Текст книги "Пятиборецю Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 49 страниц)

Я встал на бортик. Бетон холодный, шершавый под босыми ступнями.

Пальцы ног поставил на краю, пятки на весу. Наклон вперед, руки вытянуты к воде, голова между рук, взгляд на дорожку.

Классическая стартовая позиция, отработанная тысячами прыжков в другой жизни, с тумбочек, покрытых нескользящим покрытием, в бассейнах с электронным хронометражем и системой фиксации касания. Здесь только бетонный бортик со старой резинкой и механический секундомер в руке пенсионера.

– На старт, – ровный голос Палыча раскололся на куски от эха кафельных стен. – Внимание. Марш.

Щелчок секундомера. Я прыгнул вперед.

Тело вытянутое стрелой, вошло в воду, руки первыми, затем голова. Вода оказалась холоднее, чем я ожидал.

Не двадцать четыре градуса, как говорил Палыч, а двадцать один-двадцать два. Сегодня субботнее утро, видимо ночью температуру в котельной снижали ради экономии.

После Хопра в сентябре это терпимо, но тело все равно дернулось от неожиданности. Кожа стянулась мурашками, первая секунда ушла на то, чтобы подавить холодовый рефлекс и не вдохнуть.

Скольжение после прыжка, под водой, без гребков, два-три метра на инерции. Потом первый гребок правой рукой.

Вход перед плечом высоким локтем, захват и протяжка. Левая работает зеркально.

Ноги шестиударным, от бедра. Голова в воде, на выдохе поднялись пузыри перед глазами.

Хлорка жгла слизистую. Вода в бассейне не речная, не мягкая хоперская, а жесткая, химическая, с привкусом железа и хлора, от которого саднит нёбо.

Первые десять метров я адаптировался. Тело привыкало к воде, температуре и плотности. Мышцы холодные, не разогретые, гребок шел вяло, без мощности.

Хлорка щипала глаза, плавательных очков нет, здесь их не продают, а если и продают, то в Москве, за семь рублей. Я плыл с открытыми глазами и через мутную желтоватую толщу воды видел голубое дно с трещинами, черную линию разметки.

На пятнадцатом метре тело включилось. Разогрелось и нашло ритм. Гребок длинный, с протяжкой до бедра, пронос низкий и экономичный.

Ротация корпуса тридцать пять градусов в каждую сторону, подключились широчайшие мышцы. Скольжение после каждого гребка на полсекунды невесомости, когда тело летит вперед само, и вода не сопротивляется, а несет.

Дыхание вот оно, знакомое, проклятое. На каждом третьем гребке поворот головы, чтобы вдохнуть. И на вдохе, при расширении грудной клетки, правая плевра шоркала, как наждак.

Не острая боль, тянущая, горячая, зудящая. В я тоже дышал каждый третий гребок, а здесь, в бассейне, после болезни и короткого дыхания, так дышать мало, кислородный голод навалился уже на втором десятке метров.

Переключиться на каждый второй вдох значит дышать чаще, то есть чаще провоцировать плевру, и получить больше боли. Дышать реже значит задыхаться и потерять скорость.

Я выбрал боль.

На каждом втором гребке поворот головы, вдох, шорканье плевры и укол в боку. Поворот обратно, выдох в воду, полукруглые пузыри вокруг. И так далее. Боль пришлось терпеть.

Через двадцать пять метров я достиг стенки. Коснулся рукой скользкого кафеля, с полоской ржавчины у ватерлинии.

Разворот, не спортивный кувырок, а простой, открытый, оттолкнулся ногами от стенки, скользнул вперед и сделал первый гребок. Вторая дистанция.

Вот теперь пошло настоящее соревнование. Первая дистанция разминочная, адреналин старта, инерция прыжка.

А вот на второй реальная работа. Мышцы уже подустали от первого отрезка, дыхание рваное, в горле набилась хлорка, бок жгло с каждым вдохом.

На тридцатом метре меня настиг кашель. Под водой, на выдохе, случился спазм бронхов, рефлекторный, от хлорки и от усталости. Я вытолкнул воздух через нос, резко и сильно, и кашель на время отступил, но легкие заныли, как обожженные.

Тридцать пять метров. Сорок. Руки тяжелые, гребки укоротились. Пронос пришлось делать выше, чем нужно, дельтовидная сдает позиции.

Ноги работали все медленнее, амплитуда меньше. Голова на каждом вдохе поворачивалась с усилием, шея забита. Бок горел ровным пламенем, как горчичник, только изнутри.

Сорок пять метров. Черная линия разметки на дне виднелась подо мной, ровная, уходящая к стенке.

Стенка уже близко, всего пять метров. Гребок, еще гребок. Хлорка уже в глазах, все расплывалось, кафельная стенка превратилась в голубое пятно. Я вытянул руки вперед, пальцы коснулись стенки.

Финиш.

Я ухватился за бортик и поднял голову. Вода стекала с лица, хлорка жгла глаза. Палыч над бортиком предстал передо мной в виде расплывчатого серого силуэта. Он посмотрел на циферблат в руке.

Я вылез из бассейна и встал перед ним. Дышал коротко и часто, по привычке прижимая правый локоть к ребрам. Воздух шел в легкие, а сердце стучало как отбойный молоток.

Палыч взял протокол с бортика, положил на колено и вписал цифру авторучкой.

Норматив ГТО второй ступени по плаванию для юношей пятьдесят метров без учета времени. Надо просто проплыть, зачет или незачет.

Но Палыч судья, и записал время, потому что протокол контрольных испытаний предусматривает графу «результат», и в там должна стоять цифра, а не слово «зачет».

– Сорок шесть четыре, – сказал он.

Сорок шесть целых четыре десятых секунды на пятьдесят метров. Для спортивного разряда это маловато, а для мастера спорта и вовсе смешно.

Но для пятнадцатилетнего мальчика из деревни Громовка, никогда не видевшего бассейна до сегодняшнего утра, с плевритом и температурой тридцать семь и одна десятая достаточно. Более чем достаточно.

Палыч расписался в протоколе, в обоих экземплярах, под каждой строкой, поставил дату и номер судейской книжки. Достал из портфеля круглую, карманную и каучуковую печать, подышал на нее и приложил к бланку. Фиолетовый оттиск «Судья по спорту СССР. Рогачев П. А. Кат. II» лег рядом с подписью, четкий и ровный.

Отделил копию от оригинала. Копию протянул мне. Оригинал убрал в портфель.

– Все пять дисциплин, – сказал он. Голос ровный и деловой, без поздравлений и похвал. Факт, зафиксированный на бумаге. – Оригинал отвезу Ефимову сам, в понедельник. Копия твоя.

Он застегнул портфель и защелкнул замки. Надел пальто, поднял воротник. Взял портфель.

Повернулся к выходу, сделал было два шага и остановился. Не обернулся, стоял ко мне спиной, глядя на стеклянную дверь, за которой виднелся мокрый коридор раздевалки.

– Громов, – сказал он, и голос чуть изменился, стал тише, без казенной интонации и инструкторского ритма. – Я тридцать лет в спорте. Видел самых разных парней. Ты толковый, это видно. Но ты болен, и знаешь это не хуже меня. Я слышу, как ты дышишь. Вижу, что прижимаешь локоть к ребрам. Плеврит не грипп, он не проходит от упрямства.

Капля с потолка упала в бассейн.

– Сначала его надо вылечить. Только потом тренироваться. В этом порядке, а не наоборот. Иначе все, что ты сегодня показал, будет в последний раз.

Он толкнул стеклянную дверь и вышел. Дверь за ним закрылась, ровные, негромкие шаги затихли в коридоре.

Я стоял у бортика бассейна с протоколом в руках. Вода с волос стекала по лицу, шее и груди. Бок привычно ныл.

Позволил себе слегка улыбнуться. Интересно что ты скажешь теперь Ефимов?

Глава 20
Допуск

Автобус из Покровки выехал в шесть тридцать как обычно. Тот же ПАЗ по привычному маршруту, знакомые рабочие со сменными сумками.

Только сезон другой. За окном не туман, а дождь, мелкий и косой, стекающий по стеклу извилистыми дорожками.

Кондукторша другая, молодая, в берете и плаще, с сумкой на ремне. Билет тридцать пять копеек. Сдача с рубля шестьдесят пять, монеты звякнули в ладони, еще теплые от рук девушки кондукторши.

Папку я держал на коленях. Серую, картонную, с завязками, побитую жизнью на углах. Но внутри там все аккуратно подогнано. Все сложено по порядку.

Протокол контрольных испытаний, два экземпляра, оригинал и копия, заполненные печатными буквами, с подписью Рогачева, судьи второй категории, с печатью и датой. Все пять строк заполнены.

Еще там новая справка со школы, переоформленная, с сентябрьской датой, потому что срок старой летней формально истек первого сентября. Борис Михайлович выдал без вопросов, только посмотрел поверх очков и спросил: «Громов, ты хоть на уроки-то ходишь?»

Направление от колхоза «Заря», тоже выдранное зубами, с характеристикой и подписью Рябова, со словами «рекомендуется для участия». Степаныч все-таки смог выбить ее из председателя, бог весть каких усилий ему это стоило.

Медицинский допуск по форме 086, от Анны Ивановны, тоже обновленный, с пометкой «допущен к физкультурным мероприятиям, ограничений нет». Анна Ивановна долго слушала мои легкие стетоскопом, с двух сторон, потом померила давление и осмотрела горло.

Наконец вынесла вердикт: «Хрипов нет, но ты еще кашляешь, Леша. Осторожнее надо». Справку все-таки подписала.

Также в папке квитанция общества «Урожай» об уплате членского взноса в размере тридцать копеек. Сделано в районном совете, маленькая бумажка с фиолетовой печатью и номером, написанным от руки. Тридцать копеек это стоимость литра молока или коробки патронов, для меня цена входа в долгожданное будущее.

Каждый документ добыт с трудом, у разных людей и в разных местах, для этого пришлось интриговать и изворачиваться. Хорошо что для знающих людей советская бюрократия не стена, а лабиринт. Лбом не пробить, но пройти можно, если знать слабые места.

Вскоре мы приехали в Сердобск. Улица Ленина мокрая, в лужах, листья на тротуарах бурые и раскисшие.

Голые деревья с тоской смотрели на скинутую одежду. Я отправился знакомым маршрутом, мимо почты, сберкассы, райкома с мемориальной доской и киоска «Союзпечати» с запотевшей витриной.

Здание спорткомитета в левом крыле райисполкома, вход с торца, по бетонному крылечку. Знакомый коридор, покрытый линолеумом, стены в два цвета, дверь с табличкой.

Стенды на стенах все те же, календарный план остался, только к нему добавился новый листок, пришпиленный кнопкой: «Районные соревнования по многоборью ГТО. 20 сентября 1971 г. Стадион „Труд“. Начало в 8:00. Явка участников к 7:30».

Двадцатое сентября, эта неделя, в субботу. Через пять дней. У меня остался последний шанс запрыгнуть в уходящий вагон.

Дверь инспектора Ефимова вторая слева. Я постучал. Изнутри раздалось «Войдите» тем же негромким голосом, с невыносимой казенной усталостью.

Кабинет все такой же, стол у окна, покрытый сукном, сбоку телефон, на стене портрет Брежнева, перекидной календарь. Стакан с чаем и пепельница.

Ефимов все в том же пиджаке и кажется даже рубашка та же самая. Как будто не двигался с места за время моего последнего визита, сидел за этим столом все эти недели, и ждал когда я приду.

Он поднял глаза. Узнал меня мгновенно, что-то дрогнуло в лице, быстро, почти незаметно.

Не удивление, скорее, та секундная перестройка сознания, которая происходит, когда ожидаешь одно, а видишь другое. Он явно не ожидал, что мальчик из Громовки когда-нибудь вернется.

Пропадет, как пропадают десятки таких, явившихся с папками, и уходящих ни с чем. И больше их не видно.

Но мальчик черт побери вернулся. В третий раз.

– Здравствуйте, Александр Григорьевич.

– Здравствуй, Громов. Садись.

Я послушно сел на стул сбоку от стола. Положил папку на край стола, развязал тесемку.

Достал документы и разложил на зеленом сукне, по порядку, слева направо, как будто выкладывал козыри на карточный стол. Ровно, параллельно краю стола, с одинаковыми промежутками. Привычка инженера из прошлой жизни, аккуратно обращаться с документацией.

Ефимов посмотрел на документы, недоверчиво перевел взгляд на меня. Потом снова на документы.

Сначала взял протокол, как я и ожидал. Прочитал медленно, не веря глазам, водил взглядом по строкам, задерживался на цифрах, на подписи, на номере судейской книжки.

Перевернул, проверил, на обороте чисто. Положил на стол, взял копию, сверил с оригиналом, строка за строкой, как бухгалтер сверяет ведомость.

Справку из школы пробежал глазами, проверил дату и печать. Направление от колхоза прочитал целиком, задержался на подписи Рябова.

Медицинский допуск тоже осмотрел, глянул на формулировки и штамп фельдшерского пункта. Квитанцию «Урожая» глянул мельком и тут же отложил.

Собрал все пять документов в стопку, выровнял края и положил перед собой. Откинулся на жалобно скрипнувшем стуле.

Молча уставился на меня. Глядел долго, полминуты если не больше. Я глядел в ответ.

На лице его было что-то, чего я не видел раньше. Не раздражение или равнодушие, не казенная пустота.

Что-то вроде недоумения, причем такого, для которого в канцелярском лексиконе Ефимова, вероятно, не нашлось нужного слова.

Он видел перед собой подростка, который приходил летом потный и усталый, с вопросами по нормативам ГТО, выписанным из «Советского спорта». Пришедшего с характеристикой от колхоза и получившего отказ.

Худого, бледного, с тенями под глазами и с сухим кашлем, мальчишка его старался подавить, сжимая зубы, думая, что кашель незаметный. А теперь явившегося с папкой полной нужных документов.

Поглядев на меня, Ефимов взял протокол еще раз. Посмотрел на подпись Палыча и бросил обратно на стол.

– Соревнования двадцатого, – сказал он ровным и казенным голосом. Спорить уже не стал. – Стадион «Труд», улица Спортивная, два. Явка к восьми. При себе иметь паспорт или свидетельство о рождении, спортивную форму, сменную обувь. Регистрация в судейской, у главного секретаря.

Он выдвинул ящик стола и достал маленький бланк, на четверть листа, с типографской шапкой. Заполнил от руки мою фамилию, имя и год рождения, указал общество «Урожай» и колхоз «Заря».

Расписался, поставил дату. Шлепнул маленькой прямоугольной печатью «Сердобскрого районного комитета по физкультуре и спорту», оставив в углу бланка фиолетовый и четкий след.

Протянул мне.

– Стартовый номер получишь при регистрации.

Я взял бланк. Тонкий, с чернильной подписью и казенной печатью.

Вот он, долгожданный допуск. Официальный, заверенный, с номером и датой.

– Спасибо, Александр Григорьевич.

Ефимов кивнул. Потом, помолчав и дождавшись, когда я убрал бланк в папку и завязал тесемки, – сказал:

– Палыча давно знаю. Двадцать лет. Он просто так протоколы не подписывает. Это он про тебя оказывается, говорил тогда…

Это не комплимент, напутствие или одобрение. Произнесено тем же ровным голосом, которым в прошлый раз инспектор сказал «таков порядок», разведя руками. Только на этот раз порядок уже устанавливал я по своим правилам.

Я поблагодарил, встал и вышел. Дверь на пружине закрылась за мной мягко, без хлопка.

Глубоко выдохнул, только очутившись в коридоре, стоя на потертом линолеуме у стендов. Календарный план лежа под треснувшим стеклом, молча смотрел как я торжествующе поднял кулак вверх. Я увидел на нем строчку про соревнования двадцатого сентября, ту самую, которую читал летом, водя пальцем по стеклу и оставляя след на пыльной поверхности.

Вышел на крыльцо. Дождь кончился, пока я сидел у Ефимова.

Небо рваное, серое, с голубыми прорехами, в которых проглядывало осеннее, низкое солнце, прохладное, но яркое. Лужи и мокрые листья блестели на тротуаре, как брошенные бриллианты, и весь Сердобск на секунду стал ослепительным, как открытка.

Долго радоваться я не стал. От спорткомитета до улицы Заводской десять минут пешком, через рынок и мимо автостанции.

Адрес я нашел еще на прошлой неделе, в районной газете «Сердобские вести», которую мать приносила из конторы: «ПТУ № 3 г. Сердобска объявляет добор учащихся на 1971/72 учебный год. Специальности слесарь-инструментальщик, токарь, электромонтер. Общежитие, стипендия, трехразовое питание. Обращаться: ул. Заводская, 8. Прием документов до 26 сентября».

Не основной набор, закончившийся в августе, а добор, то есть латание дыр в списках, закрытие плана по контингенту. В каждом ПТУ страны к сентябрю обнаруживались пустые строчки.

Кто-то не приехал, передумал или ушел в армию. Директора нервничали, за невыполненный план по набору маячила объяснительная в областное управление профтехобразования, а это означало последующий вызов на ковер к начальству.

После такого вызова задница у директоров болела много недель, как будто пороли розгами. Добор решал проблему, бери кого угодно, лишь бы соответствовал минимальным требованиям и имел нужные документы.

Улица Заводская начиналась за переездом и шла вдоль заводского забора, параллельно железнодорожной ветке. ПТУ № 3 представляло из себя одноэтажное здание из силикатного кирпича, длинное, приземистое, с пристройкой мастерских.

Из здания которых тянуло запахом столярного клея, машинного масла и горячего металла. Крыша из шифера, труба котельной из красного кирпича, оттуда тянулся жидкий, бледный и осенний дым.

Над входом висела вывеска: «Профессионально-техническое училище № 3 Пензенского областного управления профтехобразования. Система 'Трудовые резервы».

Сначала я даже не понял своей удачи. Я остановился перед вывеской и перечитал ее.

ДСО «Трудовые резервы». Добровольное спортивное общество при системе профтехобразования.

Свои секции, соревнования, тренеры и даже стадионы. Параллельная спортивная вертикаль, от училищного первенства через областные до всесоюзных.

В двадцать первом веке «Трудовые резервы» давно канули в лету, но в семьдесят первом работали на полную мощность. Тысячи секций по всей стране, десятки видов спорта, солидный бюджет, богатый инвентарь, повышенные ставки тренеров. Мощнейшая система подготовки спортсменов из рабочей среды, через которую прошли многие олимпийские чемпионы, призеры мировых первенств и рекордсмены.

Если поступить в ПТУ, я автоматически попадаю в «Трудовые резервы». Не в колхозный и деревенский «Урожай», без секций и тренеров, а в «Трудовые резервы», с налаженной инфраструктурой, готовой соревновательной системой, с выходом на область и так далее.

Членство бесплатное, просто по факту зачисления в училище. Спортивная база при заводе, возможно, им принадлежал тот самый бассейн, где Палыч принимал у меня зачет по плаванию.

Наверняка у них есть доступ к тому самому стадиону «Труд», где через пять дней пройдут районные соревнования. Все в шаговой доступности и все бесплатно.

Как ни крути, а в советское время государство мощнейшим образом поддерживало спортсменов. Не то что полвека спустя при рыночной экономике.

Так что это не просто ПТУ. Это гребаный ключ к моей цели.

Доска объявлений у входа висела на фанерном щите под козырьком. Расписание вступительных испытаний – математика и диктант по русскому, собеседование двадцать четвертого и двадцать пятого сентября.

Еще список необходимых документов: заявление, свидетельство о рождении, справка из школы с оценками, медсправка, четыре фотографии 3×4, согласие родителей. Отдельной бумажкой, пришпиленной кнопкой, в углу сиротливо притаилось пожелтевшее объявление: «Учащиеся ПТУ участвуют в спортивных мероприятиях ДСО „Трудовые резервы“. При училище работают секции: легкая атлетика, бокс, лыжные гонки, стрельба. Руководитель физвоспитания Крюков В. И.»

Целых четыре секции. Пятиборья нет, но четыре дисциплины из пяти с натяжкой перекрывают мои запросы.

Бег входит в легкую атлетику. Есть стрельба. Лыжи это выносливость, замена кроссу. Бокс дает координацию и реакцию, пересекается с фехтованием на уровне базовой моторики.

Наверняка еще есть доступ к бассейну при заводе. Верховая езда отдельный вопрос, но с этим успеем разобраться.

Я вошел внутрь. Узкий коридор, с крашеными стенами, на полу неизменный линолеум.

На стенах стенды: «Лучшие учащиеся», «Наши выпускники на производстве», «Правила внутреннего распорядка». Еще конечно же черно-белые, групповые фотографии, улыбающиеся парни в спецовках и беретах, у станков, с разводными ключами и с грамотами.

Отдельный стенд гласил «Спортивная слава ПТУ № 3», тоже фотографии, грамоты и вымпелы. Команда по легкой атлетике завоевала областное первенство «Трудовых резервов», взяла третье место, тысяча девятьсот семидесятый год.

Стрелковая секция, районные соревнования ДОСААФ, первое место. На фотографии шестеро парней в спортивных костюмах, на фоне стадиона, с кубком у того, что стоял в центре.

Канцелярия находилась в конце коридора, табличка на двери «Учебная часть» и с ФИО заведующего. Постучал.

– Да-да, входите, – раздался энергичный женский голос, хоть и с ноткой некоторой занятости.

Маленький кабинет, заваленный бумагами. У стены шкаф с папками, в углу сейф, у окна стол с пишущей машинкой «Москва», графин с водой, портрет Ленина на стене.

За столом сидела полная женщина лет пятидесяти, в строгом темном платье, в очках на цепочке, склонившаяся над журналом. Завуч Нина Георгиевна Козлова, как значилось на табличке у двери.

Она подняла глаза от журнала, увидела меня, и на лице проступило быстрое удивление.

– Здравствуйте. Я Громов Алексей, из Покровской средней школы, девятый класс. Хотел бы узнать про добор на этот учебный год.

– Девятый? – Она сняла очки, посмотрела без них, потом надела обратно, как будто без очков я выглядел иначе. – Из девятого к нам редко приходят. Обычно после восьмого.

– У меня есть свидетельство об окончании восьми классов. Формально я могу поступить к вам.

– Формально можешь, – согласилась она, потянулась и достала другой журнал, толстый, в коленкоровой обложке, с закладками из газетных полосок. Полистала. – На какую специальность?

– Слесарь-инструментальщик.

– Три года обучения. Полное среднее образование входит в программу, по вечерам, блок общеобразовательных дисциплин. Диплом и аттестат одновременно. – Она провела пальцем по строчкам журнала. – Общежитие есть, место найдется, в этом году недобор на шесть человек, комнаты четырехместные. Стипендия восемнадцать рублей. Трехразовое питание, завтрак, обед и ужин, столовая при училище.

Восемнадцать рублей стипендии, не восемь, как в проспекте ПТУ № 12, который мать показывала мне в августе. И трехразовое питание, горячее, казенное, с мясом, с кашей и с компотом. Калории и белок, которых в Громовке надо искать специально.

– А спортивные секции? – спросил я. – Я видел на стенде, у вас есть легкая атлетика и стрельба.

Нина Георгиевна посмотрела на меня чуть внимательнее. Вопрос про секции от пятнадцатилетнего абитуриента не совсем обычный.

– Секции есть, через «Трудовые резервы». Руководитель физвоспитания Крюков Виктор Иванович, он же ведет легкую атлетику. Стрельбу через ДОСААФ, совместно. Соревнования районные, областные, по системе «Трудовых резервов». Если парень толковый, хорошо выступает за училище, мы даем освобождение от занятий на время сборов и соревнований. У нас в прошлом году Сенькин Валера на область ездил по бегу, третье место занял.

Освобождение от занятий на время сборов и чемпионатов. Официальное, по приказу директора, через спортивное общество. Не прогул или самоволка, а законное освобождение, с бумагой, печатью и официальной записью в журнале.

– Мне нужно совмещать учебу с тренировками, – сказал я. – Я занимаюсь многоборьем ГТО, готовлюсь к районным соревнованиям в эту субботу.

Нина Георгиевна положила журнал на стол. Сняла очки, протерла стекла платком и надела обратно.

Посмотрела на меня с недоверчивым выражением. Со смесью привычного скептицизма и осторожной надежды, потому что среди десятков оболтусов, пришедших в ПТУ «потому что мамка заставила», иногда попадаются те, кто может стать настоящим бриллиантом в коллекции.

– В субботу это двадцатого? На стадионе «Труд»?

– Да.

– Крюков, кажется, тоже везет туда двоих наших. – Она помолчала. – Ну, давай так. Документы какие у тебя?

– Свидетельство о рождении есть. Справку из школы с оценками оформлю, медсправку тоже. Фотографии сделаю в Сердобске, в фотоателье. Согласие матери есть.

– Мать точно знает? – перебила она, и в голосе не было осуждения, только практичный вопрос, заданный женщиной, которая за двадцать лет в ПТУ видела сотни мальчиков, приходивших без ведома родителей.

– Она сама мне предлагала.

Нина Георгиевна смотрела на меня поверх очков. Пару мгновений.

За стеной, в мастерской, взвизгнула циркулярная пила, потом затихла. В коридоре хлопнула дверь, послышались размашистые шаги, грубые голоса, кто-то засмеялся.

– Документы принеси до пятницы, – сказала она. – Вступительные двадцать четвертого и двадцать пятого. Математика и диктант. Собеседование с директором, Иваном Тимофеевичем. Если из девятого класса, справишься. И вот что, скажи Крюкову, что ко мне заходил. Он по вторникам и четвергам в зале, после обеда.

– Спасибо, Нина Георгиевна.

– Не за что пока. – Она надела очки, открыла журнал и вернулась к прерванному делу. – До пятницы, Громов.

Я вышел в коридор. Прошел к выходу мимо стенда «Спортивная слава», фотографий шестерых парней с кубком, расписания вступительных и доски с объявлением о доборе. Остановился на крыльце, вдохнул сырой осенний воздух, с запахом заводского дыма и мокрых листьев.

Колхоз «Заря» и общество «Урожай» это сенокос, Громовка, палка из орешника у амбара и кирпич на вытянутой руке. А ПТУ № 3 и «Трудовые резервы» это бассейн длиной двадцать пять метров, стадион с дорожкой, квалифицированный тренер, секция, соревнования с приказом об освобождении и бумагой с печатью. Другой уровень.

И матери можно сказать правду про ПТУ, общежитие и стипендию. Все, как она хотела.

Через пять лет, если все сойдется, Монреаль.

Но это потом. Сейчас надо хорошо выступить в субботу двадцатого сентября на стадионе «Труд».

Осталось всего пять дней.