Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 49 страниц)

– Знаешь, что самое обидное? – сказал он, когда спускались по широкой мраморной лестнице к выходу. – Письмо это у меня в портфеле лежало с самого начала. Просто я не догадался показать его сразу, думал, устного согласия заместителя достаточно. Одна бумага решила бы вопрос за пять минут вместо двух часов ожидания в приемной.

– Так это ж не ваша вина.

– Моя, не моя, не в этом дело. В этой системе выигрывает не тот, кто прав, а тот, кто знает, какую бумагу показать в нужный момент нужному человеку. Учись этому наравне с фехтованием, пригодится в будущем не меньше.

Мы переночевали в гостинице общества «Труд», в номере на двоих, с выцветшими обоями и портретом какого‑то передовика производства на стене. Утром документы действительно были готовы, Стрельников лично вынес папку с подписью и печатью, пожал руку сухо, но уже без прежней осторожности в голосе.

– Удачи в резерве, – сказал он. – Надеюсь, обойдется без ревизии.

По возвращении в Пензу, через два дня, обнаружилась вторая заминка. На этот раз с комсомольской характеристикой, той самой, что секретарь обещал выдать без проволочек после подписи директора.

Я пошел в ПТУ во вторник, забрать готовый документ, но секретарь встретил с выражением человека, вынужденного сообщать неприятную новость.

– Тут вот какая штука, – начал он без предисловий, доставая из папки лист с печатью. – Характеристику подписали, все чин по чину, но в облспорткомитете завернули обратно.

– Почему?

– Формулировка не та, – секретарь развел руками с той обреченностью, что уже становилась привычной за последний месяц. – Написано «направляется для представления в резерв олимпийской сборной по современному пятиборью», а у них, оказывается, с прошлого года новая инструкция, требует уточнения. Не просто «резерв», а конкретно «резерв кандидатов на Олимпийские игры 1976 года в Монреале, Канада», с указанием года и места, иначе формулировка считается размытой и может относиться к любой будущей Олимпиаде, хоть восьмидесятого года.

– Это же одна и та же бумага, только слов больше.

– Слов больше, а печать та же, значит надо переподписывать заново у директора, – секретарь вздохнул и взял чистый бланк. – Хорошо хоть директор на месте, не в отпуске, подпишет сегодня же, я договорился на после третьей пары. Но сдать в облспорткомитет успеем только завтра, у них прием документов до обеда.

Вечером на тренировке у Крюкова, куда заехал специально после разговора в ПТУ, доложил о новой заминке. Крюков, проходивший со мной технику низкого старта на дорожке стадиона «Локомотив», выслушал, кивнул с той же спокойной, немного насмешливой невозмутимостью, с какой относился к любым внешним обстоятельствам, не касающихся напрямую беговой техники.

– Знаешь, чем спорт лучше конторской работы? – сказал он, устанавливая колодки заново. – В спорте секундомер не показывает, правильно ли оформлена бумага про то, что ты пробежал дистанцию. Пробежал значит пробежал, время зафиксировано. А в конторе, я гляжу, можно всю жизнь пробегать быстрее всех, а выиграть не успеешь, потому что кто‑то забыл дописать в справке год олимпиады.

– Обидно.

– Конечно, – согласился Крюков, – но ты гляди на это так. Пока бумага гуляет по кабинетам, у тебя есть время добавить еще секунду к результату здесь, на дорожке, где никакая инструкция не поможет твоему сопернику, если ты быстрее. Давай, нечего плакать, иди на старт.

Я пробежал контрольный отрезок, четыреста метров, с раннего рывка, прием, отработанный еще с прошлой осени против Голубева. Только теперь ставили его на автоматизм, чтобы применять без раздумий в любой момент дистанции, каким бы соперник ни оказался.

Характеристику с уточненной формулировкой сдали в облспорткомитет в среду, до полудня, дежурная сверила текст построчно с новой инструкцией, кивнула, приняла без дальнейших претензий.

Никитин вечером того же дня подвел итог, разложив на столе обе папки, из «Труда» и из облспорткомитета, теперь заполненные полностью, без единой недостающей бумаги.

– Формально все готово, – сказал он, проверяя опись документов по списку. – Открепление от области, прикрепление к «Труду», характеристика с правильной формулировкой, медицинская справка свежая. Дальше документы уйдут в союзную федерацию, там их рассмотрит мандатная комиссия по резервному составу, и это уже не наша с тобой епархия, это решают в Москве, без нашего участия.

– Сколько ждать решения?

– Не знаю, – Никитин впервые за весь этот месяц позволил себе развести руками с той же обреченностью, с какой это делал секретарь комсомольской организации, будто бюрократическая усталость передавалась от одного человека к другому, как простуда. – Может, месяц, а может, два. У них там своя скорость, не спортивная, не с секундомером. Пока ждем, тренируемся дальше, как договаривались. Осенний чемпионат обществ никто не отменял, а туда, по крайней мере, ты уже точно попадаешь без всяких открытий и уточнений формулировок.

Глава 14Чемпионат

Сентябрьский старт назначили в Москве, на базе общества «Динамо».

Крупный комплекс с несколькими залами и манежем, знакомый по одним лишь разговорам тренеров, но не виденный прежде вживую. В будущем в моей прошлой жизни он полностью изменился.

Всесоюзные соревнования обществ собирали разом несколько ведомств: «Динамо», «Труд», «Трудовые резервы», ЦСКА выставлял отдельную команду вне зачета обществ, для проверки уровня своих воспитанников.

Никитин на этот раз ехал не как представитель областного спорткомитета, а формально уже как тренер, прикрепленный через тот самый перевод, добытый раньше с боем в кабинете у Стрельникова.

Билеты в Москву выправили быстрее обычного, документы теперь шли по каналу общества, а не через областную бюрократию, и разница ощущалась сразу. Меньше подписей, печатей и томительного ожидания в приемных.

– Видишь, – сказал Никитин в поезде, пряча папку с протоколом старта во внутренний карман пальто, – вот что значит правильное ведомство. Раньше мы неделями бумаги собирали, теперь я за два дня все оформил. Стрельников, конечно, зануда, но когда подписал, дальше уже все пошло как по маслу.

На регистрации в холле динамовской базы список участников разбили по обществам. Колонка «Динамо», «Труд», «Трудовые резервы» и колонка ЦСКА вне зачета.

В колонке «Динамо» напротив фамилии Федотов стояла пометка красным карандашом, судья‑регистратор пояснил, что это отметка о статусе кандидата в резерв олимпийской сборной. Для таких участников выделяли отдельное медицинское сопровождение на весь старт.

Федотова я увидел издалека, у стенда с протоколом жеребьевки. Высокий, плечистый парень лет двадцати, в форме общества «Динамо» с эмблемой на груди, он разговаривал с двумя мужчинами в одинаковых синих костюмах федерации. Судя по строгой посадке и коротким стрижкам – не тренеры, а кто‑то из руководства.

Я подошел ближе, глянул список. Фехтование поставили на первый день, обе фамилии в одной группе, встреча неизбежна уже с утра.

Зал у «Динамо» просторный, дорожек больше обычного, судейская коллегия усиленная. Сказывался статус старта, куда съезжались не только юниоры, но и молодые взрослые разрядники, часть из которых уже числилась в резервных списках федерации.

Бой с Федотовым выпал мне третьим по расписанию группы. Соперник фехтовал технически ровно, без явных слабых мест, какие находил у прежних противников.

Ни лишней спешки Гелашвили, ни грубости заводского разрядника с тренировки у Льва Борисовича, просто сбалансированная, отработанная годами школа взрослого спортсмена, которого готовили не от случая к случаю, а системно, с самого начала карьеры.

Первый укол сделпл Федотов, длинной атакой на грани дистанции, той самой, что отрабатывают годами в интернате при спортивном обществе, где тренер каждый день стоит у бортика и правит технику сантиметр за сантиметром. Второй тоже его, на этот раз через ложный батман, простой прием, но исполненный настолько чисто, что защита сработала с запозданием на долю секунды.

Я сровнял счет до два‑два через контратаку в темп, ту самую, что срабатывала против Голубева и Гелашвили, но Федотов, в отличие от прежних соперников, не позволил повторить прием дважды. На пятом обмене клинками он уже читал мою тактику заранее, будто разбирал не бой, а домашнее задание по учебнику тактики.

Бой закончился со счетом три‑пять в пользу Федотова. Первое мое поражение за долгое время, где не хватило ни хитрости, ни характера, а именно системной подготовки, годами отточенной техники, которую за короткий срок никаким усердием не наверстать.

Никитин у бортика после боя молчал дольше обычного, потом коротко произнес:

– Ничего страшного. Он старше тебя на три года и готовится с раннего детства при интернате. Такое поражение полезнее иной победы, видишь потолок, к которому стремиться.

Плавание прошло ровно, без сюрпризов. Я взял свою дистанцию с небольшим запасом.

Федотов финишировал вторым в своем заплыве, разница между итоговыми временами вышла минимальной, в пределах секунды.

Конкур на жеребьевочных лошадях динамовского манежа тоже завершился без явного перевеса. Мы оба прошли маршрут с минимальным штрафом, по одному повалу на каждого. Разница по очкам почти не сдвинула общий расклад после трех видов.

По сумме трех дисциплин Федотов держался впереди, разрыв не критичный, но заметный. Фехтование, выигранное соперником уверенно, определяло расстановку сил перед последними двумя видами программы.

Тир при базе «Динамо» оказался просторнее пензенского.

Четырнадцать позиций, строгая судейская коллегия, каждую серию фиксировали сразу два секретаря отдельно, для перепроверки цифр. Мне досталась винтовка ТОЗ, знакомая модель, пристрелка прошла привычно быстро, без сюрпризов.

Федотов расположился через две позиции, разминался деловито, коротко переговариваясь с тренером своего общества, невысоким мужчиной в форме «Динамо». Тот подошел специально проверить настрой перед решающим для общего расклада видом программы.

Зачетная серия началась ровно. Задержка дыхания под привычный счет, спуск на проходе мушки через центр. Тот же метод, что вывел меня на личный рекорд в Подольске.

Во время первой серии выстрелов я сорок девять очков. Во второй серии взял сорок восемь.

С позиции Федотова я почувствовал сбой в ритме. Пауза между выстрелами оказалась дольше обычного. Потом послышался резкий, будто нервный щелчок затвора.

Секретарь у его позиции сделал пометку в протоколе после третьей серии и коротко переговорил с судьей.

Позже, уже после старта, я узнал от Никитина причину заминки. Оказалось, что представители союзной федерации, те двое в синих костюмах, что стояли у стенда с протоколом жеребьевки, специально приехали посмотреть именно на стрельбу кандидатов в резерв.

Присутствие комиссии сказалось на молодом, но уже опытном спортсмене сильнее, чем на мне, юниоре, для которого подобное давление было внове точно так же, как и все прочее на союзном уровне.

Итоговая сумма Федотова по стрельбе получилась тридцать девять из пятидесяти. Заметно ниже привычного для спортсмена его класса результата, судя по недовольному выражению лица тренера общества «Динамо», отошедшего от позиции после оглашения цифры.

Моя сумма вышла на сто девяносто один балл из двухсот по четырем сериям. Результат чуть скромнее подольского личного рекорда, но достаточный, чтобы полностью перевернуть расклад по сумме четырех видов программы.

Бег решающего значения уже не имел. Разрыв, набранный на стрельбе, оказался настолько велик, что даже уверенная победа Федотова на последней дистанции не помогла ему вернуть прежнее лидерство.

Дистанцию я прошел ровно, без провалов, отдав сопернику ожидаемые секунды на финише. Все равно общий зачет по сумме пяти видов вывел меня на первое место.

Представители союзной федерации, стоявшие у финишной черты с блокнотами, о чем‑то коротко переговорили между собой. Один из них сделал пометку, не отрывая взгляда от протокола.

После церемонии награждения, скромной, без прежней торжественности юниорских стартов, просто вручение грамот у стола судейской коллегии, Федотов сам подошел ко мне. Протянул руку, без всякой досады в лице, с той сдержанной невозмутимостью, что отличает людей, давно привыкших и к победам, и к поражениям как к рабочему материалу, а не поводу для эмоций.

– Стрельба у тебя серьезная, – сказал он, разглядывая протокол через мое плечо. – Слышал про Подольск, думал, преувеличивают. Оказалось, ничуть…

– Фехтование у тебя сильнее, – ответил я, пожимая руку. – Три года интерната не наверстать за один сезон.

– Уж ты наверстаешь, – Федотов усмехнулся коротко, без насмешки в голосе. – У тебя вон стрельба непонятно откуда взялась такая, не через интернат же. Значит, характер есть, а характер важнее школы. Ее еще можно успеть добрать, если захочешь.

Он отошел к своему тренеру, тот что‑то сказал ему тихо, кивнув в сторону представителей федерации, все еще стоявших у финишной черты с блокнотами.

Никитин у выхода из зала взял протокол, прочитал, аккуратно сложил вчетверо, спрятал во внутренний карман, туда же, где еще недавно лежало письмо федерации, начавшее всю эту бюрократическую канитель месяц назад.

– Первое место на союзном старте обществ, при Федотове в конкурентах, – сказал он, застегивая пальто. – Хороший результат. Теперь у комиссии, что стояла на трибуне, есть повод записать твою фамилию не карандашом, а чернилами.

Учебно‑тренировочные сборы кандидатов резервного состава назначили на ноябрь, в Москве, на закрытой базе ЦСКА. Не той спортивной школе, где готовили юниоров, а во взрослом комплексе, куда съезжались уже состоявшиеся спортсмены, члены сборной и первый эшелон резерва.

Дорога заняла целый день. Сначала поездом до Москвы, потом автобусом через город.

Мы очутились на окраине, в промышленном районе. За высоким забором с колючей проволокой по верху комплекс из нескольких корпусов, часть еще довоенной постройки, часть новая, из силикатного кирпича, с вывесками на воротах. Читать вывески посторонним запрещалось, хотя никакой секретности в них не было, просто армейский порядок распространялся даже на таблички.

Манеж для конкура при базе оказался крупнее пензенского и подольского вместе взятых. Крытый, с высоким потолком на стальных фермах, с трибуной для зрителей вдоль одной стены и рядом технических помещений позади нее: раздевалки, медицинский пункт и кабинет главного тренера сборной.

Пол манежа устлан слоем опилок, не как в старых деревенских манежах, где грунт песчано‑земляной, а специальный, привозной. Крупная фракция, которую регулярно взрыхляли механическими граблями между тренировками для равномерности покрытия.

В группе кандидатов на сборах собралось двенадцать человек, все старше меня, от девятнадцати до двадцати трех лет, разного уровня подготовки, но одного статуса. Первый резервный эшелон, ближайший к основному составу.

Карпенко, ленинградец, двадцать два года, держался среди прочих особняком. Не высокомерно, а с той спокойной уверенностью, которую дает многолетний опыт человека, давно доказавшего себе и другим свой уровень.

Первый номер резерва, как объяснил на построении в первый день старший тренер сборной, невысокий мужчина лет пятидесяти, отставной военный, судя по выправке и манере командовать коротко, без лишних слов.

– Карпенко основной претендент на замену в случае форс‑мажора, – сказал тренер, обводя взглядом строй кандидатов. – Остальные резерв второго эшелона, включая новичков из юниорского состава. – Взгляд задержался на мне на секунду дольше обычного. – Работаем как единая команда, но каждый должен знать свое место в очереди.

Тренировки шли дважды в день, утром и вечером, с перерывом на обед и разбор кинопленок в учебном классе после ужина. Мы смотрели записи с прошлых чемпионатов мира, где старший тренер комментировал каждую ошибку советских и зарубежных спортсменов, покадрово останавливая проектор на моменте неверного хвата или запоздалой реакции.

В четверг, на второй неделе сборов, утреннюю тренировку по конкуру назначили пораньше обычного. Накануне вечером прошел дождь, крыша манежа кое‑где протекала, опилки у дальней стенки отсырели.

Старший тренер конюшенной части распорядился заменить верхний слой до общей разминки, чтобы покрытие успело просохнуть к дневным занятиям.

Заменить успели не везде. У дальнего края манежа, ближе к выходу на конюшню, слой опилок остался старым, влажным, чуть слежавшимся под ночным дождем, хоия визуально почти не отличался от свежего покрытия при обычном утреннем освещении.

Карпенко разминался на своей лошади, крупном темно‑гнедом мерине по кличке Гром, опытной, немолодой лошади, знакомой всаднику не первый год совместной работы. Разминка шла обычным порядком.

Сначала шаг, затем рысь и легкий галоп по периметру манежа, потом несколько пробных прыжков через невысокий крестовик, установленный ближе к центру.

Момент его падения запомнился мне фрагментами, как всегда запоминаются вещи, произошедшие слишком быстро для связного восприятия.

Карпенко направил Грома на пробный прыжок вторым заходом, конь набрал разгон уверенным галопом. Все выглядело обычно, ничем не отличалось от десятков подобных разминочных прыжков, виденных за две недели сборов.

На подходе к крестовику траектория коня чуть сместилась в сторону дальнего края манежа, метра на полтора‑два от центральной линии. Вероятно, всадник рассчитывал заход по привычной для себя дуге, не заметив разницы в состоянии грунта под копытами.

Задние ноги Грома в момент отталкивания попали на тот самый непросохший и слежавшийся участок опилок. Звук отталкивания вышел не таким, как обычно.

Вовсе не сухой, хрусткий удар копыта о плотную поверхность, а смазанный, чуть чавкающий, будто лошадь оттолкнулась от чего‑то более мягкого и вязкого, чем требовалось для полноценного прыжка.

Конь потерял опору в самый момент отрыва. Не упал сразу, а как‑то боком, неуверенно, будто пытался в воздухе исправить нарушенное равновесие, но не успел.

Тело коня завалилось на правый бок уже над самим крестовиком, а не долетев до него, всадник оказался под падающей массой на долю секунды раньше, чем успел освободить ногу из стремени.

Звук удара о землю разнесся по всему манежу, глухой, тяжелый, с последовавшим коротким хрустом, отчетливо слышным даже с трибуны, где в тот момент находилось несколько человек из числа кандидатов, ожидавших своей очереди на разминку.

Гром вскочил первым, отряхнулся и отбежал в сторону, где его поймал подбежавший конюх. Карпенко остался лежать на боку, не двигаясь, левая нога вывернута под неестественным углом. Так нога никогда не сгибается в здоровом состоянии.

Старший тренер, находившийся у бровки, скомандовал что‑то резкое и короткое. Конюхи бросились к выходу за носилками, кто‑то из кандидатов уже бежал к телефону в дежурке при манеже, чтобы вызывать медицинскую помощь части.

Я подошел ближе вместе с остальными, но старший тренер жестом остановил всех на расстоянии нескольких метров, не позволяя толпиться вокруг пострадавшего.

– Не двигать его, – сказал он резко, опускаясь на колени рядом с Карпенко. – Лежи спокойно, сейчас будет врач.

Карпенко не кричал, только дышал часто и коротко, сквозь стиснутые зубы, лицо побледнело до серого оттенка, на лбу выступила испарина, хотя в манеже стояла обычная ноябрьская прохлада, не жара.

Военный врач части прибыл через несколько минут, с санитарной сумкой, быстро осмотрел ногу, не трогая ее сильно. Очень осторожно пощупал место повыше колена, коротко переговорил со старшим тренером, потом распорядился о носилках и немедленной отправке в госпиталь.

Карпенко унесли через боковой выход манежа, тот самый, что вел к конюшне, теперь временно превращенный в путь для носилок. Гром стоял у коновязи, все еще нервно перебирая ногами, конюх успокаивал его тихим голосом, поглаживая по шее. Конь, судя по всему, испугался падения не меньше человека.

Тренировку в тот день отменили без объявлений. Просто старший тренер собрал группу у входа в манеж, коротко произнес несколько слов о необходимости внимательнее относиться к состоянию грунта после дождя и распустил всех до обеда.

Вечером я узнал подробности от одного из старших кандидатов, курившего в коридоре жилого корпуса возле окна. Снимок в госпитале показал перелом бедренной кости, закрытый, но со смещением.

Глава 15Резерв

Операцию Карпенко назначили на следующий день, восстановление займет не меньше полугода, возможно, дольше, в зависимости от того, как срастется кость и насколько быстро вернется прежняя амплитуда движения в суставе.

– Полгода это в лучшем случае, – сказал кандидат, затягиваясь папиросой у приоткрытой форточки. – А форма после такого перелома возвращается не сразу даже после полного заживления. Год минимум, чтобы снова выйти на прежний уровень нагрузки в седле.

Старший тренер вечером зашел в медицинскую комнату при базе, куда временно поместили документы и снимки, присланные из госпиталя по срочной связи. Никитин, приехавший в тот же день по вызову, тренеров кандидатов ставили в известность о серьезных происшествиях немедленно, стоял у окна медицинской комнаты, спиной к залу, когда я подошел к нему с докладом о готовности к вечернему построению.

Разговора между старшим тренером и Никитиным я не расслышал. Оба говорили тихо, вполголоса, у стола с разложенными документами. Я стоял в дверях, дожидаясь, когда меня заметят, но так и не решился зайти дальше порога.

Старший тренер поднял голову, увидел меня в дверях, коротко кивнул, без каких‑либо дополнительных слов. Не выгонял, но и не приглашал войти, просто дал понять, что разговор еще не окончен и мое присутствие пока лишнее.

Я вышел обратно в коридор, дождался Никитина там же, у окна, где недавно курил кандидат из старшего эшелона.

– Что теперь будет? – спросил я, когда Никитин вышел из медицинской комнаты, лицо у него было сосредоточенное, без обычной сухой невозмутимости.

– Теперь место первого номера резерва освободилось, – сказал он ровно, но без всякого торжества в голосе, которого можно было бы ожидать после такой новости. – Это ничего не меняет прямо сейчас, кандидатура будет рассматриваться комиссией, там своя процедура, не быстрая. Но освободившееся место это возможность и федерация будет искать, кем его закрыть.

– Радоваться нечему.

– Нечему, – подтвердил Никитин. – Парень с переломом бедра в двадцать два года это не просто больничный лист. Это, возможно, конец карьеры, если кость плохо срастется. Ты его даже толком не знал, но запомни это чувство, оно правильное. В нашем деле место освобождается не потому что кто‑то стал слабее в честной борьбе, а иногда просто потому что несчастный случай оказался быстрее любой подготовки. Радоваться такому нельзя, а вот запомнить нужно. Место есть, оно вакантно, и рано или поздно комиссия решит, кого туда поставить.

В комнате жилого корпуса, тесной, на двоих, где соседом на сборах оказался кандидат из Свердловска, я разбирал вещи после отмененной тренировки. В дверь постучал Архипов, тот приехал в Москву отдельно, на сборы по плаванию при своем обществе, но узнал о случившемся быстро. Слухи в спортивных кругах расходились не хуже, чем круги от камня в воде.

– Слышал про Карпенко? – спросил он, присаживаясь на край свободной койки.

Я кивнул, не поднимая головы от чемодана.

– Говорят, перелом у него серьезный, – продолжил Архипов, – операция завтра. У нас в бассейне тоже был случай, парень с трамплина неудачно вошел в воду, повредил спину, потом два года восстанавливался, так и не вернулся на прежний уровень. Тяжелое дело.

Я не ответил, застегнул молнию чемодана, хотя разбирать в нем было больше нечего, просто нужно чем‑то занять руки.

Архипов посидел еще немного, понял, что разговор не клеится, поднялся, хлопнул меня по плечу на прощание и ушел к себе, обещая зайти утром перед завтраком.

Я достал тетрадь из внутреннего кармана сумки, ту самую, привезенную еще из Пензы, исписанную за три с лишним года почти до половины объема. Открыл на чистой странице, взял карандаш, посидел, не записывая ничего, просто глядя на пустой лист под светом настольной лампы, забранной решеткой из толстой проволоки, как во всех казенных общежитиях.

За окном ноябрьский вечер, где‑то на территории базы слышался приглушенный лай собак из караульной службы и редкие шаги патруля по гравийной дорожке. Обычные звуки армейского объекта, живущего своим строгим распорядком независимо от того, что случилось днем в манеже.

Закрыл тетрадь, убрал обратно в сумку и погасил лампу. Сосед по комнате уже спал, отвернувшись к стене, дыхание ровное, спокойное.

Человеку, приехавшему на сборы третий год подряд, подобные происшествия, видно, были не в новинку. Для него это часть привычного, тяжелого фона спортивной жизни, где место в команде решает не только тренировка, но иногда простое стечение обстоятельств, над которым никто не властен.

* * *

Январь в Подольске встретил меня морозом за двадцать, сухим, без ветра. Снег на территории базы ЦСКА лежал плотным настом, поскрипывающим под сапогами караульных, что расхаживали вдоль забора с той же неизменной методичностью, с какой встречали еще в ноябре, во время сборов, когда Карпенко унесли из манежа на носилках.

Контрольный старт назначили на три дня, программу составили не как обычное первенство, а как прямое сравнение двух кандидатов на освободившееся место в олимпийской команде, меня и Федотова. Остальные участники сборов присутствовали формально, для общей статистики резерва, но исход старта решал вопрос куда более узкий и куда более конкретный, чем любое место в турнирной таблице.

Старший тренер сборной встретил нас обоих на построении в первый день коротко, без предисловий.

– Третье место в основном составе на Монреаль вакантно с ноября, – сказал он, глядя поочередно то на меня, то на Федотова. – Решение комиссии будет базироваться на результатах этих трех дней плюс на общей статистике сезона у каждого. Три дня это не вся картина, но это последний штрих перед докладом наверх. Работайте по‑честному, а решать буду не я один.

Никитин стоял у бровки манежа во время построения, в темном пальто, руки в карманах. Он приехал накануне вечером, поездом, тем же маршрутом, каким возил меня на каждый крупный старт с самого Кузнецка.

За месяцы, прошедшие с осени, между ним и старшим тренером сборной установилось что‑то вроде рабочего уважения. Не дружба, а признание компетентности друг друга, которое выстраивается только через долгую совместную работу над одним делом.

Зал в Подольске тот же, что и год назад, на первенстве СССР среди юниоров, только теперь без прежнего многолюдья. Тут было не шестьдесят участников, а узкий круг кандидатов резерва, усиленная судейская коллегия, с представителем всесоюзной федерации, специально приехавшим наблюдать за контрольным сравнением.

Бой с Федотовым поставили первым в программе дня, чтобы задать тон остальным сравнениям. За месяцы, прошедшие после сентябрьского старта у «Динамо», моя работа с Львом Борисовичем не прекращалась никогда. Три раза в неделю против взрослых разрядников, отдельные занятия на разбор именно той техники, что показал Федотов осенью, длинная атака на грани дистанции с ложным батманом.

Мы встали на исходные места, отсалютовали, надели маски.

Федотов начал тем же приемом, что и в сентябре, длинной атакой с ложным батманом, тем самым, что тогда позволил ему взять два укола подряд. На этот раз я узнал рисунок с первого движения клинка, отступил на полшага раньше расчетного и встретил батман не защитой, а контрдвижением.

Тем самым темпом, что отрабатывали зимой специально под этот прием. Вспыхнула лампочка.

– Туше Громов. Один‑ноль.

Федотов не показал разочарования, вернулся на исходную, чуть изменил манеру. Начал с короткой разведки, не пошел сразу в атаку, прощупывая, что изменилось за прошедшие месяцы.

Второй укол взял он сам, простой прямой атакой, на которую я среагировал чуть позже расчетного времени, все‑таки волнение первого дня контрольного старта сказывалось сильнее обычного.

Счет качался туда‑сюда весь бой, ни один из нас не позволял себе больше одного укола подряд. Мы оба помнили сентябрьский счет и готовились именно к этому противостоянию месяцами, а не от случая к случаю.

Решающий укол дался мне на исходе времени боя, когда усталость от плотного контакта клинков сказалась на реакции обоих. Федотов провел серию ложных движений кистью, той манерой, что напоминала грузинскую школу Гелашвили, только исполненную жестче и суше.

Я не поддался на обманное начало, дождался настоящего перевода и встретил его прямым уколом на встречном движении.

– Туше Громов. Пять‑четыре. Бой окончен.

Федотов снял маску, дыхание его сбилось сильнее обычного. Он протянул руку без досады, с той же сдержанностью, что и в сентябре.

– Реванш не взял, – отметил он коротко. – Ты учел мой зимний батман. Быстро учишься.

– Ты тоже сменил манеру под конец, – ответил я, пожимая ему руку. – Это едва не сработало.

Плавание прошло с минимальным перевесом в мою пользу, три секунды разницы на дистанции, которые Тишин, если верить услышанному краем уха от одного из кандидатов, отдельно отметил в протоколе.

Не решающая цифра сама по себе, но складывающаяся в общую картину сезона, где технику плавания я продолжал держать на уровне, а физическая мощь Федотова со временем сравнивалась с наработанной за зиму школой.

Стрельба прошла без сюрпризов, я набрал сто девяносто очков из двухсот. Чуть ниже подольского рекорда годичной давности, но стабильно высокий результат, подтверждающий то самое качество, что комиссия отметила еще в сентябре у «Динамо».

Федотов на этот раз держался ровнее, чем осенью под давлением наблюдателей федерации, сто восемьдесят четыре балла, разница не критичная, но заметная.

Манеж при базе тот самый, где ноябрьским утром сломал ногу Карпенко. Опилки заменили полностью после того случая, судя по свежему, ровному цвету покрытия, без единого следа старого, слежавшегося слоя.

Жеребьевка развела лошадей случайным образом среди резервного состава конюшни ЦСКА, ни одна из закрепленных за конкретными кандидатами. Мне досталась гнедая кобыла по кличке Стрела, незнакомая, из числа лошадей, использовавшихся для тренировок разных всадников поочередно.

Темперамент на табличке денника значился как «требует уверенной посадки», формулировка расплывчатая, ничего толком не объясняющая, кроме общего намека на непростой характер.

Я подошел к деннику так, как приучил себя с самого начала работы с лошадьми, не сразу в седло. Положил ладонь на шею, дал кобыле обнюхать рукав, постоял так минуту, не торопясь, хотя время перед стартом поджимало, судья у входа в манеж уже дважды поглядывал на часы.