Текст книги "Набат"

Автор книги: Александр Гера

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 42 страниц)

– Сеня, не умничай, – скривил усмешку Воливач. – Я могу вспомнить и снижение цен, и быстрый подъем из разрухи, а в лагеря ссылали засранцев, которым хотелось пить, есть и умничать. Вершков нахватались, а решили, что Бога за бороду держат. Не умничать надо, а трудиться!

– Это и есть рабство, – вставил Луцевич. – Но, друзья мои, мы долго будем выяснять, хорош Сталин или плох, мы же заговорили о духовности и, подобно кухонным политикам, погрязли во второстепенных проблемах. Сталин, я бы заметил, продукт своей эпохи, ничего нового для духовности не сделавший. Сильный и умный. Но диктатор. А вы, как мне кажется, хотите видеть Россию свободной от диктата и насилия, хотите скрепить нацию изнутри, а не снаружи. Для этого, братие, сначала надобно решить уравнение первого порядка: почему иудаисты общаются со своим Яхве напрямую, мусульмане обращаются прямо к Аллаху, буддисты – к своему Будде и только христиане не сподобились такой чести, ведут свои переговоры с Богом через посланника Иисуса Христа.

– И что? – не выдержал Воливач. – Какая разница между ахинеей с Яхве и Буддой? Я реалист и пути выбираю подальше от мифической зауми. Россия поумнела, религия стала вроде театра.

– А вот и ошибаешься, Виктор Вилорович, – вмешался Гречаный. – Религия еще долго будет играть главенствующую роль в судьбе России. Наше дело – ветхозаветной морали противопоставить новейшую, чтобы наши боги жили не на Сионе, а на Поклонной, скажем, горе.

– Верно, Семен Артемович, – согласился Луцевич. – И тогда можно перейти к уравнению второго порядка: почему русские менее других боятся Бога и чаще других поминают Его?

– Ответ заложен в уравнении третьего порядка, – не стал умничать Воливач. В дебри залезать он не намерен, а вот разумное зерно готов взять. – Так как оно звучит?

– На фига попу гармонь?

– А понятней? – не принял юмора Воливач.

– О неприменении лицами духовного сана кнопочно-клавишных инструментов. Давным-давно попы музыки не заказывают, а живут припеваючи. Потому что любая идейная борьба крутится вокруг христианства – низвергают его или поднимают до золотых куполов. Церковь отделена от государства, ну и пусть себе живет, если ей безразлична политическая судьба русского народа. У вас в руках все рычаги власти, есть время, появились средства, вот и проповедуйте подлинно русских богов, а не заемных!

– Сим победиши, – заключил за Луцевича Гречаный. – Витя, он прав. Чувство достоинства мы в людях разбудили. Так дадим же им возможность самим выбирать богов!

– Согласен, – попыхтел Воливач. – Однако Олег Викентьевич предложил подконтрольный вариант.

– Не совсем так, – решил уточнить Луцевич. – Я предложил выборы из двух кандидатов. И вам понятно, что Церковь от своих догматов не отступит. В наше время пугать загробным миром – бесполезное занятие. Библию не читают, и никто не разбирается в церковных канонах. Венчание, отпевание, свечку поставить – это приемлемо. А соблюдать посты, к примеру, не хочется. Тут самый резон противопоставить кондовому христианскому учению, которое сплошь из запретов, веру светлую, истинно славянскую. Скажу более понятнее: все религии брали корни из ведической веры, арийской. Фашисты приспособили ее к своей теории, испохабили само слово «ариец», чему способствовали иудаисты и христиане. Ариец стало синонимом расиста. Ваша задача объяснить людям истину.

– Ох, Олег Викентьевич, наговорил, разбередил, – задвигался Воливач и принялся расхаживать по веранде. – Но если ты такой грамотный и переживаешь за судьбу русских, что ж ты в Швейцарии обосновался? – прямиком спросил он.

– В самую точку, Виктор Вилорович, – разулыбался Луцевич. – Времена чванливого и тупого Антихриста минули, и ноне прошу вашего разрешения покорнейше дать мне возможность вернуться к своим пенатам и разделить дальнейшую судьбу с народом моим.

– Вот завел! – глянул на него Воливач с укором. – Гражданство сменить надо? За час решим!

– Я остался гражданином России, – мягко напомнил Луцевич. – Всего лишь прошу власти разрешить вернуться…

2 – 9

Зачем спрашивать вождей? Они либо врут, либо ничего не знают.

Это наставление Тишки-ангела Судских запомнил хорошо. Случай с Устиновым и дальнейшая встреча с майором Толубеевым, так вульгарно открывшиеся корни афганской войны и многое другое дали возможность Судских самостоятельно искать ответ на мучившие вопросы и поиск истины. В мире по-прежнему правили корысть, ложь, добро подменялось злом, мнимые ценности подменяли подлинные и мало было мудрецов, способных найти различия. А дальше? Все равно мир походил на муху в сетях жадного паука.

Будучи в живых, он имел исчерпывающую информацию о персонах видных, относился к ней обыденно, если такой попадался в разработку, информацию относил к штрихам для портрета героя, отталкивался от нее и рисовал портрет дальше. Но кто расскажет о себе чистейшую правду до последнего штриха? Каждый приукрашивал себя, очернял других, а Судских нуждался именно в мелочах, но на мелочи «портреты» не разменивались, и нутро героя не высвечивалось полно. Зачастую мелочи дорисовывали побочные персоны. Эти явно перебарщивали, кидая на полотно черные сочные мазки. Приходилось отмывать полотно, оставляя по разумению необходимое.

Здесь, между прошлым и будущим, лукавить было некому. При желании Судских мог получить подробный срез любого происшествия и выстроить подлинную картину. Зачем это?

– Корни, Тишка, – говорил он своему ангелу. – Если мне суждено вернуться, я смогу предугадать начало болезни.

Тишка не соглашался. Главное, считал он, русским надо вернуться к естеству, к своим корням. Вот в его время…

– О чем ты? – возмущался Судских. – Не тебя ли отравили? А не бояре ли привели к власти Лжедмитрия, а другие свергали? А деление на смердов и благородных? Это как тогда: есть чистота для рабов отдельно и для князей? Говорят еще, татары нам кровь подпортили, а евреи – естество, навязав иную веру. Чепуха. Подобно другим, мы строим себя и разрушаем.

– Ты не понял, княже, – учтиво возражал Тишка-ангел. – Подлость и коварство присущи отдельным людям, весь народ назвать подлым негоже. У всех имеются гордость и честь, но каждый понимает их по-своему. Для одних гордость – завоевать чужие земли, для других отрадней взращенная нива. В нашей истории хватало и подлости, и коварства, брат истреблял семью брата ради власти, тверичи потешались над псковитянами – гордыня, выходит, обуяла, а новгородцы кичились мошной пред москвичами. Не обеляю родичей, не оправдываю славян. Под Богом они ходят издревле и заповеди знают. Ранее греков и римлян поклонялись Перуну, те от нас узнали о Юпитере, а греки о Зевсе. В Священном писании сказано о Потопе и выходце Ное, но ничего нет о третьем сыне его – Иафете, прародителе славян. Еще ранее Библии существовала «Славная книга», которую по приказу киевского князя Владимира сожгли. В ней было записано уложение для славян и завещано спокойствие во всех испытаниях.

– Подобное есть и в Библии, – возразил Судских.

– Нет, княже, – не принял довода Тишка, – Иисус Христос, а следом и Православная церковь призывали к терпению, унижая русский дух. Так было удобнее повелевать гордым народом. Терпение унижает, а спокойствие возвеличивает. Бьют по щеке – подставь другую? Ты видел такого русича? В мое время не водилось. Стоячий давал сдачи, лежачему было все едино, куда бьют, но стоял он до последнего.

– Скажи тогда, почему в наше время ни один мудрый не пробился к власти?

– Ох, княже, то ли ты не знаешь, что без умных прожить можно, а без послушных никогда. Да много ли побывало мудрых после княжения Ярослава Мудрого? Не это власть и не вождь определяет ее, а окружение. Нужное окружение принимает старший. А не примет, удавочка в ход, ножик острый. В твое время стало того менее мудрых потому, что духовность была растоптана полностью и к власти пробивались самые бездуховные. Лучше врешь, дальше пойдешь. Отпетые мерзавцы! От Хрущева до Горбачева. Сущий отвел им место в самых хлябях, нет им оправдания и возврата.

– Давай взглянем, а? – загорелся Судских.

– Спокойствие, княже, – не торопился Тишка. – Мне туда ходить не след, а воина Сущего попроси. Только неинтересно это: увидишь в погадка и мерзости тех, кто возомнил себя владыкой.

– Скажи хоть, кто там?

– Называй. С трех раз не ошибешься, Сущий зачтет тебе.

– Никита Хрущев…

– Верно. Сталина опорочил, а пользовался его методами. Мощи сталинского образа не имел, скоморошничал только.

– Мишка Меченый….

– И это так. Российское добро бесстыдно транжирил, наживая себе популярность. Совсем плохой был скоморох. И еще одного?

– Борька-алкого лик!

– Молодец! – загнул третий палец Тишка-ангел. – Этот был вообще пародией, хуже всех. Вот, княже, ты говоришь, как любой русич думает. А терпит и унижается, а униженный теряет спокойствие.

– Скажи, Тишка, а Ленин там?

– Нет, княже. Этот был болен, а на больных не обижаются. Он в третьем от нижнего ярусе, где Сущий бредовых собрал.

– Больной? – не поверил Судских. – Последствия сифилиса?

– Вовсе нет, Игорь свет Петрович. Он был психически больным от рождения. Затмевающееся сознание. Грассирующее «эр» – один из признаков этой болезни. В старину так проверяли поступающих на государеву службу. Скажет «Русь» чисто – далее проверка, а не скажет – дыба. И не ходи к нему, он был запутавшимся исполнителем чужой воли. Я тебе лучше присоветую сходить к племяннику Вильгельма Второго, он-то тебе и поведает, откуда взялся Ленин.

Отпрыск Гогенцоллернов появился сразу. В виц-мундире, по-прусски подтянутый и тощеватый, с отточенными ‘манерами, за которыми одновременно угадывался служака и завсегдатай дамских салонов.

– Готлиб Заксен фон Шен, – представился он, кратко склонив голову и щелкнув каблуками. Судских даже удостоверился, нет ли на них шпор. Были, с зубчатыми колесиками. – Чем могу служить?

– Э-э, – подбирал уровень вежливости Судских. – Скажите, милейший, вы были знакомы с Владимиром Ульяновым?

– Не имею чести знакомиться с проходимцами, – высокомерно ответил фон Шен. – Однако мне довелось руководить отделом секретной агентуры моего дяди Вильгельма, поэтому имя Ульянова мне известно.

– Он был вашим агентом?

– Нет, но секретными агентами были Инесса Арманд и дочь польского еврея Крупского Надежда Крупская. Позвольте начать с предыстории?

– Пожалуйста.

Судских понравилось, как обстоятельно, на прусский манер, излагает фон Шен.

– Начало всей истории лежит во встрече Вильгельма Второго, моего дяди, и русского императора Николая. Если вы знаете, это он внушил слабовольному кузену устремить взор на Восток, чтобы развязать себе руки в Европе. Кайзер был наставником моего дядюшки и перед смертью предупреждал его не затевать войны с Россией, последствия которой были бы губительны для молодой Германии. Дядюшка умело убедил Николая прекратить экспансию японцев в Юго-Восточной Азии. Николай поддался, однако должным образом не подготовил армию и флот, и русско-японская война была им бездарно проиграна. В России началось революционное брожение, прекратить его нельзя одними репрессиями – запретный плод сладок, – требовалась глубоко спланированная операция, чтобы раздутый глупым Николаем пожар не перекинулся в Европу. Эту операцию дядя поручил мне.

В Европе тогда благодаря коммунистической теории Карла Маркса укреплялись позиции еврейского меньшинства, был создан еврейский Бунд, в противовес этой теории в России созрела плехановская теория народовластия с идеей возврата к древней русской вере. Георгий Плеханов раскусил авантюру Маркса под видом призрака коммунизма внедрить хаос в мире. Он разгромил статью Маркса «Еврейский вопрос», усилив тем самым позиции антропософии и сторонников древнего Богодержавия. Число их росло, назревала реформа веры.

Для немцев последнее имело губительное значение. Николай мог склониться в любую сторону, в эту его склоняли пособники Григория Распутина при дворе; Россия из союзника могла стать врагом. Война на два фронта могла обескровить Германию.

Дядюшка поторопил меня с операцией.

От Инессы Арманд я впервые узнал о некоем Ульянове, человеке амбициозном, решившем отомстить за смерть своего брата-народовольца. Он не пользовался авторитетом среди членов «Народной воли», разругался с ними, решив создать собственную организацию. Он завидовал Плеханову, заискивал перед ним и внутренне ненавидел за глубокий ум. Плеханов же осмеивал Ульянова за бредовые идеи марксизма, иначе как жидо-мокшей и недоучкой не называл.

В пору первой эмиграции Ульянов познакомился с членами отколовшейся от народовольцев организации террористов, промышлявших в основном бандитизмом. Тогда у меня появилась идея внедрить к ним своих агентов из еврейского Бунда. Выбор пал на Лейбу Троцкого, эрудита по содержанию и авантюриста по натуре.

За несколько лет он сумел из недоучки Ульянова сделать подлинного революционера-марксиста и попутно расширить организацию за счет членов Бунда. Большую роль в перевоспитании Ульянова сыграла Крупская. Привлечь ее в мою агентурную сеть не составило труда: ей пришлось отрабатывать грехи отца, который под видом русского офицера содействовал отделению Польши от России. На самом деле он был выходцем из польских евреев.

Буквально накануне войны дядюшка отказался подкармливать партию Ульянова. Бундовцы не обиделись. К четырнадцатому году марксистские идеи окрепли в России, а они занимали уже видные посты в партии; Плеханов утратил лидерство, идеи древнего Богодержавия сошли на нет, при дворе усилилось масонство, и Николай стал союзником Франции и Англии.

Дядюшка вспомнил об Ульянове только в семнадцатом году, когда свергли кузена. Все три года ульяновцы успешно разлагали русские войска, а сам Ульянов ни в чем не принимал активного участия, хотя многие документы от его имени распространял Троцкий. Ульянов занимался сугубо своим здоровьем из-за усилившегося психоза, связанного с маниакальной депрессией. Ехать в Россию он отказывался наотрез, к тому же лидерство в партии целиком перешло к Лейбе Троцкому. Амбициозный и обидчивый Ульянов встал в позу.

Мне стоило больших трудов через Арманд и Крупскую вдохнуть новую жизнь в Ульянова. Троцкому было категорически приказано оставаться на вторых ролях, прекратить агитацию за усиление еврейской прослойки в России и партии большевиков в частности. В конце концов обработка увенчалась успехом. Ульянов возомнил себя спасителем России, был посажен вместе с бундовцами в поезд и укатил творить новейшую историю, разыгранную по моему сценарию.

В 1918 году моего дядюшку свергли и практические контакты с большевиками прекратились. Через два года, находясь в эмиграции, стесненный в средствах дядюшка вспомнил о деньгах, истраченных на большевиков, и потребовал взыскать долг. Инкогнито я отправился в Россию. Крупская и Арманд посоветовали Ульянову рассчитаться в обмен на секретный архив. В 1921 году обмен состоялся. В общей сложности золотых вещей и предметов искусства было на пять миллионов шведских крон. Я закончил.

Судских выслушал весь монолог зачарованно. Большей откровенности о прошлом Ульянова он не слышал. Приходилось верить. Этот мир намного откровеннее земного – скрывать нечего.

– И неужели никто не знал об этой сделке?

– Сталин и его ближайшие соратники знали. Только какой смысл давать ход нелицеприятной истории? Позже он уничтожил всех причастных к ней, а Ульянова-Ленина велел поместить на Красной площади, чтобы и тени не пало на зачинателя рабоче-крестьянского государства. Прием в мировой истории не нов. Довольно часто тираны возвеличивали слабохарактерных властолюбцев, их именем творили беззаконие.

История эта всплыла неожиданно в 1940 году. Загнанный местью Сталина в Мексику Лейба Троцкий перед смертью успел передать некоторые секретные документы гитлеровской разведке. Фон Риббентроп, по личному распоряжению Гитлера, напомнил о них Сталину. Сталин был разгневан на подобную нечистоплотность, так как считал Гитлера себе подобным. Риббентроп успокоил его: отдавая все документы, он передал и просьбу фюрера – поддерживать его политику по уничтожению евреев. Сталин согласился и, несмотря на коварство Гитлера, слова не нарушил.

– Почему же Гитлер не обнародовал эти документы? Ведь это могло сыграть решающее значение в отходе населения от большевиков и начале новой гражданской войны?

– Вы наивный человек, прошу прощения. Гитлер мог распространить куда более могущественные документы. Например, о прошлом Сталина, о деятелях коммунистической партии, но кто этому станет верить, когда идет война и Гитлер уже скомпрометировал себя в глазах русского народа? Рауль Валленберг поплатился жизнью за опрометчивость. При нем обнаружили копии этих документов и предсмертные записки Троцкого, чем он подписал себе смертный приговор, и самая высокая защита не спасла его от мести Сталина. А знаете ли вы о причинах смерти Ульянова?

– Не хотел бы знать, – скривился Судских. – Это противно.

– Прошу прощения, зря. Только под конец жизни он узнал, кем на самом деле была его верная подруга. Однажды Крупская пожаловалась мужу на высокомерие Сталина. Ульянов-Ленин стал по телефону выговаривать ему. Сталин прервал его и сказал: «Спроси свою проститутку, на кого она работала. И помалкивай совсем». Он бросил трубку, а с Ульяновым случился удар. Больше из этого состояния он не выходил. Потеряв дар речи, он так и не узнал этой грязной тайны.

– Достаточно, – сжав зубы, процедил Судских.

– Как угодно, – сделал короткий кивок фон Шен, щелкнул каблуками и растворился.

Желание встречаться с кем-либо из вождей у Судских пропало начисто. Да и что он мог узнать у них или о них? Только сейчас он вполне уяснил выражение: «Политика – грязное дело». Вождей пачкает мутный поток перемен, желание очиститься заставляет их выбираться на берег, но брызги потока достают их всегда, как бы круто они ни взбирались.

– Погано тебе, княже? – спросил из-за плеча Тишка-ангел.

– Да уж… – нехотя ответил Судских. Копаться в грязи он не хотел, но необходимо до возвращения узнать многое. Иначе он сам станет добычей мутного потока, перемажется по недомыслию и не отмоется больше. Ему не станут верить, а охочие до чужих тайн людишки убьют его еще при жизни. Политический труп.

– Куда бы хотелось, княже? – напомнил о себе Тишка.

– Дай подумать, – ответил Судских.

Он размышлял о том, как выведать, у кого золото партии. Эта история покрыта мраком и трупами, возможно, его нынешние сторожа готовы пойти на сговор с кем угодно, лишь бы дальше сеять смуту в России, не давая ей подняться с колен.

Он вспомнил одного такого.

Воливач поручил УСИ покопаться в поднаготной банкиров. В стране раскручивался скандал, связанный со скупкой акций жизненно важных объектов зарубежными монополиями. Были замешаны в нем Черномырдин, Немцов, Чубайс, ниточка вела к крупным коммерческим банкам и дальше, к маститым дирижерам закулисного бизнеса. К Джорджу Соросу, например.

В поле зрения УСИ попал неприметный вначале банковский клерк. Долговязый, с вычурными манерами комильфо, деловыми качествами он не блистал. Порассуждать о политике, о ходе больших денег он любил, впрочем, как умеют делать это мелкие сошки. В конце восьмидесятых он, на зависть окруженцев, из рядовых попал в заведующие отделом валютных операций за рубежом. В начале девяностых продвинулся дальше, стал офицером Госбанка в Швейцарии. В девяносто седьмом возглавил крупнейший коммерческий банк. И неожиданно исчез, процарствовав одну неделю. Под лупой УСИ проступили штрихи его прежней деятельности, и выяснилось, что не так он глуп и беден. Имел роскошную дачу в Барвихе, приличный счет в Швейцарии.

С роскошной дачи потянулась ниточка. Однако в прошлое.

Выяснилось, на дачу в прежние времена заглядывали крупные партийные бонзы, когда ее владелец был еще мелкой сошкой. УСИ разыскало его в Швейцарии, и Судских настоял перед Воливачом вывезти его в Россию. За сутки до начала операции пришло сообщение: погиб в автомобильной катастрофе. Судских тогда очень ударствовал: обрывалась очень нужная ниточка.

Теперь они могли встретиться.

– Здравствуй, Толик, – почти с отеческой лаской приветствовал он долговязого мужчину неопределенного возраста. Возможно, эта неопределенность происходила от увлечения теннисом. Судских подобная жилистость была знакома у хороших теннисистов.

– Здравствуйте, Игорь Петрович, – вежливо ответил он. – Не скучаете? – спросил Толик Судских как старого знакомого, хотя виделись они впервые.

– Не удается.

– А я без активного спорта скучаю. Мне передали, Игорь Петрович, что после встречи с вами я смогу попасть в средний ярус, если буду откровенен. Я ни в чем дурном не замешан, был прилежным семьянином и набожным человеком. Всего лишь жертва. Спрашивайте, Игорь Петрович.

– А вы многое знаете? – прикидывал Судских, откуда начинать.

– Очень многое, – с медлительной уверенностью отвечал Толик. – Притом давнее. Я был внебрачным сыном Михаила Андреевича, стал его доверенным лицом. Об этом никто не знал, а мне распространяться не следовало. Я понимал и ценил его доверие.

– Когда началась перекачка партийных денег на зарубежные счета? При Горбачеве?

– О, любезный Игорь Петрович, следует сделать экскурс в более ранний период, когда начался эшелонированный отход партии на заранее подготовленные позиции. Хотите послушать?

– Время позволяет, – согласно кивнул Судских.

– Началось это в последние годы жизни моего батюшки и при его непосредственном участии…

Как-то осенью семьдесят девятого он приехал на дачу, которую подарил мне. Был он расстроен и не в себе. Приезжал он не часто и было не принято спрашивать его о причинах. В этот приезд он начал разговор сам. «Плохие дела, Толик, – сказал он угрюмо, – сил не осталось». Я знал о его болезни и спросил: «Может, вам побыть на природе? Уехать на пару недель в деревню и отдохнуть?» Он рассердился: «О чем ты говоришь! При чем тут мое здоровье? Страна разваливается, разворована, зреет массовое недовольство партией, а наверх поднимаются любимчики, блатники, сплошные трепачи и недоучки!» Он очень недолюбливал Горбачева, обманулся в нем, и в этот раз тому крепко досталось от батюшки. Он говорил, что Горбачев и ему подобные из молодежи дела партии сводят к суесловию, их больше интересуют собственная карьера и материальные блага. «Петухи! – кричал он. – А Леониду абсолютно безразлично». Я попытался успокоить его, мол, перемелется, мука будет, а он посмотрел на меня строго и спросил: «Ты неглупый человек, как бы ты поступил, если большое дело, за которое ты отвечаешь, может рухнуть?»

Его откровенность была понятной. С кем он мог еще поделиться, как не со мной? Любое неосторожное высказывание могло стоить ему поста, наверху не любили говорить о недостатках, больше прожектировали их преодоление, хотя каждый в аппарате ЦК знал подспудную картину надвигающейся катастрофы.

Что бы я сделал? О неминуемом вторжении в Афганистан я знал: были заморожены афганские авуары в нашем банке – это всегда говорит о политических переменах. Министерство обороны запросило дополнительные средства, их дали немедленно, а батюшка неделей раньше проговорился: святая троица принимает безответственное решение, а расхлебывать кашу придется всем.

Батюшка не был догматиком, его интересовало живое движение теории, воплощаемое в действительность, и я понимал, в каком трудном положении он находится: его толкали на идеологически не обоснованный поступок. Положение складывалось хуже, чем в период отставки Хрущева. Его риторическую просьбу я воспринял как обращение за советом. Он хотел сверить свое мнение с посторонним и сделать коррективы.

Сначала, сказал я, требуется спрятать необходимые для восстановления средства. Одновременно следует подумать о кадрах, которые придут на смену старым, Их надо адаптировать в нынешних условиях, но на обновленных идеях.

Батюшка оживился, стал расхаживать взволнованно.

«Ты совсем прав. Именно так», – промолвил он и с этой живостью уехал вскоре. Сами понимаете, Игорь Петрович, всяк сверчок знай свой шесток. Я не имел права поучать батюшку сверх дозволенного. Он имел светлую голову, был искушен в интригах и детали продумывал тщательно. В целом мы сошлись во мнении.

– А он специально не помогал вам делать карьеру?

– Да, Игорь Петрович. И меня карьера не интересовала. Мне хватало на жизнь и оставалось время на любимое занятие – коллекционирование спичечных этикеток. Я был счастлив малым, а покровительство батюшки ощущал сердцем. О нашем родстве не знал никто, а наши редкие свидания на даче были обставлены тщательно и просто: я даю уроки тенниса Михаилу Андреевичу. На даче был теннисный корт, и увлечение батюшки окружение посчитало старческой причудой. Если мы не разминались на корте, охрана, считала, будто мы заняты досужими разговорами. К тому времени я стал кандидатом экономических наук. Юрий Владимирович запретил кому бы то ни было проявлять интерес к личной жизни батюшки. Он был единственным в Политбюро, кого батюшка уважал. Они познакомились в Прибалтике на партийной работе, и батюшка, старше Юрия Владимировича на десять лет, покровительствовал ему и однажды спас Андропова от гнева Иосифа Виссарионовича. Юрий Владимирович добро помнил.

На следующий год я мог заметить, что план батюшки претворяется. Меня к тому же повысили по службе. Мой отдел занимался проводкой валюты на зарубежные счета, расчетами за поставленную иностранными фирмами продукцию. Среди них были, конечно, и партийные деньги. Мы ведь помогали многим зарубежным коммунистам. Так было всегда со времен Коминтерна, и теперь я мог проследить, куда и какие переводятся деньги, отправляется золото в слитках или предметы искусства. Суммы были значительными, золото – тоннами. Через некоторое время я убедился, что через сеть квазикоммерческих фирм средства стекались на несколько счетов в швейцарских банках. Именно этой проводкой мне было поручено заниматься.

– Как много было переведено средств? – спросил Судских.

– За десять лет, пока я был заведующим отдела и позже, через наш отдел прошло шестьдесят семь миллиардов долларов и триста шесть с небольшим тонн золота. На эти деньги можно было дважды покрыть национальный долг или построить сеть автомобильных дорог по всей стране.

– Да, – кивнул Судских. – В России две напасти: дороги и дураки. В эту категорию я отношу и ловкачей, из-за мелочной корысти подрывающих мощь державы. Продолжайте.

– Благодарю, – поклонился Толик. – Далее, что меня еще больше убедило в реализации планов батюшки, – это неожиданное предложение Юрия Владимировича. Он пригласил меня к себе домой и, смущаясь, попросил об услуге личного плана. Дескать, он пишет стихи, а публиковать стесняется. Не соглашусь ли я выдать их за свои? Я смутился того сильнее: такой человек просит меня о явно неординарной услуге! Наверное, на лице моем отразились все персонажи картины «Последний день Помпеи». Юрий Владимирович рассмеялся. «Вы не волнуйтесь, – успокаивал он. – Признают вас поэтом – значит, это ваши стихи, охаят – никакой просьбы не было, ручаюсь, не вмешиваться. Что-то не нравится – смело правьте».

С тяжелым сердцем я согласился. Дома я прочитал подборку стихов, и груз мой стал еще тяжелее и горше. Имея кое-какой опыт в сочинительстве стихов, я сразу определил, что за подобные стихи автора расстреляли бы без суда и следствия в кошмарных тридцатых. Упаднические стихи, сплошь пронизанные пессимизмом, отвлеченные от реальной жизни. Править было нечего, надо переписывать их набело… Так я и поступил, сделав стихи читабельными.

Накануне Олимпийских игр в Москве собиралось Совещание молодых писателей, третье по счету. ЦК партии придавало подобным мероприятиям большое значение. Это уже была линия, план батюшки в действии. Я получил приглашение принять участие в одном из семинаров.

Меня никогда еще так много и язвительно не ругали. Мир литературы особый, друзей нет, есть завистники, клеветники. Способ заработков литераторов весьма сложный, и за каждый кусок хлеба они готовы перегрызть горло кому угодно. Не по-думайте, что я озлоблен. Я был обеспеченным человеком и то, что я услышал и увидел, светлым поэтическим миром назвать не могу.

Я выслушал о себе все в самых мрачных красках. Кто-то из семинаристов сказал даже: нет на меня Маяковского и ЧК. Вот так… Однако у меня были и союзники и, надо сказать, сильные. Первой за меня заступилась Белла Ахмадулина, ее поддержал Евтушенко и совсем неожиданно сам Георгий Мокеевич Марков, первый секретарь Союза писателей. Еще можно понять заступничество Ахмадулиной и Евтушенко, но Марков был из другой компании и защищал меня по другим причинам. Одним словом, несмотря на отрицательное мнение семинаристов, я попал в обойму талантливых поэтов и в лауреаты премии Ленинского комсомола. Тогда она считалась очень престижной.

– А как воспринял ваши успехи Юрий Владимирович?

– Знаете, Игорь Петрович, мы ни разу больше не виделись, никто и словом не обмолвился о его стихах. Один батюшка заметил: не заносись, книжек не печатай. Примут в Союз писателей – этого достаточно. А вообще у тебя другая стезя.

Действительно, меня приняли в Союз писателей через год и где-то в это время меня пригласили на любопытное собрание молодых талантов человек до тридцати. Перед ними выступили генералы от литературы, партийные функционеры, и завершал выступления сам заведующий отделом культуры ЦК Шауро. Мы, сказал он, собрали вас по крупицам со всей России. Здесь те, кому ее будущее не безразлично. Мы для вас сделаем все, ваша задача только писать правдиво, с болью в сердце о русских людях.

Надо сказать, состав присутствующих был однороден – русофильско настроенные молодые люди, прослеживались и христианские мотивы. Батюшка отругал меня за соблазн. Позже я мимоходом узнавал о судьбе участников того собрания. Они выезжали в зарубежные поездки, бывали в доме-музее Рериха, слушали церковные хоры и ложечников и стабильно публиковались. Ряды этой тридцатки заметно поредели, я не удивился, когда многие стали депутатами парламента и заняли видные посты в общественных и прочих организациях.

Мой двоюродный брат, как и я, попал в обойму перспективных литераторов, но он был военным, служил во флоте политработником. Он считал меня посвященным и рассказывал без утайки, как молодых офицеров собирали на всевозможные семинары, собрания, поездки, водили в храмы и музеи, связанные с прошлым России. Из этих лейтенантов батюшка не увидел полковников, однако уверенная рука, помогающая им двигаться по служебной лестнице, ощущалась.

– Не иначе Егор Кузьмич помогал, – предположил Судских.