Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 49 страниц)

Глава 24
Стадион «Утро»

Прием несложный. Я его освоил в шестнадцать лет, еще на первых сборах в Подольске. Потом Сазонов рассказал как надо, подробнее.

Он учил, что за вечер до старта надо прокручивать каждую дисциплину, не как победу, а как технику. Кадр за кадром, как фильм, который смотришь в десятый раз.

Тело запоминает, нервы успокаиваются, утром ты выходишь на поле, как актер, который сто раз отрепетировал монолог. Не зацикливаться на мысли победить или постараться. Надо просто – «встать на колодки, оттолкнуться правой, через семь шагов перейти в подъем, на семидесяти процентах удержать дыхание».

Я начал с бега.

Представил стадион «Труд», шесть утра. Серо-черная дорожка из шлака, утрамбованного и присыпанного мелким гравием, в пятнах от дождя, по краю беговой бровки известковая разметка, кое-где стертая.

Старт по команде судьи, без колодок, с высокого положения. Два километра.

Кеды на ноге простые и серые, на резиновой подошве, без шипов, со сбитой пяткой на правой ноге.

Команда. Срыв. Первые сорок метров не торопиться, выйти из общей кучи, не врезаться в чьи-то локти.

Дыхание носом, на четыре шага вдох, на четыре шага выдох. Через сто метров на три-три.

Шаг короткий, частый, ноги мягкие, стопа ставится под центр тяжести, а не впереди, впереди ставит дилетант, он же тормозит самого себя на каждом шаге. Корпус чуть наклонен, руки работают вдоль тела, не поперек, а то развернутся плечи и теряется кпд.

Через триста метров войти в свой темп. Это когда сердце ровное, дыхание стабильное, а мысль не дергается.

Не первый, не последний, в группе. На первом километре посмотреть, кто впереди и насколько.

Решить, догонять сейчас или ждать второго круга. Если бок начнет тянуть сильнее тройки, сбавить на полпроцента, не больше.

Сбавишь больше, потом не вернешь. На последних трехстах метрах ускорение. Финишная прямая, все, что есть.

Я провел кадр за кадром. Шлак под подошвой, скрип гравия, холодный утренний воздух в легких.

Бок отозвался при воображаемом глубоком вдохе, и в реальности тоже отзовется, тупо, на четверку. Я перевел дыхание на короткий и неглубокий ритм. Боль ушла.

Дальше подтягивания.

Турник на стадионе будет железный, толстый, в обхват не больше большого и среднего пальца. Мел в коробочке на тумбе у судьи, обмакнул ладони, протер и подошел.

Хват сверху, ладони чуть шире плеч, не широкий и не узкий. Узкий нагружает бицепс, а широкий плечи, средний воздействует на спину, спиной я подтягиваюсь сильнее всего.

Подбородок над перекладиной, опускаться под контролем, без падения. Не дергаться, не швырять корпус. Чисто, ровно, до отказа.

Двенадцать раз. Это мой потолок на сегодня. Обычно делаю четырнадцать, но после плеврита двенадцать максимум, тринадцатый не вытяну, если только повезет.

Теперь что там, ах да, стрельба.

Тир ДОСААФ при стадионе, длинный коридор с побеленными стенами, в дальнем конце бумажные мишени, на деревянных рамках. Дистанция двадцать пять метров, по правилам комплекса.

Оружие малокалиберная винтовка ТОЗ-8, ее я знал наизусть, у Митрича похожая. Пять выстрелов, с руки, с упором локтя в землю.

Я представил, как принимаю положение. Лежа на резиновом коврике, левая рука вытянута вперед, локоть упирается в землю, винтовка на ладони, как на вилке.

Правая рука с прикладом у плеча, приклад прижат к ключице, не к мякоти плеча, приклад на мякоть гуляет от выстрела, а если на на кость тогда будет стоять. Щека прилипла к ложу, глаз на прицеле.

Прицельная марка это кольцо в кольце. Дыхание ритм: выдох, остановка, выдох, остановка. Между ударами сердца.

Я помнил из прошлой жизни, да и Митрич правильно учил, между ударами сердца есть пауза, длиной в полсекунды, иногда чуть больше. В эту паузу палец делает плавное усилие на спусковом крючке.

Не дергает и не толкает плавно дожимает.

Запах оружейного масла сладковатый, машинный, с привкусом железа. Запах сгоревшего пороха после первого выстрела резкий, кислый, бьет в нос.

Эхо в тире, короткое, отскакивающее от стен. Гильза вылетает вправо вверх, бренчит о бетонный пол. Рука работает на затворе назад-вперед, без отрыва щеки от ложа.

Пять выстрелов. На каждом пауза, сердце, дожим, выстрел. Я представил все пять.

Получилось два в десятку, два в девятку, один в восьмерку. Сорок шесть очков из пятидесяти. Реалистично. Если попаду, будет хорошо.

Дальше метание гранаты.

Граната учебная, семьсот граммов, чугунная болванка с деревянной ручкой, в форме «лимонки». Разбег на пять-семь шагов, замах через спину, бросок с поворотом корпуса, как копье.

Гранату надо не бросать рукой, а метать всем телом. Левая нога впереди, правая сзади, поворот таза, плечо, рука идет последней, как кончик хлыста. На моменте отрыва выпрямление ноги, выход на цыпочки, рука сопровождает.

Сорок метров. Это норматив третьего разряда юношей. Без плеврита кидаю на сорок два, на сорок четыре в хороший день. Сейчас посмотрим. Не должен бы провалиться.

А вот теперь и плавание.

Бассейн при заводе, тот самый, где сдавал зачет Палычу две недели назад. Двадцать пять метров, четыре дорожки, белый кафель, со сколами по краю чаши.

Хлорка всюду, в воздухе, в волосах, в одежде, на коже, в глазах после получаса в воде. Запах привычный и давно знакомый.

Сто метров вольным стилем. Старт с тумбы, толчок двумя ногами, прыжок дугой, вход в воду с вытянутыми руками над головой.

Скольжение под водой, два-три гребка ногами в положении «стрела», потом первый гребок руками. Высокий локоть на входе, ладонь параллельна воде, пальцы вместе, но без напряжения. Дыхание каждые три гребка, поочередно с обеих сторон, чтобы шея не уставала с одной стороны.

Поворот, кувырок у бортика, ноги уходят над головой, толчок от стенки, скольжение под водой пять метров и выход. Финиш это последние десять метров без дыхания, голова в воде, темп резко пошел вверх.

Я прокрутил это все, кадр за кадром. От старта до финиша.

Запах хлорки, прохлада воды в первый момент, рывок мышц от старта, ровный ритм гребка к середине, потом ускорение. Тело отозвалось в темноте дивана, мышцы спины едва шевельнулись, дельтоиды напряглись на доли секунды и расслабились.

Дыхание стало ровнее. Глубже нельзя, бок отзывался. Поверхностное, частое, но ритмичное.

Руки лежали поверх одеяла, ладонями вниз. Я посмотрел на них, в темноте едва видны, серым силуэтом.

Пальцы чуть подрагивали. Не от страха, а от усталости и от остаточной температуры, которая держалась с утра, никуда не ушла за день. Тридцать семь и одна, может, две.

Бок при глубоком вдохе отдавал короткой и тупой болью. На тройку. На четверку, если повернуться на правый бок. Я лежал на левом и нормально.

С кухни доносились тихие звуки, чайник свистнул, шипение прекратилось, дядя Толя налил себе чая и пододвинул табурет.

Снова зашуршал газетой. «Спидола» переключилась на «Маяк», заиграла заставка, короткая, узнаваемая, с подзвонкой. Потом голос диктора: «Передаем выпуск последних известий».

Я не слушал.

Снова и снова прокручивал задания еще раз, теперь с конца к началу, в обратном порядке. Так учил Сазонов, туда для тела, обратно для головы. Мозг запоминает связи в обе стороны, и утром не цепляется за одну деталь и не зависает на ошибке.

К десятому повтору я уже не следил за деталями. Кадры шли сами, плыли, как кино без звука. Стадион. Турник. Тир. Сектор для метания. Бассейн.

Радиоточка за стеной у соседей сыграла «Спокойной ночи, малыши», очень тихо, едва различимо. Дядя Толя у себя на кухне сказал кому-то невидимому: «Ну ладно, спи, Лешка», наверное, мне, сквозь дверь.

Щелкнул выключатель в коридоре. Полоска света под дверью пропала. Я заснул.

Будильник на кухне у дяди Толи прозвенел в полшестого, дребезжа, как штампованная жестянка о бетон. Я открыл глаза в темноте.

В окне над диваном уличный фонарь стоял желтым кругом, на стекле проступил тонкий ледяной узор по углам, за ночь подморозило. Дядя Толя зашаркал тапочками по коридору, щелкнул выключатель на кухне, завозился у плиты. Запахло жареным салом и яичницей.

Я поднялся, стараясь не растягивать ребра. Бок коротко отозвался. Горчичник за ночь съехал, сплющился, кожа под ним покраснела и зудела.

Я отодрал горчичник, скомкал в ладони, сунул в карман сложенных штанов, выкину по дороге. Натянул синее трико с лампасами по бокам, единственное целое в моем гардеробе, мать выпросила прошлой весной у тети Кати, у той сын вырос.

Затем белую, хэбэшную майку, с заштопанным правым плечом. Поверх старую кофту с высоким воротником.

В сетке-авоське на стуле лежали ленинградские кеды «Два мяча», синие с белой подошвой. Подошва на правой стерта по внутреннему краю, пронация заметная, потом надо будет переучивать постановку стопы.

Шнурки заменил на новые и белые, купленные в магазине «Спорттовары» на Советской за тридцать копеек. Запасных нет, эти на оба круга.

Еще положил бордовые, шерстяные плавки и резиновую шапочку. Свидетельство о рождении и допуск с печатью Ефимова отдельно, в той самой серой папке с завязками, под мышкой.

На кухне дядя Толя поставил передо мной алюминиевую миску с манной кашей, на молоке, с куском сливочного масла, тающим в середине. Стакан чая, два куска сахара, ломоть хлеба с медом намазанным тонким слоем. На второй тарелке два куска хлеба и яичница из трех яиц, на сале.

– Ешь, племяш. Перед боем солдат должен быть сыт, а не пьян, как у нас в части говорили. То что не пьян, это ты, я вижу, выполнил, лицо трезвое и кислое. Теперь работай по второму пункту.

– Я кашу.

– Кашу, ясное дело, кашу. Это для брюха, тяжесть успокаивает. А вот яйца с салом это для крови, для красных шариков, без них далеко не побежишь. Я тебе говорю как человек, который три года ходил по морям на пайке. Без сала на флоте сразу цинга, потом койка в лазарете, потом списание на берег по здоровью.

Манную кашу я съел в четыре ложки. Яичницу медленнее, тщательно прожевывая. Сало в желудке неприятно давило, но белок после двух месяцев на постных щах был нужнее любого комфорта. Чай отхлебнул и выпил маленькими глотками.

– Сколько время?

– Пятнадцать седьмого. – Дядя Толя посмотрел на ходики на стене, с маятником и гирей-шишкой. – Тебе к восьми. Двадцать минут пешком до стадиона, плюс полчаса на регистрацию, да там еще с разминкой возиться. Выходи в полседьмого, как раз без спешки дойдешь. Я тебе на бумажке нарисую.

Он выдрал лист из засаленного блокнота, лежавшего у телефонного аппарата на тумбочке в коридоре. Химическим карандашом начертил план.

Пушкинская, налево по Кирова, через парк, мимо памятника Чапаеву, направо по Спортивной до ворот стадиона. Стрелки, кружочки, пометки «здесь газетный киоск», «тут старая голубятня, не путать с новой».

– Не заблудишься. Если что, спрашивай у первого встречного, в Сердобске стадион «Труд» каждая собака знает. – Он сложил листок, сунул мне в карман пиджака. – Удачу не желаю, не люблю это слово, удача это для бездельников. Тебе работы желаю. Толковой работы, с результатом. Понял?

– Понял.

– Ну, иди.

В коридоре он подал мне куртку, ватную, серую, с потертостями на локтях, мать перешивала в августе подкладку. Хлопнул ладонью по плечу, не сильно, по-мужски.

– Вечером расскажешь. Я тебя ждать буду до десяти, потом усну.

Я покачал головой.

– Я потом домой сразу поеду. На неделе буду в городе, тогда зайду.

Дядя Толя кивнул. Я перехватил папку с авоськой и вышел. Спустился по лестнице, дверь подъезда щелкнула за спиной.

На улице стоял утренний холод, настоящий, осенний, с инеем. На асфальте лужи прихватило тонкой коркой, под подошвами кед похрустывало.

Над крышами висел серый рассвет, без солнца и ветра, без всякой надежды на тепло. Изо рта шел пар. На липах у тротуара листья за ночь почернели от заморозка, висели вяло, осыпались с каждым легким ветерочком.

Сердобск только просыпался. В окнах первых этажей зажигались желтые квадраты, где-то через дом гудела водопроводная труба, у соседей открыли кран.

Из-за угла прошла дворничиха в ватнике, толкая перед собой деревянную тележку с метлой и совком. Поздоровалась коротким кивком, прошла мимо. У хлебного магазина уже стояли двое, мужик в кепке и старуха в платке, ждали открытия в семь.

Через парк я шел по аллее, посыпанной гравием. Скамейки стояли мокрые, со слипшимися желтыми листьями на досках.

Памятник Чапаеву, каменный бюст на постаменте, шинель распахнута, шашка через плечо, щербатый по углам, у виска отколотый кусок. У постамента кто-то кинул пустую бутылку из-под «Жигулевского», она лежала, закатившись в траву. В дальнем конце парка просвечивала ограда стадиона.

Стадион «Труд» открывался воротами из железных прутьев, выкрашенных в синий, с облезшей краской, через которую проступала ржавчина. Над воротами арка, на арке выгнутыми буквами написано «СТАДИОН ТРУД», красным по белому. Краска кстати свежая, недавно обновлена к сезону.

Слева от ворот фанерная будка кассы, окошко закрыто доской, рядом под жестяным козырьком расписание тренировок. Понедельник, вторник – секция легкой атлетики, среда – гимнастика, четверг – стрельба в тире, пятница – открытые занятия, суббота – соревнования и встречи.

У ворот стояли четверо, длинноногий парень в синей хэбэшной куртке с надписью «ДЮСШ» на груди, белым печатным шрифтом, нашита неровно, двое мальчишек помладше, в одинаковых трико, переминались с ноги на ногу, согреваясь и пожилой мужик в треухе и плаще-болонье, видимо, кого-то ждал.

Я прошел в ворота. Внутри овальное поле, с пожухлой, бурой травой, с проплешинами вдоль беговой бровки.

Сама дорожка из шлака, узкая, в шесть полос, по краю выложена низким бетонным бордюром, мел разметки растерся местами до серости. По периметру стояли деревянные трибуны, в три ряда лавок с навесом из шифера, краска на лавках облупилась пятнами, в досках виднелись щели и сучки.

Над южной трибуной торчал столб с громкоговорителем, конусом раструба к полю, провод от него уходил по стене в подсобку. В дальнем конце стадиона длинный одноэтажный барак из досок, обшитых шифером по торцам, с тремя дверями.

Над крайней дверью прибита дощечка от руки: «СУДЕЙСКАЯ». Над средней «РАЗДЕВАЛКА. М». Над дальней «РАЗДЕВАЛКА. Ж».

Перед судейской высился фанерный щит на двух деревянных кольях, вкопанных в землю. На щите белый ватманский лист, прихваченный кнопками по углам, на нем чернилами от руки выведено:

РАЙОННЫЕ СОРЕВНОВАНИЯ ПО МНОГОБОРЬЮ ГТО

СЕРДОБСКИЙ РАЙОН, 21 СЕНТЯБРЯ 1971 г.

ВОЗРАСТНАЯ ГРУППА: ЮНОШИ 1955–1957 гг. рождения

УЧАСТНИКИ:

1. Кравцов А. ДЮСШ Сердобск

2. Мещеряков В. ДЮСШ Сердобск

3. Петренко И. ДЮСШ Сердобск

4. Сенькин В. ПТУ-3, ТР

5. Лосев П. ПТУ-3, ТР

6. Ткачев С. Бекововская СОШ

7. Усов Г. Бекововская СОШ

8. Никонов Б. Колышлей, СОШ-1

9. Громов А. кф «Заря», Урожай

10. Мартынов Д. Колышлей, ДЮСШ

11. Артемьев К. Тамала, СОШ-2

12. Жигалин Н. Сердобск, СОШ-4

Двенадцать фамилий. Чернила на восьмой слегка размыты, видно, кто-то коснулся локтем, когда лист еще был влажный, букву «Б» в «Никонов» переписали поверх. У моей фамилии номер девять написан ровно, без помарок.

У судейской уже толклись участники. Кто-то тянул носки в трико, придерживаясь за стену.

Двое сердобских, в синих куртках с «ДЮСШ», стояли отдельно, негромко перебрасывались словами, у одного на запястье механические часы «Восток», на цепочке. Один из ПТУ-3, узнал по форменной куртке, такие я видел вчера в коридоре, курил у угла барака, прикрывая папиросу ладонью от ветра. Парень в красной шапочке-петушке, с веснушками, держал в руках обернутую газетой пару кед, видимо, сменка.

Я подошел к судейской. Постучал и толкнул дверь.

Глава 25
Участники

Внутри комнатка метров шести, разделенная пополам дощатой перегородкой высотой в человеческий рост. С ближней стороны стол у окна, на столе стопка типографских бланков с шапкой «Протокол районных соревнований», деревянные счеты с черными и белыми костяшками, графин с водой, накрытый граненым стаканом, рядом второй такой же, пустой.

На стене календарь Союзпечати с фотографией Большого театра, на октябрьском листочке крестики на трех числах. Над календарем портрет Ленина в простой деревянной рамке.

За столом сидела женщина, лет сорока, в синем спортивном костюме «Динамо» с белой лампасой по штанам и куртке, волосы убраны под белую вязаную косынку, на носу очки в роговой оправе. Перед ней лежал открытый протокол, в руках шариковая ручка с синим колпачком. Рядом, на углу стола, металлический ящик с тканевыми номерами, разложенными по порядку.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, здравствуй. – Она подняла глаза, посмотрела поверх очков, вернулась к протоколу. – Фамилия?

– Громов. Алексей Сергеевич.

– Год рождения?

– Пятьдесят шестой.

– Месяц?

– Октябрь.

– Октябрь пятьдесят шестого. – Она провела пальцем по списку, нашла мою строчку. – Громов Алексей. Так. Документы.

Я положил папку на угол стола, развязал тесемки. Свидетельство о рождении в твердой обложке цвета бордо, с золотым тиснением «СССР» и гербом, внутри заполненная справка с моей фотографией, точнее, с фотографией двухгодичной давности, той самой, которую мать возила в загс в Сердобск восстанавливать утерянную книжечку. Допуск от Ефимова, четвертушка листа с типографской шапкой, чернильной подписью и фиолетовой печатью спорткомитета.

Главный секретарь раскрыла свидетельство, посмотрела на дату и кивнула. Взяла допуск, прочитала, сначала сверху донизу, потом еще раз, медленнее. Печать перевернула к окну, проверила оттиск на свет.

– От «Зари». Колхоз. – Она хмыкнула, едва уловимо, не глядя на меня. – Громовка, что ли?

– Громовка.

– Знаю Громовку. – Она положила бумаги. – У меня там дядя по матери жил, Сорокин Иван Степанович, может, помнишь? Конюхом работал.

– Это до меня. Я Сорокина Степаныча знаю, бригадира.

– Это другой. – Она махнула ручкой. – Так, Громов. Распишись вот здесь. – Она ткнула в графу «отметка о допуске» в протоколе. – Подпись означает, что ты ознакомлен с положением о соревнованиях и обязуешься следовать правилам. И что тебе известно о собственной ответственности за состояние здоровья на момент старта.

Я расписался размашистым почерком, с длинным хвостиком на последней букве. Чернила схватились на казенной бумаге сразу, не растеклись.

– Так. Номер девять. – Она вынула из ящика тканевый прямоугольник, белый, с крупной черной цифрой «9», окантованный синей полосой. С обратной стороны две большие английские булавки, с кольцом на конце. – Вешать на майку, на грудь. Не на спину. Английская булавка заменяется булавкой из дома, но не сейчас, эти тоже сдашь после соревнований, они казенные. Понял?

– Понял.

– Стартовый протокол по бегу через сорок минут на крайней дорожке у главной трибуны. Бег два километра, четыре круга. Дальше по плану подтягивания на турниках за раздевалкой, метание гранаты в северном секторе, плавание в бассейне при заводе, туда едем автобусом в десять тридцать. Стрельба в тире ДОСААФ, через дорогу, после плавания. Все понятно?

– Понятно.

– Свободен. Разминаться можешь там, на травке у дальней трибуны. На дорожку до старта не выходить. Главный судья Кошкин Игорь Андреевич, в красной повязке, к нему все вопросы. Я секретарь, Лидия Михайловна. Если что, стучи.

Она уже смотрела в протокол, водя ручкой по следующей фамилии. Я собрал папку, забрал свидетельство, аккуратно сложил все обратно. Номер «9» зажал между пальцами, ткань холодная, плотная, шероховатая на ощупь, на сгибе видно, как прострочен край.

Вышел из судейской. У стены, чуть поодаль от двери, прямо у угла барака, стоял мужик.

Я его сразу заметил. Высокий, под метр восемьдесят, плотный, не толстый, а плотный, как боксер в среднем весе, с разворотом в плечах.

На вид лет тридцать пять, может, чуть больше. В темно-синем тренировочном костюме, с белыми лампасами по бокам брюк и куртки, с молнией спереди до воротника, поверх расстегнутая серая нейлоновая ветровка.

Стрижка короткая, под полубокс, виски выбриты до синевы, волосы темные с проседью на висках. Скулы выраженные, под скулами тени, как бывает у людей, мало спящих и много работающих.

Нос с горбинкой, чуть свернут вправо, старая травма, видимо, в спорте или армии. Глаза светлые, серые, цепкие.

На запястье часы «Полет» с черным циферблатом и металлическим браслетом. В руках блокнот, плотный, в коленкоровой обложке, и шариковая ручка.

Он стоял, прислонившись плечом к стене и смотрел на разминающихся. Не на сердобских, своих, на всех вообще. Скользил взглядом по площадке, как тренер на просмотре, оценивая походку, плечи, постановку ног. Потом записывал что-то в блокнот, коротко, одним словом или несколькими. Потом снова смотрел.

Сердобские его не звали и к нему не подходили. Он сам ни к кому не подходил. Двое мальчишек из ДЮСШ, проходя мимо, кивнули, он кивнул в ответ, коротко, не отрываясь от блокнота. Это, видимо, и был Зубов.

Я его никогда живьем не видел, только слышал имя летом, у Степаныча, который что-то говорил типа «есть в Сердобске мужик, тренер, бывший армейский, желчный, говорят, но дело знает». А я его помнил по другому, по общему плану, который сам же выстроил летом.

Зубов, руководит тренировочной группой при ДЮСШ, готовит легкоатлетов и стрелков, на районные смотрит сам, подбирает. К нему я и шел, в конечном счете, через все эти бумаги, через спорткомитет и ПТУ, и через соревнования.

Правда сегодня он просто наблюдатель, ему все равно, что я существую. Сегодня надо просто пробежать, подтянуться, кинуть, проплыть и отстреляться на отлично. Так, чтобы он удивился и записал в блокнот не минус, а плюсик.

Я прошел мимо него, не глядя в его сторону. Он на меня тоже не смотрел, продолжал смотреть на парня в красной шапочке, который тянул носки на углу разминочной зоны, и что-то черкнул в блокноте.

У стены раздевалки висел деревянный гвоздь, на нем кусок стекла от разбитой витрины, повешенный кем-то вместо зеркала. Я подошел, приколол номер на майку, две булавки сверху по углам, через ткань кофты пока, чтобы не помять.

Расправил угол. Девятка стояла ровно, по центру груди.

На дальней трибуне, у самого края, сидела одна старуха в платке, с вязанием на коленях, кто-то из родственников участника, видимо, болельщица. Стучала спицами, не глядя на поле.

Над стадионом висело серое небо, без единого солнечного пятна, ровное, как простыня. По траве у бровки лежал иней, не толстый слой, а тонкая белая корка, которая вот-вот растает, но пока держалась, схваченная утренним холодом.

Я посмотрел на большие, круглые часы у входа в раздевалку, в железной оправе, с белым циферблатом и черными стрелками. Без двадцати семь. До старта по бегу целых пятьдесят минут.

Развязал шнурки на кедах, перешнуровал заново, крест-накрест, плотнее у голеностопа, свободнее у пальцев. Снял кофту, повесил на гвоздь у стены раздевалки, рядом с тем стеклянным «зеркалом». Остался в трико и майке, с номером девять на груди.

Холод ударил сразу. Кожа на руках пошла мурашками, плечи свело коротким спазмом.

Я выдохнул через ноздри, сделал три коротких неглубоких вдоха, потом длинный медленный, бок отозвался болью на четверку, я отступил обратно к тройке. Терпимо.

Над громкоговорителем что-то щелкнуло, динамик зашипел, потом мужской, прокуренный голос, с хрипотцой, объявил:

– Внимание участников. До регистрации осталось пятнадцать минут. Кто еще не зарегистрирован, пройти в судейскую. Повторяю, пятнадцать минут до конца регистрации.

На траве у дальней трибуны двое сердобских из ДЮСШ уже делали выпады. Парень в красной шапочке тянулся, опираясь рукой о столб. Из ПТУ один раздавил окурок каблуком, второй поправлял шнурки.

Я пошел на разминочную зону. Иней под кедами хрустнул в первый раз, тихо, сухо, как промокшая газета.

У дальней трибуны иней лежал тонкой белой коркой, настоящий, не воображаемый, как вчера на диване. Воздух стоял холодный, без ветра, с запахом мокрой травы и далекого заводского дыма от трубы маслозавода, низко тянущегося через парк седоватым столбом.

Я начал с шеи. Наклоны вперед, назад, повороты в стороны, медленно, на счет восемь, без рывков.

Шейные позвонки слегка захрустели, как у любого подростка, не привыкшего к утренней разминке без душа и горячего завтрака. Дальше плечи, круговые движения, пять вперед, пять назад, потом перекрестные махи.

Ребра при широком махе тянули справа, я сократил амплитуду на четверть. Бок отозвался на тройку, как и весь день, ровно, без всплесков.

Дальше поясница. Наклоны вперед с прямыми ногами, пальцы достали до середины голени. Не до пола, за лето в этом теле я расшевелил только верх связок, низ остался деревянным, требовал недель растяжки.

Таз, круговые движения, по пять в каждую сторону. Для ног выпады назад, поочередно, пятка на земле, передняя в полусогнутом, сорок секунд каждое.

Потом голеностоп. Подъем на носки, вниз и так тридцать раз.

Круговые вращения стопой, двадцать в каждую сторону и разогрев колен, неглубокие приседания, на четверть, двадцать раз. Колени слабые, в этом теле они будут проблемой еще долго, их надо беречь.

Стандартная схема. Двенадцать минут от первого движения до последнего, я знал ее наизусть, в прошлый жизни Сазонов отщелкивал секундомером на каждом блоке. На стадионе у меня секундомера не было, поэтому я считал по дыханию.

Закончил суставную, перешел на трусцу. По траве, не по дорожке, на дорожку до старта выходить нельзя, как велела секретарша.

Обежал поле по периметру, медленно, в полтемпа, короткими цокающими шажками, на сто двадцать ударов, не выше. Бок при каждом приземлении правой ноги коротко отзывался.

Не острой болью, не той, что выбивает из ритма, а той, что сидит и напоминает, я тут, я никуда не делась, не забывай про меня. Я так и делал.

Один круг, затем второй. Дыхание короткое, через нос, на четыре шага.

Ноги пошли мягче, мышцы прогрелись изнутри, кровь пошла к икрам, к стопам. Пот выступил на висках, не сильно, едва заметным блеском.

На дальней дуге, проходя мимо северной трибуны, я их и увидел.

Сердобские. Трое, в одинаковых хэбэшных куртках с белой надписью «ДЮСШ» на груди крупные печатные буквы, нашитые ровно, профессионально, по заводскому шаблону. Под куртками синие трико с лампасами, кеды у двоих новые, белые с тремя полосами «адидасовкого» типа, у третьего простые «два мяча», как у меня, но без потертостей.

Они расположились на ровном пятачке травы у бровки, метрах в десяти от меня. Я сбросил темп до полу-трусцы, прошел мимо, не поворачивая головы. Краем глаза рассмотрел их.

Двое обычные ребята. Один длинноногий, худой, с острым кадыком, лет шестнадцати, он делал выпады с пружинкой. Второй пониже, крепкий, конопатый, тянул бицепс бедра, подняв пятку на лавку. Рабочие лошадки, школа, тренировки три раза в неделю, областной уровень это край для них.

А третий стоял отдельно. В стороне от первых двух, спиной к ним, и тянул икроножные у столба громкоговорителя.

Высокий, под метр восемьдесят, плечи широкие, шея короткая, мощная, с ярко обозначенной трапецией под воротом куртки. Грудная клетка глубокая, у плеч рельефные дельты, заметные даже под хэбэшкой.

Бедра не худые и не тяжелые, литые, с длинной мышцей, выходящей через колено. Стопа маленькая для его роста, аккуратная, узкая, типичная стопа бегуна на средние дистанции.

Лицо по-настоящему красивое, без преувеличений. Прямой нос, ровные скулы, светлые волосы, подстриженные коротким ежиком сзади и оставленные чуть длиннее на макушке, по моде того года.

Подбородок волевой, с ямочкой посередине. Глаза светло-голубые, цвета небеленого льна. Кожа чистая, без подростковых прыщей, у такого же шестнадцатилетнего деревенского пацана была бы россыпь по лбу и подбородку, а у этого она гладкая, ухоженная, наверное драит мылом «Земляничное» по утрам и вечерам круглый год.

Кравцов. Я понял, не спрашивая. По осанке. По взгляду, которым он окинул дальнюю трибуну, не видя ни старуху с вязанием, ни меня, никого,

Только пустое пространство, в котором ему приходится сейчас разминаться, потому что таково положение. Так смотрит человек, привыкший быть лучшим в любой компании.

Личный рекорд на тысячу метров, три пятьдесят две, говорил Степаныч в августе. Зубов его и тренирует.

Я обогнул их по дуге пошире, не желая мешать, и свернул на свой пятачок, метрах в двадцати, у южной трибуны. Поставил папку у бортика, накрыл сложенным пиджаком. Начал разминать стопы, перекаты с пятки на носок, перекрестные шаги, легкие выпрыгивания с двух ног.

Первое ускорение на сорок метров вдоль бровки, не на дорожке, по примятой траве. С места, в три четверти силы.

Стартовал плавно, без рывка, сейчас э рваный старт, на холоде, мог сорвать спину. Первые десять метров набирал, дальше держал.

На двадцатом метре бок отозвался тупо, на четверку. Я выдохнул короче и прижал диафрагму. Бок осел до тройки. Закончил, перешел на шаг и вернулся.

Передохнул минуту. Дыхание ровное, не загнанное, для двух километров соревновательных это хороший знак, организм отзывался прилично.

В этот момент Кравцов закончил растяжку у столба, выпрямился и повернулся к своим. Что-то сказал, не очень громко, но и не тихо, ровно настолько, чтобы слышали все, кто разминался в радиусе тридцати метров.

Голос у него оказался под стать внешности, низковатый для подростка, четкий, с ленивыми интонациями городского, давно усвоившего, что говорить надо не торопясь, и тогда тебя дослушивают.

– Деревенские-то вообще зачем сюда приезжают? Я не понимаю, мужики. У них там трудодней нет, что ли? Сено бы метали, а не от Зубова отдышаться приехали.

Длинноногий хмыкнул. Конопатый прыснул, не открывая рта, через нос.

Я не повернул головы. Продолжил перекаты с пятки на носок, медленно, сосредоточенно, на дыхании. На «деревенские» бок отозвался коротко, как на легкое касание, но это не от слова, а от того, что я в это время поставил ногу не так. Поправил постановку.

Кравцов это заметил. Заметил, что я не повернулся. Не возразил и не покраснел.

Не сделал вообще ничего, просто продолжил разминаться. Это, видимо, было не то, что он ожидал.

Большинство, должно быть, в таких случаях вскидывалось, кто-то огрызался, кто-то буркал в ответ, а кто-то сжимал кулаки. Я просто перекатывался с пятки на носок. Это для него было новой переменной.

Кравцов добавил, чуть громче, специально для длинноногого, но так, чтобы слышалось и мне:

– Ты понял, Сашка, в чем фокус? Они приезжают, чтобы потом в Громовке всю зиму рассказывать: «А я в Сердобске на районе бегал». Вот и весь спорт. Главное показаться здесь. Пробежишь, не пробежишь никто не спросит. Зато вернешься героем.

Сашка-длинноногий заржал. Конопатый снова хмыкнул. Кравцов слегка улыбнулся, обнажив белые ровные зубы.