпус наклонен, руки полусогнуты, ладони в кулак, но не сжатый.

Бок отзывался на тройку. Сердце сто двадцать. Дыхание ровное. Сахар во рту растворился полностью, оставил после себя ту самую сухую собранность.

Главный судья Кошкин поднял пистолет вверх, прокричал:

– На старт!

Двенадцать тел качнулись вперед.

– Внимание!

Тишина. Я слышал собственный пульс в ушах.

Кравцов на первой дорожке, краем глаза, стоял ровно, расслабленно, как стоит человек, для которого старт это рабочая рутина.

Глава 26
Бег

Стартовый пистолет ударил коротким сухим хлопком. Без раската и оркестровых труб, просто плоский щелчок «ТТ-сигнального» с эхом, которое отскочило от деревянной обшивки главной трибуны и затихло где-то под крышей раздевалки. Сизая струйка дыма повисла над поднятой рукой судьи Кошкина, медленно потекла вверх и рассеялась.

Двенадцать бегунов рванули вперед.

Я сорвался с белой известковой черты на полсекунды позже остальных, сделал это намеренно. На общем старте с десятком соперников первая ошибка дилетанта это рвануть со всеми и сразу нарваться под чей-то локоть, толчок плечом или еще хуже под удар чьих-то шиповок. У всех кеды конечно, шиповок нет, но обувь все равно увесистая.

Если мне сейчас прилетит в бок чей-то локоть, это конец дистанции уже на втором круге. Я выждал когда остальные чуть уйдут, оценил, кто куда пошел, и тоже дал ходу по своей крайней правой дорожке.

Первые тридцать метров просто на выход. Шаг короткий и частый, на сто восемьдесят пять ударов пульса в минуту.

Корпус наклонен на пять-семь градусов, плечи свободные, руки работают вдоль тела. Стопа под центр тяжести, а не впереди. Дыхание носом, на четыре шага вдох, на четыре выдох.

Бок отозвался коротко при первом глубоком вдохе, на тройке с половиной. Я укоротил дыхание до ритма три-три. Бок осел до тройки.

К пятидесятому метру группа сложилась окончательно.

Кравцов и его двое из ДЮСШ ушли вперед, не сильно, метров на семь-восемь. Кравцов конечно же шел первым, длинноногий Сашка у его плеча, конопатый Толик третьим, чуть позади.

Они работали тактику, как и договорились во время разминки. Первый круг не разгоняться, держать темп на середине, отпустить, если кто рванет, не реагировать. На районном уровне рваный темп губит чужих, а свои держат ситуацию в кулаке.

За ними еще четверо. Парень в красной шапочке, двое из ПТУ-3, один из Бекова. Они шли плотной кучкой, дышали уже шумно, видимо, разогнались сильнее, чем нужно для первого круга.

Я за ними, метрах в пяти. Девятым в строю, как и в протоколе. Сзади еще двое колышлеевских и тамалинский. Замыкающим бежал тот, что курил у стены раздевалки.

Мы прошли двести метров и вот первый поворот, на дальнюю прямую. Я вышел на вторую дорожку, обогнул бровку по чистой линии, не срезая, не выезжая и держа постоянный радиус.

Шлак под подошвами тихо хрустел, дробно, как от мелкой соли под каблуком. Он утрамбован, но местами проседал, особенно у бровки, где трамбовали хуже всего, потому что там мало прошлись катком.

На таких просадках стопа уходила на полсантиметра, а от этого менялся ритм шага. Мелкий толчок назад, не критично, но если бить туда силой, хорошо так отдается в колено.

Первый круг я закончил за минуту двадцать одну, по моим внутренним часам. Я считал шаги по дыханию, и держал темп на знакомых цифрах.

Полторы минуты на первом круге для двух километров не быстро и не медленно. При таком темпе финиш будет где-то за семь двадцать – семь тридцать.

Для меня сегодняшнего это приличный результат. Без плеврита я бежал бы за шесть с лишним, но не больше семи минут.

На втором круге Кравцов начал работать серьезно. Я это услышал по дыханию ребят впереди, оно сбилось сразу у троих.

Парень в красной шапочке потянулся за лидером, рывком, нелепо, на пятидесятом метре круга, и через двадцать секунд начал хватать воздух ртом, голова откинулась назад, плечи поднялись к ушам. Классическая ошибка, такой рывок забирает кислород и забивает мышцы плечевого пояса молочной кислотой за полминуты.

Я не дернулся, продолжил в том же темпе на три-три. Шаг прежний, корпус все также, постановка стопы не изменилась.

На дальней прямой Кравцов и его двое подручных ушли вперед уже на пятнадцать метров. Сашка работал прикрытием, шел в полушаге за Кравцовым, прямо у бровки, не пропуская никого по внутренней линии. Толик отстал чуть больше, шел второй линией обороны.

На втором повороте бок впервые серьезно проявил себя.

Не острой болью, а той самой, плевральной, которую я знал по лету, по каждой вечерней пробежке за последние два месяца. Тупой, давящей изнутри, между четвертым и пятым ребром справа.

На выдохе боль чувствовалась острее. На вдохе глуше. Я это чувство знал наизусть, как голос матери в темноте, как крик петуха в пять утра, как нечто родное, узнаваемое, не уходящее.

Я переключил дыхание на два-два. Это чистая отработка летних занятий, при первом уколе укоротить вдох вдвое, поднять диафрагмальное давление, чтобы плевра не растягивалась на глубоком вдохе.

Дыхание частое и поверхностное, это пятьдесят шесть циклов в минуту, забирает меньше воздуха за раз, но дает достаточно при низкой интенсивности.

Темп от этого упал. Я знал это, почувствовал по соотношению шага и дыхания, по тому, как сократилась амплитуда. На круг потерял секунд пять. Небольшая катастрофа, но существенно.

Кравцов и Сашка ушли еще на пять метров. Я больше их чувствовал, чем видел, серую и синюю спины впереди, по прямой, бегущие ровным темпом, без рывков.

Кравцов работал умно, не дергался, шел на своих три ноль пять, как обещал, в равномерном ритме. Толик отстал от связки, отвалил метров на пять. Между ним и мной бежали еще четверо, расползшиеся, в основном по второй дорожке.

Парень в красной шапочке выдохся окончательно. На третьей сотне второго круга он начал переходить с бега на бег-шаг, типичная агония накопившихся ошибок темпа.

Я обошел его слева, по второй дорожке, на повороте. Он не заметил, голова опущена, взгляд уперт в шлак под ногами.

Десятое место.

На прямой я обошел тамалинского, парня с длинной шеей, шедшего тяжело, со слишком прямым корпусом. Он попытался держаться за моим темпом, пробежал метров двадцать и отвалил. Я опять взял девятое место.

В конце второго круга между ребер резануло острее. Я не сбавил темп, но переключил дыхание еще короче, на полтора-полтора, почти на собачье, еще чаще и быстрее.

Этому приему меня тоже научил Сазонов в прошлой жизни, после первого моего острого приступа на дистанции. «Если остро колет внутри, – говорил он, – иди на собачьем дыхании тридцать секунд, потом возвращайся на два-два. Боль уйдет, потому что диафрагма перестает работать амплитудой и фиксируется на месте».

Тридцать секунд я бежал на полтора-полтора. Это длинная прямая третьего круга, по часам примерно три минуты пятьдесят секунд после старта.

Бок дернулся еще раз, потом затих, спрятался обратно в ритм тройки с половиной. Я вернулся на два-два.

Темп опять чуть поднялся. Я почувствовал, как вернулся в ритм, не в тот, что был на первом круге, а в свой рабочий.

Впереди, на финишной прямой третьего круга, что-то изменилось. Я не сразу понял что именно.

Потом увидел, что один из ПТУ-3, тот, что был в передней четверке, быстро замедлился. Не сбежал с дистанции, а просто потерял темп, видимо, начал переходить на третий круг и не вытянул.

Он шел теперь по второй дорожке, медленно, прямо, с лицом, на котором всюду проступили красные пятна. Еще они появились на щеках и шее.

Я обошел его по третьей дорожке, не глядя. Не сказал ни слова, на дистанции это лишний расход драгоценных ресурсов. Теперь у меня восьмое место.

На повороте на третий круг открылось второе дыхание. Это редкое явление в моем нынешнем теле, я чувствовал его всего один раз за все лето, в августе, на длинном кроссе.

Сегодня оно вернулось, но не как полноценная вторая зона, а как короткое облегчение, минуты на полторы. Дыхание выровнялось само собой, бок ушел до двойки с половиной, шаг стал длиннее на пару сантиметров.

Я не стал форсировать, рывок сейчас сожжет это окно за двадцать секунд. Просто осторожно добавил темпа, на полпроцента, удлинил выдох до темпа три-три, оставаясь в пределах второй зоны по пульсу.

И начал догонять остальных.

Сашка-длинноногий, прикрытие Кравцова, шел теперь без напарника, Толик отвалил окончательно, я его обогнал метров за пять до Сашки, не заметив, когда именно.

Седьмое место. Сашка впереди работал ровно, но видно было, что он не лидер, просто прикрытие, его задача сейчас закрыть Кравцова на финише, и он держится на пределе функционала.

Я зашел ему за плечо, в его слепое пятно, на расстоянии метра. Сашка не оглядывался, Кравцов учил его не оглядываться, это потеря темпа.

Через пятьдесят метров я обошел его по третьей дорожке, ровно, не дергаясь, без рывка. Теперь у меня шестое место.

Сашка дернулся следом, попытался схватить мой темп. Продержался метров пятнадцать и отстал.

Я слышал, как у него засипело в горле, он работал на пределе кислородного долга, и его окончательно добил накат прикрепленного к нему чужого темпа.

Впереди Кравцов и еще пятеро. Метров в пятнадцати. На третьем круге, на четырехсотой отметке. До финиша остался круг с четвертью.

Кравцов не оглядывался. Он шел ровно, как метроном, по первой дорожке, у бровки, не теряя ни шага.

Я видел его спину, прямую, синюю кофту с белой надписью «ДЮСШ», подергивающиеся плечи на каждом цикле, ровную работу пяток. Он шел, видимо, ровно на свои три ноль пять, для двух километров это было бы около шести минут десяти секунд на финише. Для районного юношеского забега очень хороший результат, на уровне второго взрослого разряда.

Я по-прежнему на семь десять – семь двадцать, если продолжу бежать этим же темпом. Шесть пятьдесят пять мой потолок без плеврита. Темп Кравцова сейчас за пределами моих сегодняшних возможностей.

Я не пытался догнать Кравцова. Это было бы глупо, сжечь себя на третьем круге, выпасть на четвертом, отдать пятое-шестое место всем, кого только что обошел.

На дистанциях средней длины обход просто так это самоубийство. В обгоне есть смысл только когда видишь, что сможешь удержать превосходство.

Я держал свой темп. Плотный, ровный, на грани верхней зоны. Бок отзывался на тройку, иногда на четверку при резком вдохе. Я не давал себе резко вдохнуть.

Окно второго дыхания закрылось на середине третьего круга. Я почувствовал, как накатывает первая настоящая усталость, не в боку, а в ногах.

Икры начали наливаться тяжестью, на каждом шаге сигнал к мозгу шел чуть слабее, чем должен был, и стопу я ставил труднее. Я сократил шаг на сантиметр-полтора, поднял частоту на пять единиц.

Шаг суше и чаще. Стопа поднимается выше, это дороже по кислороду, но дешевле по молочной кислоте в икре.

На прямой третьего круга меня попытались отыграть. Бековский Ткачев высокий, длинноногий, в темно-синей майке без рукавов, пошел на накат, выйдя из-за моего плеча, по третьей дорожке.

Я почувствовал его сразу, по тени, упавшей на шлак слева, по короткому свистящему дыханию. Не оглянулся. Удержал темп.

Ткачев продержался у моего плеча метров десять, понял, что не пробьет и откатился назад. Не отвалил совсем, повис в трех-четырех метрах, как на привязи. Сохранил резерв на финиш.

Звонок на последний круг я не слышал, на стадионе «Труд» колокола не звонили, у судьи на финише был обыкновенный свисток, в который он дунул на повороте на четвертый круг.

Один длинный низкий свист. Я понял краем сознания что это четвертый последний круг.

Кравцов оторвался еще на пять метров. Он начал ускорение заранее, грамотно, на дальней прямой четвертого круга.

Я видел, как он удлинил шаг, пошел выше частотой, развернул корпус чуть больше вперед. Рассматривал его сзади, на расстоянии, техника хорошая, чувствуется советская школа.

Не идеальная, конечно, руки у Кравцова работали чуть напряженнее, чем нужно, плечи поднимались на финишных усилиях. Но для шестнадцатилетнего паренька районный уровень выше среднего.

Двадцать пять метров разрыва до оставшихся четверых соперников. Тридцать.

Я пока не реагировал.

На повороте на финишную прямую, последние двести метров, я начал свое ускорение. Не на накат за лидерами, а на удержание шестого и захват пятого места.

Я знал, кто впереди меня сейчас, один из колышлеевских, Никонов, в синей майке с большой цифрой «8» на спине. Он шел чуть впереди, метров на пять, и я видел, что у него уже просел темп. Корпус начал клониться вперед сильнее, шаг укоротился слишком резко.

Я добавил скорости. Подключил руки, не сильнее, а четче, амплитуднее, локоть выше.

Стопа пошла чуть резче, с меньшим временем контакта. Дыхание раскрылось до два-два, я рискнул, потому что финиш это место, где плеврит можно один раз подразнить до того как он ответит серьезно, главное добежать до финиша.

Через пятьдесят метров я добрался до плеча Никонова. Еще двадцать метров и я поравнялся с ним. Через десять и вырвался вперед на полметра. Никонов цеплялся за меня еще двадцать метров, потом отстал.

Я взял пятое место.

Сзади ускорился Ткачев. Я слышал его дыхание у себя за правым плечом, шипящее и частое.

Он не пробивался вперед, просто шел на привязи, ждал моей ошибки. Я не дал ему шанса. Шаг ровный, дыхание стабильное, наклон корпуса тот же.

Последние пятьдесят метров финишная прямая, на той же дорожке, где стартовали. Кравцов впереди в двадцати пяти метрах, уже отрабатывал последний накат, плечи задраны, видно, ушел в кислородный долг по полной.

За ним еще один бековский, нашел резерв. Третьим шел кто-то из колышлеевских, кого я не запомнил по разминке, рывком отыграл это место у первого ПТУ-3 на последнем повороте. Четвертым этот самый ПТУ-3, в форменной куртке. Я пятый.

Сзади Ткачев попытался сделать последний рывок на финишной черте, рванул из-за плеча, по третьей дорожке. Я почувствовал его тень слева.

Не оглянулся и не стал дергаться, рывок на финишной черте редко получается у того, кто ждал на привязи всю дистанцию. Молочная кислота в мышцах не дает резкого ускорения.

Ткачев пробежал у моего плеча, но не смог пробить. Я пересек белую известковую линию финиша на полметра впереди него.

Не стал останавливаться сразу. Это правило, которое я повторял себе как мантру, потому что сердце шестнадцатилетнего подростка это не сердце тренированного спортсмена. Резкая остановка после двух километров на пределе вызывает тот самый ортостатический коллапс, при котором подростки падает в обморок прямо у финишной черты.

Я перешел на трусцу, потом на быстрый шаг, на медленный и еще больше сбавил темп. Двадцать метров, тридцать и сорок.

Дыхание раскрыл до глубокого, бок тут же отозвался резкой болью, на пятерку, я ушел обратно на частое дыхание, зажал бок ладонью, и боль осела до минимума.

У дальней бровки я остановился. Уперся руками в колени, наклонился вперед, голову опустил. Считать пульс на запястье в таком состоянии нельзя, пальцы дрожат, не нащупаешь.

Я считал на сонной артерии, под нижней челюстью справа, двумя пальцами. За пятнадцать секунд насчитал сорок четыре удара.

Сто семьдесят шесть в минуту. Высоковато, но не катастрофично.

Через тридцать секунд после финиша пульс упал до ста шестидесяти. Через сорок пять до ста сорока восьми.

Восстановление пошло, но медленнее, чем летом. Летом, при том же темпе, у меня за сорок пять секунд пульс уходил на сто двадцать пять – сто тридцать.

Ну что поделать, плеврит, две недели простоя, недосып и нервы. Все понятно.

Я выпрямился. Сглотнул вязкую слюну. Во рту стояла металлическая горечь, от молочки в крови, проникшей через слюнные железы. Знакомый вкус, как и боль в боку, родной, узнаваемый, прилипший.

Кравцов финишировал, по моим прикидкам, за шесть минут пятьдесят восемь секунд. На двадцать секунд раньше.

Он стоял теперь у финишной черты, в окружении своих подпевал, Сашки и подбежавшего Толика, что-то говорил, отдышавшись. Лидия Михайловна записывала результаты в протокол, сверяясь с напарницей, стоявшей со счетчиком кругов.

Главный судья Кошкин зафиксировал последний финиш, это прибежал тот самый, который курил у стены. Пришел двенадцатым, едва переставляя ноги.

Я заметил Ефимова.

Он стоял у стены раздевалки, чуть в стороне от судейской, в плаще-болонье, с папкой в руках. Серый плащ, фуражка не на голове, а на сгибе локтя.

Очки в роговой оправе, посаженные на середину носа, как тогда, в спорткомитете. Я не заметил его до старта, наверное, он подошел во время бега, когда мы мотали наши круги.

И сейчас он стоял и смотрел на меня. Не на Кравцова, финишную черту или протокол в руках Лидии Михайловны. Только на меня.

Посмотрел еще мгновение, потом отвел взгляд, открыл папку, что-то отметил карандашом на верхнем листе. Видимо, протоколировал ход соревнований, явку и общий отчет.

Обычная инспекторская работа, прибыл на районные соревнования, отметил кто участвует, посмотрит кто как выступает, в конце выпьет чаю в судейской и уедет. Ничего личного.

Никаких претензий ко мне. Я для него одна из двенадцати фамилий, по которым он сейчас сверяет регистрацию.

Я выпрямился окончательно. Сделал короткий неглубокий вдох, и медленно пошел в сторону раздевалки.

Кравцов в это время отделился от своих, прошел мимо меня, не к раздевалке, а к фанерному щиту, посмотреть, как Лидия Михайловна записала результаты. Поравнявшись со мной, он сбавил шаг, повернул голову, на секунду остановился у моего плеча.

Лицо у него было свежее, как у человека, который не очень-то и напрягался, небольшое покраснение на скулах, легкая испарина на лбу, но дыхание уже почти ровное, не придушенное.

– Пятый, значит. Молодец. – Он чуть улыбнулся, ровно, не зло, а лениво, как и на разминке. – Ты, я смотрю, упорно бегаешь. Это хорошо. У нас тоже один такой был в группе, два года как упертый ходил на тренировки, через раз. Зубов его в позапрошлом году отчислил. Тоже из деревни был. Тебя как звать-то, по фамилии?

– Громов.

– Громов. Ага. Запомнил. – Он покивал, как бы занося меня в свой внутренний реестр. – Ты, Громов, в плавании-то как? Колхозникам же есть где плавать? В реке, что ли? – Он не стал ждать ответа. Хлопнул меня по плечу, несильно, по-приятельски, как старший товарищ хлопает младшего, и пошел дальше.

Я остался у входа в раздевалку. Громкоговоритель объявил:

– Вниманию участников. Через двадцать минут вторая дисциплина, подтягивания на турниках за раздевалкой. Прошу подойти на регистрацию явки к секретарю.

Я посмотрел на часы. Семь восемьнадцать утра.

У стены раздевалки висел кран с водой, чугунный, ржавоватый, с зеленым подтеком извести у носика. Я подошел и открыл вентиль.

Пошла холодная, ледяная вода, сначала дала легкую ржавую нить первых секунд, потом очистилась. Я подставил ладони, набрал горсть, ополоснул лицо и шею.

Пить не стал, на пустой желудок с молочкой в крови холодная вода даст спазм, который остановит дальнейшую работу организма. Только смыл соль с висков и с подбородка.

Ефимов с папкой стоял у судейской, разговаривал с Лидией Михайловной. Что-то спрашивал, она отвечала, водя пальцем по протоколу. Он кивал, отмечая карандашом.

Зубов с блокнотом стоял на старом месте, у стены. Только теперь блокнот раскрыт на новой странице. Я видел издалека, на ней появилось несколько строчек.