Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 49 страниц)

– Звук непривычный, – заметил Леднев, прислушиваясь. – Конь может дернуть ухом на скрип, если раньше с таким не сталкивался. Донован говорил, что Ронин калитку проходил уже несколько раз за эти недели, значит, он уже привычен, но все равно понаблюдай на подходе за ушами, определишь настроение сразу.

Дальше маршрут поворачивал направо, к оксеру, тому самому виду препятствия, что когда‑то заставил Граната встать намертво на зональных, если бы не исправленный второй заход с отпущенным поводом. Я остановился у препятствия дольше, чем у прежних двух, разглядывая ширину между барьерами, прикидывая на глаз расстояние в темпах галопа.

– Метр семьдесят в ширину, – сказал Леднев, сверяясь с блокнотом, куда, видно, записал размеры заранее у судейского стола. – Широковато для юниорского уровня, но на взрослых стартах норма. Нужен длинный заход, темпов шесть‑семь, чтобы разогнать коня, а перед самым отрывом не зажимать повод.

– Знаю по опыту, – сказал я, вспоминая октябрь в манеже под Кузнецком. – Раз уже наступал на эти грабли.

– Тогда не наступишь второй раз, – Леднев кивнул одобрительно, зашагал дальше по разметке.

Канава с водой лежала в середине маршрута, широкая, метра три. Края укреплены дощатой опалубкой, вода после ночного дождя стояла темная, отражала небо мутным зеркалом.

Судья‑распорядитель, следивший за группой, предупредил через переводчицу, чтобы участники не подходили к самому краю, не тревожили воду раньше времени.

– Тут главное держать коня на свободном поводе, не тянуть на себя перед прыжком, – сказал Леднев, останавливаясь в нескольких шагах от канавы. – Лошади не боятся глубины в воде, их смущает то, что не видят дна, глазомер сбивается. Чем свободнее рука всадника, тем спокойнее конь проходит препятствие.

Мы дошли до связки в три темпа на выходе, последнего сложного участка маршрута перед финишными воротами. Три барьера подряд, расстояние между ними отмерено четко, под стандартный шаг галопа.

Ошибка в темпе на первом барьере аукается на третьем сбитой жердью.

– Здесь решается многое, – Леднев остановился, обвел рукой всю связку. – Не только штрафные очки, но и время на финишном отрезке. Если собьешься с ритма на входе в связку, потеряешь и жердь, и секунды.

Мы прошли оставшуюся часть маршрута молча, до самых финишных ворот, где уже собиралась следующая группа участников, ожидая своей очереди на осмотр.

– Ну как, – спросил Леднев, останавливаясь у финиша, – представляешь себе теперь весь путь целиком?

– Представляю. Осталось только состыковать это с конем, а не только с бумагой.

– Это уже завтра с утра, – он захлопнул блокнот, сунул в карман. – Донован обещал дать час рабочей проездки на самом поле, не на разминочной площадке, ближе к вечеру. Используй его с толком, каждый прыжок на нем сейчас на вес золота.

Мы пошли обратно к трибунам, где Тишин уже ждал нас, стоя у ограждения с неизменным блокнотом под мышкой, готовый выслушать отчет о разведке и внести очередную сухую, деловую пометку в свои записи перед завтрашним стартом.

Глава 21Конкур в Монреале

Патрик Даффи родился в графстве Килдэр, в семье, державшей небольшое хозяйство неподалеку от Карра, где из поколения в поколение разводили ирландских охотничьих лошадей на продажу английским и континентальным покупателям. Отец, Шеймус Даффи, сам в молодости объезжал молодняк для соседних ферм, брал сына в седло раньше, чем тот пошел в школу, сажая его перед собой на смирную кобылу во время утреннего обхода пастбищ.

К десяти годам Патрик участвовал в местных охотах на лис, том традиционном для ирландского графства занятии, где верховая езда по пересеченной местности, через живые изгороди и каменные заборы, служила одновременно и развлечением, и суровой школой посадки. Ирландская охотничья лошадь, порода, выведенная местными фермерами скрещиванием тяжелой упряжной кобылы с чистокровным верховым жеребцом, славилась именно этим сочетанием, крепостью деревенского костяка и азартом скаковой крови, готовностью брать препятствие, которое чужому глазу казалось непроходимым.

В шестнадцать лет Патрик выиграл юниорский Кубок графства на кобыле собственного разведения, выращенной прямо на отцовской ферме. Уже через два года его заметили тренеры сборной Ирландской конной федерации, куда он попал вместе с молодой лошадью по кличке Барристер, гнедым мерином, которого сам объезжал с четырехлетнего возраста.

Ирландская команда по конному спорту в те годы жила скромно по сравнению с континентальными сборными. Без государственного финансирования, свойственного восточноевропейским странам, полагаясь на частные конюшни и семейные средства владельцев.

Патрик тренировался в основном дома, в отцовском хозяйстве, выезжая на континентальные турниры лишь несколько раз в сезон, когда семье удавалось наскрести денег на дорогу и стойловое содержание лошади за рубежом.

К двадцати шести годам, к олимпийскому циклу тысяча девятьсот семьдесят шестого, Патрик Даффи считался одним из сильнейших конкуристов Ирландии, взял серебро на чемпионате страны два года подряд, выступал за сборную на континентальных турнирах в Дублине и Ольстере, откуда и получил приглашение в олимпийскую делегацию по программе современного пятиборья.

В Монреаль он прилетел за неделю до открытия Игр, вместе с остальной ирландской делегацией, немногочисленной по сравнению с командами крупных держав, разместившейся в олимпийской деревне на одном этаже с австралийцами и новозеландцами.

Лошадь для конкурного этапа пятиборья, как и для остальных участников турнира, определялась жеребьевкой из общего резерва, предоставленного организаторами, что уравнивало шансы всех конкуристов вне зависимости от достатка их федераций. Патрику досталась кобыла по кличке Дачесс.

Темно‑гнедая, шести лет, канадского происхождения, спокойного нрава, судя по отзывам конюхов, ухаживающих за резервом последние недели.

Утром в день конкура Патрик пришел в конюшню раньше положенного часа. Провел с кобылой лишние двадцать минут, стоя рядом в деннике, разговаривая с ней негромко на английском вперемешку с ирландскими словами.

Перенял от отца, привыкшего успокаивать лошадей на родном языке предков, вышедшем из повседневного обихода, но сохранившемся в обращении к животным. Разминка на поле прошла ровно, кобыла отзывалась на команды охотно, брала пробные барьеры без сомнений, доверяя новому всаднику после первых минут знакомства.

Патрик, невысокий, жилистый, с обветренным на открытом воздухе лицом человека, проводящего больше времени в седле, чем в помещении, спокойно наблюдал за порядком стартового протокола, вывешенным на стенде у трибуны, отмечая про себя фамилии основных соперников по общему зачету, среди которых значился советский участник, внесенный в список последним, с пометкой о недавней замене.

К назначенному часу Патрик подвел Дачесс к стартовой линии, поправил ремень шлема, проверил стремена в последний раз, коротко потрепал кобылу по шее.

Судья на вышке поднял флажок.

– Готовы?

Патрик кивнул, собрал повод покороче, подался вперед в седле, готовясь к первому темпу.

Флажок пошел вниз.

* * *

Я проснулся в шесть, до будильника. Потолок номера белый, ровный, свет из‑за плотных штор пробивался узкой полосой по краю окна. Сосед на соседней кровати уже не спал, лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок.

– Не спится? – спросил я.

– Привычка. В день старта организм сам поднимает раньше нужного.

Мы встали, оделись в тренировочные костюмы. В умывальной комнате в конце коридора уже стоял Онищенко, брился, не оборачиваясь на звук шагов.

Завтрак в столовой олимпийской деревни начинался с семи. Я взял привычный набор, кашу, яйца, сок, стараясь не отступать от заведенного распорядка, как учил Тишин в первый день.

За соседним столом сидели канадские гимнасты, разговаривали громко, смеялись чему‑то своему.

Тишин подошел к нашему столу с расписанием на день, коротко зачитал. Автобус в восемь, конюшня в девять, разминка в десять, старты по программе с одиннадцати.

Автобус до Бромонта шел через город, потом через пригороды, потом мимо холмов, знакомых уже за три дня разведки. Утренний туман к нашему приезду почти рассеялся, только у низин над рекой еще держались редкие клочья.

В конюшне Донован ждал у денника, кивнул, показал рукой на Ронина, уже почищенного, с расчесанной гривой. Конь переступал ногами, вертел ушами на звуки просыпающейся конюшни, ржание из соседних рядов, стук копыт по деревянному настилу, голоса конюхов разных стран.

Я провел с конем время перед седловкой, как приучил себя за годы, положил ладонь на холку, продавил по кругу и дождался, пока уши встанут ровно.

Седловку сделал сам, Донован только придерживал повод.

Подпруга на два пальца, стремена по длине руки, оголовье конь принял спокойно.

К десяти часам разминочная площадка заполнилась участниками разных сборных. Прошел два круга шагом, потом рысью, потом легким галопом без прыжков, разогревая коня постепенно, не форсируя.

Леднев подъехал рядом на своей лошади, придержал шаг.

– Маршрут ты знаешь. Конь тебя слушает. Остальное сейчас не важно.

– Понял.

– Не понял, а знаю, – поправил он привычной уже фразой. – Разница есть.

Трибуны к этому времени заполнились примерно наполовину, флаги разных стран трепетали на ветру над въездом, разносило запах свежескошенной травы по всему полю.

Стартовый протокол висел на щите у судейского стола. Список фамилий по номерам, моя вписана внизу от руки, чернила еще свежие.

Судья‑информатор объявил первую тройку через громкоговоритель. Прозвучала ирландская фамилия, диктор с трудом справился с произношением, растянул гласные неправильно.

Я отвел взгляд от ограждения, где всадник в зеленой форме выходил на линию, вернулся к Ронину, проверил подпругу еще раз, на ощупь, пальцами.

Онищенко прошел мимо в полном снаряжении, шлем под мышкой, остановился на секунду.

– Держись ровно. Конь чужой, не дергай его сомнением. Три дня мало, но хватит, если не суетиться.

Кивнул и пошел дальше к своему деннику.

Издалека донесся голос диктора, объявляющего результат ирландца, ровный, деловой тон, я не разобрал цифры.

Тишин стоял у ограждения неподвижно, держа закрытый блокнот под мышкой.

Я подвел Ронина к предстартовой зоне. Судья с планшетом сверил номер на форме со списком, кивнул и отступил в сторону.

Леднев вышел на старт раньше меня, отдельным заездом. Услышал издалека, как диктор назвал его фамилию, потом мелькнул флажок судьи и раздался стук копыт по мягкому грунту, набирающий темп.

Я ждал своей очереди у линии, чувствуя, как Ронин переступает под седлом, прядает ушами на нарастающий вокруг шум.

Донован у ограждения махнул рукой, крикнул что‑то по‑английски, не разобрал слов, но тон был ободряющий.

Судья на вышке проверил секундомер, поднял планшет, сверил мой номер в последний раз.

Леднев закончил маршрут где‑то за спиной, донесся гул трибун, ровные аплодисменты, не разобрал, чисто прошел или со штрафом.

Подвел коня вплотную к стартовой линии. Собрал повод покороче. Пятки вниз, корпус чуть вперед, как учили с самого детства.

Судья поднял флажок.

– Готов?

Я кивнул.

Флажок замер в воздухе на долю секунды.

* * *

Патрик вывел Дачесс на стартовую линию, собрал повод покороче, подался вперед в седле. Флажок судьи пошел вниз.

– Пошел!

Кобыла сорвалась с места ровным галопом, без рывка. Первое препятствие, чухонец на подъеме, взяли с небольшим запасом высоты. Патрик почувствовал, как задние ноги коня добавили мощности на коротком склоне, но удержал посадку, не позволил инерции выбросить корпус назад.

– Чисто, – донеслось от судьи у первого барьера.

Калитка с подвесными досками. Доски качнулись на легком ветру, скрипнули металлическими крючками. Дачесс дернула ухом на звук, но не сбилась с темпа, прошла ровно, без задержки в шаге.

Тройник в подъем взяли с ходу, Патрик направил кобылу коротким уверенным шенкелем, не позволяя ей замедлиться перед препятствием.

Оксер после первого поворота. Патрик отсчитал темпы галопа заранее, вспоминая слова тренера с утренней разминки, не зажимать повод перед широким барьером. Отпустил руку на длину, дал кобыле самой найти нужную растяжку в воздухе.

Прыжок вышел длинным, чистым, передние ноги легко перенесли корпус через оба барьера подряд, задние прошли впритирку, не задев верхней жерди.

Дальше по маршруту лежал ров с водой, темная вода отражала полуденное солнце мутным блеском. Дачесс на подходе замедлила шаг на полтемпа, Патрик почувствовал сомнение через повод, но не стал давить шенкелем резко, послал ровно и спокойно.

Кобыла прыгнула, взяла воду с запасом, ни одна капля не поднялась из‑под копыт.

Стенка из крашеных досок, потом связка из двух барьеров в два темпа, все чисто, без заминок. Патрик держал ритм ровно, чувствуя, как кобыла втягивается в работу, доверяет руке все больше с каждым препятствием.

Двойная связка на выходе, три барьера подряд, самый сложный участок маршрута. Патрик зашел на длинной ноге, угадал темп с первого раза. Первый барьер чисто, второй чисто.

На третьем, последнем барьере связки, Дачесс чуть придержала шаг, не хватило одного полного маха, чтобы собраться так же чисто, как на предыдущих двух. Задняя нога тронула верхнюю жердь, планка качнулась в опорах, но устояла на месте.

– Касание, – донеслось от судьи. – Штраф четыре очка.

Патрик довел кобылу до финишных ворот, перевел на шаг и потрепал по мокрой от пота шее.

К обеду, когда результаты по этапу свели в общий протокол, его сумма, четыре штрафных очка, держалась лучшей среди всех стартовавших в первой половине списка. Никто из выступавших раньше не показал результата чище.

Но список продолжался и после обеда, и одним из последних номеров, вписанным на щите от руки, чернилами, еще свежими после утренней спешки с переоформлением, стоял советский участник, о замене которого судейская коллегия узнала лишь накануне вечером.

* * *

Флажок судьи замер на долю секунды и пошел вниз.

– Пошел!

Ронин сорвался с места ровным галопом, без рывка, будто чувствовал напряжение всадника и решил не добавлять к нему собственного.

Первое препятствие, чухонец на легком подъеме, мы взяли с небольшим запасом высоты. Я почувствовал, как задние ноги коня добавили мощности на коротком склоне, но удержал корпус вперед, не позволил инерции откинуть меня назад, как когда‑то откинуло на Гранате в Пензе.

– Чисто, – донеслось от судьи у барьера.

Калитка с подвесными досками качнулась на ветру, скрипнула крючками. Ронин дернул ухом на звук, но не сбился с темпа, прошел ровно, доверяя моей руке больше, чем я ожидал после всего одного дня знакомства.

Тройник в подъем взяли с ходу, коротким уверенным шенкелем, без сомнения в движении.

Оксер после поворота. Я отсчитал темпы галопа заранее, за шесть шагов до отрыва, вспоминая тот злополучный заезд на зональных, когда зажал повод и получил отказ прямо перед барьером. Отпустил руку на длину локтя, немного придержал коня и отправил вперед.

Прыжок вышел длинным и быстрым. Передние ноги спокойно пересекли оба препятствия, задние ноги пролетели намного выше, я почувствовал.

Ров с водой виднелся по курсу дальше. Ронин на подходе ничуть не замедлился, продолжал скакать все также быстро, я даже хотел его притормозить, но не стал. Решил лучше довериться коню, послал быстро и решительно, тем самым движением без слов, каким успокаивал его утром в деннике.

Конь прыгнул высоко сделал то что надо, перемахнул как полагается, бух каких‑то нареканий.

Дальше препятствие из крашеных досок, потом связка из двух барьеров в два темпа, мы прошли их также быстро и уверенно, без пауз. Я слился с конем, позволили ему самому выбирать темп и ритм, оставалось только направлять его в нужную сторону и слегка контролировать скорость.

Двойная связка на выходе, три барьера подряд. Тот самый трудный участок конкура, тот самый, о котором предупреждал Леднев накануне у ограждения. Я преодолел их на длинной ноге, сумев найти нужный темп с самого начала. Первый барьер чисто, второй еще лучше.

На третьем, последнем барьере связки, я засомневался и хотел взять управление на себя, но потом передумал. Но все равно решил довериться коню и он меня не подвел. Ронин прыгнул чисто, ни разу не прикоснувшись к жерди.

Я довел коня до финишных ворот, перевел на шаг. Бок ходил тяжело, пена падала с губ редкими каплями.

– Чисто, – объявил судья у финиша. – Без штрафа. Норма времени соблюдена.

Спешился у выхода из зоны финиша, отдал повод подбежавшему Доновану. Тот принял коня, кивнул мне с явным одобрением, сказал что‑то по‑английски, чего не разобрал полностью, но тон был понятен без перевода.

Леднев ждал у ограждения, подошел и коротко пожал руку.

– Чисто, – сказал он. – Лучший результат за весь день, по всему протоколу. Даже ирландец с четырьмя штрафными остался позади тебя.

Тишин стоял чуть поодаль, с блокнотом, не открытым до сих пор. Подошел, посмотрел на меня внимательно, поверх очков, тем же взглядом, каким когда‑то смотрел Никитин на Карла Маркса, в коммунальной кухне, много лет назад.

– Ну ты даешь запасной, – сказал он. – Самый лучший результат на конкуре. Запомни этот день, он тебе еще пригодится, когда самому придется кого‑то учить.

Я не ответил сразу, снял шлем, вытер лоб тыльной стороной перчатки, чувствуя, как под мокрой от пота рубашкой начинает знобить на прохладном ветру, тянувшем через открытое поле с дальних холмов.

В комнате отдыха при конюшне, отведенной для советской команды на время подсчета итогов дня, Тишин разложил на раскладном столе протокол этапа, полученный от секретариата соревнований, отпечатанный на двух языках через один интервал.

Я сел напротив, рядом опустился Леднев, снял шлем, положил на колени, вытирая лицо полотенцем.

– Смотрите сами, – Тишин пододвинул листок ближе, ткнул карандашом в верхнюю строку. – Результаты этапа конкура, все участники, сумма штрафных очков за прохождение маршрута и превышение нормы времени.

Первой в списке стояла фамилия Печака, поляка, о котором на разминке говорили как об одном из главных претендентов на общий пьедестал. Один повал, четыре очка штрафа.

– Печак постоянно ровно идет, – заметил Леднев, глядя на цифру. – Ему конкур никогда особо не мешал бороться за медали.

Второй строкой значился Даффи, ирландец, тот самый, что показал лучший результат в первой половине дня. Тоже четыре очка, одно касание на связке.

– Дальше ты, Леднев, – продолжил Тишин, ведя карандашом по списку. – Один повал в связке, восемь очков.

Леднев кивнул коротко, без комментариев, будто заранее знал этот результат, не удивился цифре.

Моя фамилия стояла ниже, третьей от начала списка среди лидеров, вписанная от руки на полях, отдельной строкой, добавленной уже после основного протокола, отпечатанного заранее.

– Ноль штрафных, – сказал Тишин, подчеркивая цифру ногтем. – Единственный чистый результат за весь день, среди всех участников турнира, от любой сборной.

Достал из планшета блокнот, начал переводить сырые очки в баллы по таблице ЕВСК, принятой для международного зачета, тот же принцип подсчета, каким пользовался еще Никитин на зональных, только таблица теперь другая, союзная, с иными коэффициентами для взрослого разряда.

– По конкуру у тебя чистый максимум за вид, – сказал он, останавливая карандаш на итоговой цифре. – Тысяча сто очков ровно. У Печака и Даффи, с их четырьмя штрафными, чуть меньше, разница небольшая, очков пятнадцать‑двадцать, таблица не линейная в этом диапазоне.

– А у меня? – спросил Леднев, наклоняясь ближе к листку.

Тишин быстро пересчитал вторую строку.

– С восемью штрафными теряешь побольше, очков пятьдесят от максимума. Не критично после одного вида, но заметно.

Сложил суммы по итогам двух прошедших дисциплин, фехтования и конкура, вместе, свел в общую таблицу личного зачета, куда вносились и другие участники турнира, судя по разложенным рядом протоколам с результатами фехтовального этапа, прошедшего накануне.

– По сумме двух видов лидирует Печак, – сказал Тишин, откладывая карандаш. – За ним плотная группа, ты в этой группе, Леднев, тоже, отставание умеренное. Впереди еще три вида, стрельба, плавание, бег. Расклад открытый.

Леднев молчал, глядя на таблицу, где сумма Печака оставалась выше остальных на заметную величину, но не настолько, чтобы считать вопрос решенным заранее.

Я смотрел на собственную строку в протоколе, на цифру, написанную от руки, туда, где еще утром не было даже места для моей фамилии в общем списке участников этапа.

– Завтра продолжим, – сказал Тишин, закрывая блокнот. – Расписание то же, что и всегда, подъем в семь, тир к десяти. На сегодня разбор закончен, коней сдать конюхам, форму в чистку, отдых по распорядку.

Встал из‑за стола, сложил протоколы обратно в папку и вышел из комнаты отдыха первым, оставив нас с Ледневым вдвоем при неубранном раскладном столе, где на потертой клеенчатой скатерти еще лежал забытый карандаш с обгрызенным по краю ластиком.

Глава 22Скандал

Зал фехтования при университете Монреаля занимал крыло нового спортивного корпуса, отстроенного специально под Игры, с потолком в два света и восемью дорожками, разложенными параллельно вдоль всего помещения. Проснулся я в шесть, как и накануне, оделся при свете из‑за штор, не разбудив соседа, спавшего на соседней койке лицом к стене.

Автобус до университета шел двадцать минут, через центр города, мимо каменных домов старой застройки, потом вдоль широкого проспекта с трамвайными путями посередине. За окном мелькали вывески на французском вперемешку с английским, кофейни только открывались, редкие прохожие спешили к остановкам.

В раздевалке при зале я переоделся в форму фехтовальщика, полученную еще в Москве, синюю, с гербом на груди. Проверил маску, нагрудник, электрический жилет для аппарата, идущий поверх формы, с разъемом сзади под провод‑катушку.

Онищенко переодевался у соседнего шкафчика, спокойно, без суеты, застегивал пуговицы куртки одну за другой. На скамье рядом лежал чехол с личной шпагой, тем самым оружием, привезенным из Москвы, а не выданным судейской коллегией из общего резерва.

Я подошел ближе, чем требовалось для случайного соседства у шкафчиков. Постоял, глядя, как тот проверяет клинок, сгибает между ладонями, пробуя упругость металла.

– Борис Григорьевич.

Онищенко поднял на меня взгляд, не сразу, продолжая сгибать клинок в руках.

– Что тебе, третий номер?

– Хотел сказать напрямую. Судьи здесь строже, чем на союзных стартах. Электронику проверяют перед каждым боем, разбирают оружие, если аппарат выдает что‑то странное. На таком уровне рискованно возить с собой личное снаряжение, если оно хоть немного отличается от казенного образца.

Онищенко медленно опустил клинок, посмотрел на меня, не мигая, тем взглядом, каким смотрят на человека, сказавшего нечто неуместное в неподходящий момент.

– Ты второй раз мне это говоришь, – сказал он, понизив голос, хотя рядом никого не было. – Ты уже подходил с похожими разговорами. О чем ты вообще толкуешь, на что намекаешь?

– Просто так. Предчувствие.

– Предчувствие, – повторил он с легкой издевкой в голосе, снова принимаясь сгибать клинок, разговор его больше не занимал. – У меня это оружие пятый год, проверено на союзном уровне десятки раз. Ты третий сезон в спорте, а я третью Олимпиаду закрываю. Поучи меня еще.

– Я не учу. Предупреждаю.

– Ты о себе позаботься, – он щелкнул застежкой чехла, убрал шпагу внутрь. – У тебя сегодня личный зачет, три боя впереди. Займись своим делом, третий номер, это тебе сейчас нужнее предупреждений.

Он развернулся и пошел к выходу из раздевалки, не оглядываясь, чехол на плече покачивался в такт шагам.

Разминка прошла в общем зале, перед началом официальной программы. Восемь дорожек заполнились разными сборными одновременно, гул голосов на десятке языков, лязг клинков о стойки, судьи в белых рубашках проверяли аппараты электрофиксации на каждой позиции.

Первый бой личного зачета у меня выпал против шведа, невысокого, рыжеволосого, с открытым, почти мальчишеским лицом под маской. Клинок он держал непривычно высоко.

Острие смотрело в потолок больше, чем полагалось по классической стойке. С первых секунд стало ясно, что этот противник любит атаковать сверху, широким, размашистым движением, надеясь пробить защиту массой удара, а не точностью расчета.

Судья поднял руку.

– На дорожке готовы? Бой.

Швед пошел с места в карьер, длинным выпадом. Клинок описал короткую дугу сверху вниз, будто рубящий удар из другого века, из тех времен, когда шпага еще спорила с саблей за право называться оружием чести.

Я отступил на полшага, взял клинок в защиту, отвел острие в сторону мягким, скользящим движением, без резкости, экономя силу для ответа. Швед не ожидал такой мягкости.

Клинок его прошел мимо, потерял направление на долю секунды, в это время рапира легла в прямую линию через опустевшую защиту, коснулась груди.

– Туше.

Второй укол дался мне так же, третий тоже. Швед раз за разом пытался пробить защиту сверху, будто дровосек, рубящий одно и то же дерево одним и тем же ударом, ожидая, что дерево рано или поздно поддастся.

Не поддалось. Бой закончился со счетом пять на три, три укола шведу достались из‑за его же собственной неуклюжей попытке сменить тактику в последний момент, слишком поздно и нерешительно.

Второй бой начался через двадцать минут, против бразильца, темпераментного, невысокого, с южным темпераментом, выплескивавшимся в каждом движении. Тот приплясывал на дорожке перед началом, будто разогревался под музыку, слышную только ему одному.

С первым же сигналом судьи рванулся вперед сериями коротких, лихорадочных атак, одна за другой, без пауз и разведки, надеясь взять скоростью, а не расчетом.

Я отступил на полшага, изучая ритм, не отвечая сразу, давая противнику выплеснуть первый запал. На четвертой атаке, когда бразилец слишком широко раскрылся на финте, я вложился в контратаку в темп.

Короткую, прямую контратаку, без лишнего движения запястья. Клинок дошел до цели раньше, чем противник успел вернуть оружие в защитную позицию.

Пять на один. Бразилец после боя стянул маску, встряхнул мокрыми от пота волосами, развел руками в жесте не то досады, не то восхищения, что‑то произнес на португальском. Я его не понял, но интонация была беззлобная, почти уважительная.

Я подошел к скамье у бортика, где Тишин отмечал результаты в блокноте, коротко, без комментариев, кивал после каждой победы и переходил к следующей строке протокола.

Через два зала, на дорожках, отведенных под командный турнир, шел параллельный счет. Онищенко бился с кем‑то из хозяев соревнований, канадцем.

Судя по форме, выигрывал уверенно, лампочка на его стороне вспыхивала снова и снова. Судья объявлял счет ровным голосом через каждые несколько минут.

Я не подходил ближе, не смотрел, только слышал издалека знакомый ритм судейских объявлений. Туше, счет, снова туше, будто где‑то за спиной шел отдельный, самостоятельный поток времени, к которому не хотелось прислушиваться и не получалось отвернуться до конца.

Третий бой личного зачета назначили через сорок минут перерыва. Я сел на скамью, снял маску, вытер лицо полотенцем, поданным Ледневым, закончившим свой бой на соседней дорожке минутой раньше.

– Твой швед слабоват на защите, – сказал Леднев, садясь рядом. – А бразилец горячий, но техники нет, одни эмоции. Дальше пойдут сложнее, венгры и поляки сильны в личном зачете.

Я кивнул, не ответил сразу. Леднев вытирал лицо своим полотенцем, движения у него были резче обычного, дерганые, не в его привычной размеренной манере. Взгляд то и дело уходил в сторону дальних дорожек, туда, где продолжался командный турнир.

– Ты чего? – спросил он, заметив, что я тоже смотрю туда.

– Ничего, – Я мотнул головой, будто отгоняя муху. – Просто третий бой у Онищенко сегодня против англичанина. Тот в прошлом году протестовал на чемпионате мира, говорил, что укол не прошел, а лампочка загорелась. Судьи тогда не разобрались до конца, оставили как есть. Неприятный случай был, весь зал гудел.

– И что?

– Ничего, – повторил я, комкая полотенце в руках. – Просто вспомнилось. Не люблю такие истории, будто камень в ботинке, вроде мелочь, а идти неудобно.

Леднев поднялся со скамьи, пошел к судейскому столику уточнить время следующего боя. Я бросил полотенце на скамью рядом.

Посмотрел ему вслед, потом снова в сторону дальних дорожек, где продолжался ровный, безостановочный ритм судейских объявлений с позиции Онищенко. Туше и снова туше, будто отсчитывали время, которое с каждой минутой утекало к одной, известной заранее точке.

Третий бой личного зачета выпал мне против невысокого, коренастого поляка, с короткой стрижкой и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего разбирать противника на составные части еще до первого укола.

Схватка прошла стабильно, без легкости первых двух боев, три на два, с трудом, каждый укол дался через долгую, вязкую разведку и яростный обмен ложными выпадами, ни на секунду не позволявшую расслабить кисть.

После боя я снял маску, отошел к скамье, но не сел. Стоял, глядя через весь зал туда, где не затихал гул с дальних дорожек командного турнира.

Счет там шел уже не так ровно, как раньше. Голос судьи, объявлявшего результаты, зазвучал иначе, с паузами, будто человек за судейским столиком стал взвешивать каждое слово перед тем, как произнести его вслух.

Тишин прошел мимо со своим блокнотом, остановился на секунду, прислушался к далекому гулу, потом двинулся дальше, к судейскому столику личного зачета, сверять протокол.

Леднев вернулся, сел на скамью рядом, теперь уже не притворяясь спокойным. Пальцы правой руки постукивали по колену коротким, нервным ритмом, не в такт, просто чтобы занять себя движением.

– Что там? – спросил он, кивая в сторону дальних дорожек.

– Не знаю. Судя по голосу судьи что‑то не так, – я не отрывал взгляда от того угла зала. – Раньше объявлял быстро, ровно, а сейчас тянет.

С дальней дорожки донесся звук, не похожий на обычный ход боя, не лязг клинков, не голос судьи, а какой‑то общий, слитный гул множества голосов сразу, будто разом заговорила половина зала.

Я обернулся на этот звук вместе со всеми, кто сидел на скамьях у бортика. По дальней дорожке к судейскому столику шел человек в форме организаторов турнира, что‑то держал в вытянутой руке, показывал двум судьям, склонившимся над предметом с одинаковым, застывшим выражением лиц.

С моего места не разглядеть, что именно тот держал, слишком далеко, много людей между скамьей и дальней дорожкой. По тому, как замерли судьи, как один из них медленно кивнул, а второй прижал ладонь ко рту, будто сдерживая слово, готовое вырваться раньше времени, стало ясно, что происходящее там не имеет отношения к обычному ходу турнира.