Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 49 страниц)

Он начертил еще уровень.

– Молодежная сборная СССР. Туда берут по результатам союзного первенства юниоров. Это уже система подготовки национального уровня, централизованные сборы, международные юниорские старты, спарринг с основной сборной. Если ты весной семьдесят пятого хорошо пройдешь первенство Союза юниоров, к осени семьдесят пятого ты можешь оказаться в молодежной сборной. Там уже начнутся международные юниорские турниры, выполнение мастера спорта международного класса, если повезет с результатом на международном старте.

Четвертая, верхняя ступень. Он отметил ее последней, твердо.

– И главная сборная СССР по современному пятиборью. Олимпийская команда на Монреаль это три человека в личном зачете плюс командный. За эти три места к семьдесят шестому году будут биться лучшие пятиборцы страны, взрослые, опытные, с международным стажем, Леднев, Онищенко, те, кого ты видел по телевизору в Мюнхене. – Никитин посмотрел на меня поверх очков. – Тебе к Монреалю будет всего девятнадцать. Это очень мало для главной сборной. Девятнадцатилетних на Олимпиаду в пятиборье берут редко, почти не трогают, там нужен опыт международных стартов, которого у тебя за два года физически не накопится столько, сколько у взрослых. Я тебе честно говорю, вероятность попасть в олимпийскую тройку на Монреаль у тебя небольшая. Реальнее закрепиться в молодежной сборной, набрать международный стаж и метить на следующие Игры, в восьмидесятом, в Москве, когда тебе будет двадцать три. Это твой настоящий олимпийский возраст.

Он положил карандаш.

– Но. – Никитин сказал это отдельно, после паузы. – Дорога к восьмидесятому году проходит через Монреаль семьдесят шестого. Если к семьдесят шестому ты будешь в молодежной сборной, наберешь международный стаж, покажешь результат, тебя могут взять на Монреаль запасным или вторым‑третьим номером, если кто из взрослых сойдет с дистанции, заболеет или провалит отбор. Запасной на Олимпиаде в девятнадцать лет это не медаль, но это олимпийский опыт, который к восьмидесятому году сделает тебя основным претендентом. Поэтому идем так, будто метим на Монреаль всерьез. Метим на Монреаль, попадаем хотя бы запасным.

Я смотрел на лист со ступенями.

– С чего начинаем? – спросил я.

– С мастера. – Никитин подвинул лист ко мне. – Ближайшая ступень февраль в Горьком. Ты взял там бронзу, провалив шпагу. Теперь шпага стала твоим главным оружием, остальное на уровне. В феврале ты едешь в Горький не за бронзой. Ты едешь за золотом и за мастером спорта. Возьмешь золото на РСФСР, выполнишь мастера и попадешь в сборную России на первенство Союза. Это первая ступень, и она состоится через четыре месяца.

Он помолчал, посмотрел в окно тренерской, на октябрьский двор с облетающими тополями.

– Там будет снова Голубев. И Терентьев. Голубев тебя обошел в беге на семнадцать секунд, это дома, взял второе место. Терентьев взял золото ровным ходом. В этом году ты идешь к ним другим, с поставленной шпагой, которой у тебя тогда не было. Посмотрим, как они тебя встретят.

Я забрал лист со ступенями и вложил в тетрадь между страницей с горьковской бронзой и чистыми страницами нового сезона.

– Запиши лестницу в тетрадь своими словами, – сказал Никитин. – Чтоб держал перед глазами каждый день. Не для меня. Для себя.

Вечером в общежитии, на Кирова, я открыл тетрадь на чистой странице. Архипов как всегда читал за своим столом.

Он теперь готовился к первому взрослому разряду по плаванию, у Бородина, и щелкал по вечерам уже не моим стрелковым тренажером, а считал время по секундомеру, отслеживая интервалы.

Я посидел над тетрадью, посмотрел на свои показатели и задержался на беге. В голову пришла мысль. А почему это я смирился с тем, что я здесь самый худший?

* * *

Задачу на бег Никитин поставил в позже, оказывается он уже думал об этом в больнице и тоже решил что для меня это недопустимо. Особенно если мы хотим пробиться на Олимпиаду.

– Из пяти дисциплин бег у тебя слабейший, – сказал он, разглядывая мою тетрадь с цифрами за два сезона. – Стрельба и конкур сильные. Плавание выше среднего. Фехтование за лето ты вытащил из глубокой задницы. А бег как стоял на одном месте, так и стоит. Полтора километра за четыре сорок четыре секунды. И еще у тебя нет финиша. В Горьком Голубев обошел тебя на семнадцать секунд именно финишным рывком. У тебя ровный накат, а взрывного финиша нет. На любом старте, где соперник равен тебе по сумме, он добьет тебя в беге на последних трехстах метрах.

– Знаю.

– Бег у нас ведет Воеводин. Михаил Ефимович тренер старой школы, добросовестный, гоняет вас по проверенной методике. Длинные кроссы для базы, интервалы для скорости. Это правильно, это работает для большинства. Но тебя это за два года не сдвинуло с места. Значит, для тебя одной проверенной методики мало. Думай, что можно добавить.

Это он сказал без нажима, но я понял, что тренер открывает мне дверь, впервые прямо предлагает внести в подготовку свои наработки. За два года он привык, что я использую приемы и методы, которых в районе и на области никто не знает.

Он не спрашивал, откуда я это знаю, как мы и договаривались. Он просто перестал этому удивляться и начал этим пользоваться.

В чужую беговую дисциплину я до сих пор не лез. Бег вели Крюков в Сердобске, потом Воеводин в Пензе, по своей стандартной схеме. Встревать в работу тренера как бы не мое дело спортсмен исполняет программу, а не учит тренера. Но теперь Никитин дал задачу прямо, и я призадумался.

Решал неделю. Не над тем, что добавить, это я знал.

Ломал голову над тем, как подать, чтобы не вызвать недоверия у Воеводина или лишних вопросов у Никитина.

В следующую среду я пришел к Никитину с тетрадью, в которой расписал предложения по бегу. Четыре пункта.

– Первое, – начал я. – Ударный метод. Прыжковые упражнения с приземлениями в глубину. Спрыгиваешь с тумбы заданной высоты и в момент приземления сразу выпрыгиваешь вверх или вперед, без паузы. Мышца получает ударную растягивающую нагрузку и отвечает мощным сокращением. Это ставит взрывную силу ног и беговую экономичность, то, чего у меня нет для финиша.

Никитин слушал, не перебивая.

– Откуда ты это взял?

– Из работ Верхошанского, – ответил я. – Юрий Витальевич Верхошанский, его метод. Он это разработал уже давно, его статьи выходили в спортивных сборниках в шестидесятых. В областной библиотеке, в закрытом фонде отдела спорта, должны быть обязательно.

Я не врал. Верхошанский реальный человек, советский ученый и ударный метод он действительно разработал и опубликовал в шестидесятые годы в СССР. Метод существовал в стране, описан в научных сборниках.

Только до районных и областных тренеров вроде Воеводина он еще не дошел, те работали по проверенному способу, кроссам и интервалам, как работали с пятидесятых. Я брал реальную советскую методику, опередившую жизнь на пятнадцать лет и выдавал ее за вычитанное в библиотеке.

Никитин, заведующий читальным залом отдела спорта по совместительству, мог проверить мои слова. Если бы так и сделал, то нашел бы Верхошанского на полке и не усомнился бы.

– Дальше что там, – сказал он.

– Второе. Силовая работа для ног. Приседания со штангой, не на массу, на мощность, средний вес, взрывное выпрыгивание из приседа. Бегунам силовую обычно не дают, боятся, что мышца забьется, станет тяжелой и закрепощенной. Но если работать не на объем мышцы, а на мощность и быстроту, то силовая улучшает беговую экономичность, бегун на том же усилии бежит быстрее. У меня есть силовая база от мастерских и шпаги, ее надо перевести в беговую мощность.

– Воеводин силовую бегунам не даст, – заметил Никитин. – Он из тех, кто считает, что бегуну вредна штанга.

– Знаю. Поэтому силовую надо вынести отдельно, не в его беговые тренировки. Под зал и отдельного человека.

– Я подумаю, давай дальше.

– Третье. Темповый бег на пороге. Не длинный медленный кросс и не короткие быстрые интервалы, а средняя дистанция в постоянном высоком темпе, на той грани, где мышцы начинают закисляться, но еще терпят напряжение. Бежишь, скажем, три километра на пульсе сто семьдесят, на той скорости, которую можешь держать на грани закисления минут двадцать. Это поднимает порог, ту скорость, на которой ты бежишь без накопления усталости. Поднимешь порог, будешь дольше бежать быстро, не разваливаясь. Это и даст мне возможность держать высокий темп всю дистанцию, а не только ровный накат.

– А пульс на бегу как мерить? Часы на руке ведь его не покажут.

Эх видел бы ты часы двадцать первого века, они и не такое показывают.

– Можно измерять на остановках. Пробежал отрезок, сразу встал, пальцы на сонную, шесть секунд по часам, умножил на десять. Я и так мерю пульс по утрам, рука уже привыкла считать. На тренировке буду мерить после каждого отрезка.

– Хорошо. Что там еще?

– И конечно же техника. У меня шаг неэкономичный, я выбрасываю стопу вперед, приземляюсь на пятку перед центром тяжести, и каждым шагом гашу собственную скорость, как будто притормаживаю. Если ставить стопу под себя, под центр тяжести, и чаще, то частота шагов выше, около ста восьмидесяти в минуту, бег станет экономичнее. Меньше торможения, потерь на каждом шаге, та же скорость на меньшем усилии.

Никитин дослушал. Помолчал, глядя в мою тетрадь с четырьмя пунктами.

– Верхошанского я проверю по фонду, – сказал он наконец. – Остальное – силовая, темповый бег, техника это тоже откуда‑то вычитано или твои собственные идеи. Я тебя про это не спрашиваю, как и мы договорились. – Он постучал карандашом по тетради. – Но вот что важно. Воеводин хороший тренер. Если я велю ему изменить методику, он обидится и правильно сделает. Поэтому мы поступим вот так. Беговые тренировки на стадионе остаются за Воеводиным, по его плану кроссы и интервалы. Это база, она нам нужна, не трогаем. А ударный метод, силовую и темповый бег я вынесу в отдельный блок, под себя, объясню Воеводину, что это экспериментальная добавка под мой контроль, под твою особенность. Технику тоже поставим отдельно. Если за три месяца, к Горькому, твой бег сдвинется с места, Воеводин сам увидит результаты и примет их. Если нет – вернемся к чистой его методике, без обид. Согласен?

– Хорошо.

– Тогда расписываем блок и приступаем к экспериментам.

Глава 23Ударный метод

Ударный метод мы начали осваивать в ноябре, в спортзале ДЮСШ, на матах.

Никитин раздобыл тумбы разной высоты: сорок, шестьдесят и восемьдесят сантиметров. Начали с малой высоты.

Я вставал на тумбу сорока сантиметров, спрыгивал на мат двумя ногами и в момент касания, не задерживаясь ни на долю секунды, выпрыгивал вверх как можно резче. Спрыгнул, отскочил. Спрыгнул, отскочил.

По десять раз в подходе, по три‑четыре подхода, через день, не каждый день, ведь ударная нагрузка тяжелая для связок. Верхошанский в своих работах предупреждал, что чаще трех раз в неделю ее давать нельзя, особенно растущему организму.

Первые две недели мышцы и связки отзывались тупой болью, голеностоп, колени, ахилл. Незнакомая нагрузка, резкая, ударная, не такая плавная, как от бега.

Я не гнал скорость, шел по нарастающей, как и предписывал метод. Сперва малая высота тумбы, малый объем, потом постепенно выше и больше. К декабрю перешел на тумбу высотой шестьдесят сантиметров, к январю на восемьдесят, с приземлением и мгновенным выпрыгиванием вперед, в длину, имитируя беговое отталкивание.

Силовую мы делали в зале тяжелой атлетики при стадионе «Локомотив», два раза в неделю, под руководством отдельного человека, штангиста‑разрядника, которого Никитин попросил приглядывать за техникой подъема. Не на массу, а на мощность.

Приседания со средним весом, в половину моего предельного, но с взрывным выпрыгиванием из нижней точки. Запрыгивания на высокую тумбу со штангой на плечах.

Выпады с весом. Все на быстроту движения, не на медленный жим до отказа. Мышца училась включаться резко и мощно, то, что нужно для финишного рывка и для отталкивания в каждом шаге.

Воеводин, узнав про силовую подготовку, поначалу хмурился. Подошел ко мне на стадионе после кросса, в своей шубе и ушанке.

– Мне Никитин сказал, тебя в качалку водят. Со штангой приседать.

– Есть такое, Михаил Ефимович.

– Бегуну штанга лишний груз. Забьешь ноги, станут как колоды, скорость потеряешь. Я тридцать лет бегунов готовлю, ни один со штангой не приседал.

– Никитин под свой контроль взял, экспериментально. Если не пойдет, вернемся к вашему методу.

– Ну‑ну. – Воеводин не поверил, но спорить с Никитиным не стал. – Посмотрим к зиме, какие у тебя ноги будут.

Темповый бег вставили в недельный план отдельной тренировкой, в манеже зимой, когда стадион встал под снег. Не длинный кросс Воеводина и не его короткие резкие интервалы, а средняя дистанция в постоянном высоком темпе на грани закисления.

Я бежал три километра по манежному кругу в темпе, который мог держать на пределе минут пятнадцать‑двадцать. После каждого километра останавливался на десять секунд, мерил пульс пальцами на сонной артерии по часам, шесть секунд, умножить на десять.

Держал пульс в районе ста семидесяти, той самой пороговой зоны. Никитин стоял с секундомером, записывал время километра и пульс, который я называл вслух.

Эти остановки поначалу удивляли всех в манеже, бегуны так не делали, бежали как придется. Но Никитин сразу понял их смысл, это ведь измеряемая нагрузка вместо нагрузки на глаз.

Надо не бежать быстро, а бежать на пульсе сто семьдесят, точно, по числу, под контролем. Это тот же контроль, который Никитин любил во всем, он на разборах требовал цифры, а не ощущения. Тренировка по пульсу легла в его систему как родная.

Технику ставили медленнее всего, переучивать вбитый годами шаг тяжелее, чем учить новый. Я работал над постановкой стопы под центр тяжести, не выбросом вперед на пятку.

Еще трудился над частотой шага, учился бежать чаще, около ста восьмидесяти шагов в минуту, короче и быстрее, а не реже и размашистее. Никитин для счета частоты приспособил метроном, обычный музыкальный метроном, который выпросил в музыкальной школе по соседству.

Ставил его на сто восемьдесят ударов и заставлял меня бежать по манежу в такт щелчкам, попадая шагом в удар. Первые тренировки я постоянно сбивался, шаг не ложился в темп метронома, был реже.

Через месяц стал попадать, частота выросла, шаг укоротился и участился, торможение на каждом шаге ушло.

К концу декабря пошли первые сдвиги.

Не резко, бег ведь не фехтование, в нем нет внезапных скачков, тело перестраивается медленно, неделя за неделей. Но цифры в тетради поползли в нужную сторону.

Полтора километра, стоявшие два года на отметке четыре сорок четыре, к концу декабря я пробежал на контрольной за четыре тридцать девять. Через месяц, в конце января за четыре тридцать пять.

И главное появился финиш. На контрольном забеге в конце января Никитин поставил мне соревнование.

Пустил бежать полтора километра против Дягилева, того самого, что ездил с нами в Горький и бегал заметно сильнее меня. Год назад Дягилев обошел бы меня на финише без вопросов.

Теперь, на последних трехстах метрах, когда Дягилев пошел в свой финишный рывок, я ответил тем же. Не ровным накатом, как раньше, а взрывным выходом, тем самым, что наработал ударным методом и силовой. Догнал его и обошел на последних метрах.

Воеводин стоял на финише с секундомером. Когда я пересек линию первым, он опустил секундомер, посмотрел на цифры, потом на меня и снова на цифры.

– Четыре тридцать пять, – сказал он. – И Дягилева достал на финише. Дягилев у меня полтора километра за четыре тридцать бегает, призер области. А ты его на финише смог взять.

– Так уж получилось, Михаил Ефимович. – тяжело дыша, ответил я.

Воеводин помолчал и пожевал губами под седыми усами.

– Силовая, говоришь. Прыжки эти с тумбы… – Он покачал головой. – Тридцать лет бегунов гоняю по‑старому. А тут пацан со штангой и с прыжками за три месяца финиш себе поставил, какого у него отродясь не было. – Он сунул секундомер в карман. – Ладно, признаю. Расскажешь мне потом про этот ударный метод толком. Может, и других так попробую учить.

– А что тут рассказывать? Это Верхошанского метод, Михаил Ефимович. В сборниках есть, в областной библиотеке.

– Верхошанского. – Воеводин кивнул, запоминая фамилию. – Надо же. А я и не слыхал.

К началу февраля, перед самым выездом в Горький, бег вышел у меня из положения слабейшего вида. Он еще не стал сильнейшим, стрельба, конкур и фехтование оставались впереди него, но перестал быть ямой, в которую соперники сливали меня на финише.

Четыре тридцать три на полтора километра, с финишным рывком, который теперь у меня появился. Голубев на прошлом первенстве обошел меня в беге на семнадцать секунд. С таким бегом, как сейчас, он бы у меня столько уже не взял.

Никитин во время последнего разбора перед Горьким свел цифры по всем пяти видам и посмотрел общую картину.

– Шпага твое сильное оружие. Бег вышел из слабых сторон, теперь ты вооружен финишем. Стрельба, конкур, плавание под контролем. – Он закрыл тетрадь. – Год назад ты ехал в Горький с плохим фехтованием шпагой и с провисающим бегом. Сейчас едешь без этих слабостей. Пять ровных дисциплин, две из них стрельба и конкур, на голову выше многих. Это другой Громов, уже не прошлогодний бронзовый. – Он посмотрел на меня поверх очков. – В Горьком мы будем охотиться за золотом и за мастером. Голубев и Терентьев тебя таким еще не видели.

За окном тренерской стоял конец зимы, рано темнело. Никитин неторопливо сматывал левой рукой провод секундомера. До Горького оставалось две недели.

Но у меня оставалось еще кое‑что, надо добить.

Пистолет я вел у Харченко с осени, параллельно с винтовкой, и давалось это тяжело.

На юниорских стартах иы стреляли из винтовки, лежа, с упора, по неподвижной мишени. Тут я держал свои сорок семь‑сорок восемь без труда, винтовка давно шла в руку.

Но взрослая программа, союзная и олимпийская, уже давно держалась на пистолете. малокалиберный Марголина, дистанция двадцать пять метров, стойка стоя на одной вытянутой руке.

Мишень поворачивается лицом на три секунды, уходит боком на семь, двадцать выстрелов в четырех сериях. На каждый выстрел дается те самые три секунды появления и ни мгновением больше.

Винтовочная неторопливая работа с упора, с долгой задержкой дыхания и поиском центра, тут не годилась совсем. Три секунды не ждут.

Первое время, еще осенью, я выбивал из пистолета двадцать‑тридцать очков за серию из пятидесяти, позорный для меня уровень, на котором я не стрелял с прошлой жизни. Винтовочная школа мешала, я ловил центр и держал, как привык, а мишень уходила раньше, чем я успевал дожать спуск.

Харченко вбивал в меня другой принцип, пистолетный, скоростной. Не ловить центр и терять время, а проводить стволом через мишень и спускать крючок в момент прохождения.

В общежитии я работал с самодельным деревянным тренажером, черный квадрат на пружинной задвижке, который Харченко смастерил мне заранее. Каждый вечер по сотне подъемов руки к повороту квадрата, под щелчок задвижки, который мне отбивал Архипов, читая свой учебник по плаванию.

К зиме, через год работы, пистолет вышел с провального уровня на средний. Я уже делал пятьдесят‑шестьдесят очков за серию вместо двадцати.

Это уже второй разряд по пистолету, не позорный уровень новичка, но все равно недостаточно. К взрослому зачету, тем более к союзному уровню, этого не хватало.

И вот зимой, готовясь к Горькому, я добавил в пистолет то же, что и в бег. Методы, опередившие свое время, поданные Харченко как где‑то вычитанные и опробованные.

Я начал с холостого тренажа в объеме, какого в советской пистолетной школе тех лет еще не давали. Тренеры считали, что настрел решает. Мол чем больше боевых патронов, тем лучше стрелок.

Я оспорил эту аксиому, основной объем работы перенес на холостые без патронов, на подъем руки и обработку спуска, а боевой настрел оставил как проверку. На каждый боевой выстрел десять холостых подъемов, отработка движения и спуска без выстрела.

Это чтобы поставить движение чисто, не отвлекаясь на отдачу и на результат пробоины. Харченко поначалу хмыкнул, настрел‑то где? но согласился попробовать, когда я объяснил.

Рука запоминает движение одинаково, что с выстрелом, что без. А так можно сделать в десять раз больше повторов за то же время, не дергая крючок на ожидании выстрела.

Во‑вторых работа с дыханием и пульсом под скоростной выстрел. На винтовке я стрелял в паузе между ударами сердца, на долгой задержке, тут это не годилось.

Три секунды мало для долгой задержки. Я перестроил дыхание под скоростной режим.

Ствол поднимается на полувыдохе. Короткая задержка ровно на те три секунды поворота мишени.

Спуск на проходе через центр, до того как сердце ударит и качнет мушку. Не подгонять выстрел под удар сердца, а уложиться в межударный промежуток. В доли секунды.

Это требовало знать свой пульс на огневом рубеже. Поэтому я знал его. Мерил пальцами, как привык.

Затем постановка хвата и изготовка оружия под мою короткую руку. Казенный Марголина подогнан под чужую кисть.

Под более длинную и широкую ладонь, рукоять не совпадала с моими пальцами. Харченко по моей просьбе, тут он удивился, откуда я знаю про такое, нарастил рукоять самодельной деревянной накладкой.

Подогнал ортопедически под мою кисть, чтобы ствол сам ложился в линию руки, без доворота кистью. Подгонка рукояти под конкретную ладонь известна в стрелковом спорте.

Но тонкую ортопедическую подгонку с упором под основание большого пальца на районном уровне не делали. Харченко конструировал такое впервые по моим указаниям.

Ворчал, что я ему голову морочу. Но потом, увидев, как ровно встал ствол, замолчал.

Затем идеомоторная тренировка. Перед каждой серией я закрывал глаза и прокручивал в голове весь выстрел целиком.

Поворот мишени, подъем руки, проход ствола через центр, спуск и попадание в десятку. Мысленный прогон движения перед реальным.

В спортивной психологии это назовут идеомоторикой и поставят на поток много позже. Тогда о таком на районном стрельбище никто не слыхал.

Я подал это Харченко как психологический настрой. Он не возражал.

Стрелки народ суеверный, у каждого свой ритуал перед серией. Моя мысленная работа выглядела как ритуал.

К февралю пистолет пошел вверх заметно. Не до винтовочного уровня, пистолет вообще требует больше лет подготовки, чем винтовка.

Но с пятидесяти‑шестидесяти очков за серию я поднялся к ста двадцати‑ста сорока из двухсот за полную программу из двадцати выстрелов. Это уже уверенный первый разряд по пистолету, на подходе к мастерскому.

Харченко в последнюю пятницу перед Горьким посмотрел мою программу, записал результаты в журнал и сказал, протирая очки:

– На юниорском в Горьком у тебя еще будет винтовка, пистолет там пока не нужен. Но я тебе скажу так. – Он надел очки. – К взрослому зачету, к Союзу, к твоему Монреалю, который Никитин тебе напел, стрелять будешь из этого. – Он кивнул на Марголина. – Вот к тому времени у тебя пистолет должен стоять как влитой. Год назад ты из него двадцать очков щелкал. Сейчас сто сорок делаешь. Еще год в том же темпе, и будет двести. Откуда ты эти свои штуки берешь, я не спрашиваю. Никитин предупредил, что ты такой особенный. Но штуки эти рабочие. Я их себе записал, у других учеников попробую.

– Так и надо, Никита Сергеевич. Они хорошо работают.

– Посмотрим. – Он закрыл журнал. – Иди. В Горьком добивай винтовкой, пистолет к лету поставим окончательно.

В Горький мы выехали поездом, в ночь, как и год назад, тем же маршрутом, ночным плацкартом.

Только команда была уже не та и сам я другой.

Никитин в этот раз ехал сам, сердце у него позволяло, доктор разрешил.

Пропустить первенство, на которое он готовил ученика весь сезон, он не мог. Сидел в плацкарте на нижней полке у прохода, с папкой документов на коленях и термосом чая в клетчатом чехле.

Лев Борисович тоже поехал. Команда Пензенской области по пятиборью среди юниоров, нас четверо, я первым номером посева, а не последним, как год назад.

За окном тянулась та же зимняя темнота, поля под снегом и огни станций – Никольск, Лунино и другие. Проводница разносила белье в синей обертке, Никитин расплатился за него из командировочных.

Крепкий чай из вагонного титана, с привкусом металла. Никитин достал из сумки домашнее, мать напекла ему в дорогу пирожков с капустой, он разделил на команду.

– Год назад ты ехал сюда первый раз, без меня, – сказал он негромко, когда младшие в команде уснули на верхних полках. – Вернулся с бронзой и с намерением отыграться. Этот год мы с тобой готовились. Теперь едешь со мной, подготовленный еще лучше. Едешь за золотом.

– Голубев и Терентьев тоже там будут?

– Будут. Я узнавал через оргкомитет, заявки поданы. Голубев как обычно дома, в Горьком, опять при своих болельщиках. Терентьев приедет из Москвы, он по‑прежнему фаворит. – Никитин отпил чая. – Но год назад они тебя видели другим, с проваленным фехтованием. Таким, как сейчас, не видели. Это твой козырь, они не готовы к тому что у тебя так быстро выросли результаты. Ты приедешь другой.

– Шпага у них тоже за год наверняка выросла.

– Конечно. Голубев шпажист, он на ней всегда силен, у него свой прогресс. Терентьев тоже подтянулся. Не думай, что они стояли на месте, пока ты работал. Но у тебя рост по двум видам сразу, шпага и бег с финишем. Это два вида, в которых ты прибавил больше, чем они. Вот этим и возьмешь их, если сможешь. – Он помолчал. – Я тебе не гарантирую золото. Но гарантирую, что ты будешь биться за него на равных, а не за бронзу, как год назад. Остальное выясним уже там.

Прибыли в Горький утром. Тот же вокзал с башней и шпилем, северный мороз, крепче пензенского, с ветром с Волги.

Автобус оргкомитета отвез нас через весь город на Автозавод, в спорткомплекс «Торпедо». Знакомая гостиница при комплексе, столовая по талонам и мандатная комиссия в фойе.

На комиссии Никитин подал нашу папку. Дошли до меня, председатель глянул в журнал, потом на меня:

– Громов, Пензенская область. Прошлогодний бронзовый призер. – Он сделал пометку. – Стартовый номер семь.

Седьмой номер по высокому посеву, для тех, кого сеют вверху по прошлогоднему результату. Бронзового призера сеяли высоко.

Проверку оружия я прошел у того же стола с оружейным мастером. Подобрал шпагу из казенного фонда, теперь я знал, какую брать.

Перебрал четыре, выбрал по балансу, с центром тяжести ближе к гарде, проверил усилие нажимной головки и электроконтакт. Мастер поставил клеймо и закрепил за номером семь.

Голубева я увидел в фехтовальном зале вечером, на разминке. В зеленой форме «Локомотива», со шпагой, отрабатывал у дальней дорожки.

Он увидел меня через зал и кивнул. Я кивнул в ответ. Рядом с ним стоял Терентьев, в форме ЦСКА, светловолосый, уверенный, прошлогодний чемпион. Тоже посмотрел в мою сторону, как смотрят на знакомого соперника.

Никитин перед отбоем зашел в номер, проверил, все ли на месте к утру.

– Подъем в семь. Завтрак в полвосьмого. В девять в зал, разминка со Львом Борисовичем по шпаге. Открытие в десять, фехтование сразу после начала. – Он остановился в дверях. – Спи.

Он погасил свет и вышел. Я долго лежал в темноте прежде чем заснуть.

Глава 24Клинки

Открытие первенства РСФСР среди юниоров прошло коротко и по протоколу.

Сорок шесть участников со всей России выстроились по командам на дорожках фехтовального зала «Торпедо», те же дорожки, на которых в прошлом году я принимал мою бронзу. Вынос флага, речи, гимн из репродукторов под потолком.

Я стоял в шеренге пензенской команды, под седьмым номером посева и оглядывал зал, который год назад стал для меня местом поражения.

Двенадцать дорожек вдоль стен, на каждой провод‑катушка электрофиксатора, аппараты с красной и зеленой лампочками, судьи в белых рубашках с нарукавными повязками. Под потолком гудели лампы дневного света.

Запах разогретой канифоли с подошв, металла, пота, въевшегося в маски и нагрудники. Знакомый до мелочей запах любого фехтовального зала страны.

После открытия прошла жеребьевка. Сорок шесть участников разбили на восемь групп, круговой турнир внутри группы, схватки до пяти уколов, потом финальная часть на выбывание по числу побед.

Я попал в четвертую группу. Глянул список у стенда, у нас собралось пятеро соперников, из наиболее заметных соперников ленинградец Соловьев, шпажист из «Зенита», по слухам сильный, с довольно высоким рейтингом.

Голубев оказался в первой группе, все‑таки он у себя дома, при своих трибунах. Терентьев в восьмой. С ними я мог пересечься только в финальной части, если пробьюсь дальше и выше.

Лев Борисович за полчаса до боев отвел меня в угол зала, на свободную дорожку, для разминки. Не для постановки приемов, они у меня уже стояли на автомате, долгая работа уже впитала их в мою кровь, а для разогрева кисти и руки, чтобы клинок лег как влитой.

– Запомни только одно на сегодня, – сказал он, проверяя соединение моего провода с катушкой. – Год назад ты тут фехтовал, обороняясь. Закрывался, выживал и считал двойные уколы. Сегодня ты не обороняешься. Сегодня ты ведешь. Шпага у тебя теперь оружие, а не костыль. Иди и бери их.

– За этим я и пришел.

– Только не торопись. Шпага любит терпеливых. Кто рвется, тот ловит укол в руку на подготовке. Ты это знаешь лучше многих. Иди.

Первый же бой группы свел меня с незнакомым свердловчанином, юниором, крепко державшим шпагу, но без выдумки и фантазии. Мы встали на дорожку, подключили катушки и надели маски.

Сетка перед глазами, привычный полумрак под маской, мир сузился до узкой полосы дорожки и фигуры напротив.

– На дорожке готовы? – спросил судья у аппарата. – Бой.

Свердловчанин пошел первым, прямой атакой с шагом, рапирной по духу, прямо в корпус. Год назад я бы встретил его рапирным провалом и поймал на возврате, рискуя двойным уколом в незакрытую руку.

Сейчас я встретил его иначе. На самом начале его выпада, пока он только тянул руку, я уколол его в вооруженную кисть, в ближайшую ко мне цель, и тут же закрыл свою линию гардой, оппозицией, отведя его клинок в сторону. Его острие ушло мимо, моя лампочка зажглась одна.

– Туше Громову. Один‑ноль.

Свердловчанин удивился. Перестроился, пошел осторожнее, короткой атакой.

Я снял его снова, на этот раз батманом, коротким резким ударом по его клинку, выбив острие из линии и тут же переводом в открывшееся плечо. Провел чисто.

– Туше Громову. Два‑ноль.

Так и пошло дальше. Свердловчанина я взял пять‑один, отдав один укол на размене в середине, когда нарочно дал ему достать себя в руку, чтобы проверить его ответ.

Он ответил предсказуемо и остаток боя я добрал на этом знании противника. Он для меня уже не представлял тайны.