Текст книги "Набат"
Автор книги: Александр Гера
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 42 страниц)
Монсеньор Молли не сдался сразу.
– Почему бы нам не подключить оппозицию?
– Кого именно? – прояснил для записи Ануфрий. О какой оппозиции идет речь, он понял сразу.
– Коммунистические партии. Им все едино, кого посылать в Зону на верную смерть. Лишь бы не лидеров. Мысль убивать нельзя.
«Надо ли откровенничать?» – подумал Ануфрий и решил: не надо.
– Не выйдет. Власти никому больше не позволят входить в Зону. Ни пеше, ни мыслящих. Тут другой подход надобен, – постарался разжечь любопытство гостя Ануфрий и попал в точку: монсеньор Молли не хотел убывать назад с пустыми руками. Точнее говоря – с опустевшими.
– Какой? – спросил он, стараясь не выказать особого желания.
– Если Совет церквей действительно волнует будущее сфер влияния, если он готов пойти на материальные затраты, то…
– Говорите, брат мой, – ерзнул гость.
– То следует заранее готовить меры противодействия. Мессия будет. Но как второе пришествие Христа. А тут интересующие вас партии окажут нам действенную помощь. Пройдемте подпишем договор и протокол о добавочных мерах помощи, – закончил и встал Ануфрий, протянув руку к своему диктофону.
– Э, брат мой, не спешите, – поймал ее Молли.
– Вы же согласитесь со мной? – недоумевал Ануфрий.
– Я не о том, – удерживал его монсеньор. – Материальная помощь будет увеличена в два раза, не это волнует пославших меня. Очень настоятельная просьба – помочь в столице открыть еще две синагоги. Это никак не повредит Православной церкви.
«Хитер», – чуть не наложил на чело усмешку Ануфрий и ответил почти постно:
– Не проблема это, собрат мой, хотя отсутствие Гуртового сказывается. Беру на себя заботу вашу. Идем подписывать бумаги?
Он без стеснения забрал свой диктофон и, не прячась, выключил его. Монсеньор Бьяченце Молли согласно хлопнул ладонями по столу, и включилось стирающее устройство. Уже за спиной Ануфрия он отключил его. Дело сделано.
Разумеется, не только договаривающиеся стороны обладали прекрасной техникой и антитехникой: через час расшифровка всей беседы лежала перед Воливачом. Через полчаса он закончил ее прочтение и сказал:
– Вторая часть мальмезонского балета.
Слова эти не относились к находившемуся в кабинете человеку, хотя он слегка опустил голову, якобы желая познать суть их.
– Отче Пармен, это я так просто. А вам спасибо за помощь.
– Я не отче, – возразил человек. – Я обычный монах-чернец…
2 – 8
В чистом дневном небе священная гора Фудзи просматривалась как на ладони, вызывая в каждом японце беспечное ощущение покоя и уверенности. Занимаясь обыденными делами, большими и малыми, жители Токио теперь всегда видели этот символ среди голубизны, разглядывали его, если выпадала свободная минутка. В других странах так разглядывают фотографии любимых, теребят нательный крестик или перебирают четки.
Старики помнили знаменитый токийский смог, плотно облепивший дневной Токио, маслянистую грязную воду в заливе Урага, промышленную вонь и чад, а молодежь иначе не могла представить Японию, страну-курорт, обеспеченное будущее и беспечную жизнь под крылом богатых и мудрых родителей. Это они, лидеры японской промышленности и бизнеса, вывезли прочь из страны вредные производства, раскрепили финансы за рубежом, превратив Японию в страну-рантье.
Семидесятилетний Хисао Тамура с полным основанием относил себя к числу мудрых рулевых Японии. Его банк «Хиэй Гинко» процветал не первый десяток лет, возглавляя мощную финансовую корпорацию. С двадцатого этажа здания корпорации Тамура с удовольствием разглядывал Фудзияму, главную святыню Японии.
Все в жизни нравилось Тамуре и шло по его велению, лишь старший сын огорчал. Он носился по свету с немыслимыми расчетами, смущая окружающих. По его предсказаниям, Япония должна погибнуть уже в этом десятилетии, исчезнуть с лица земли со дня на день. Ему не могли не верить, поскольку сын известного банкира Хироси Тамура был не менее известным сейсмологом. И верить не хотели. Последнее время его чаще встречали молящимся в Гинкакудзи, нежели в Кацуура, где располагался сейсмологический центр дальнего оповещения. Раньше его называли волшебником, теперь шутом…
В буйное помешательство сына старик Хисао не верил. Какая муха его укусила? – занимало многих. Хисао Тамура навел тщательные справки, перепроверил прогнозы сына без скидок на самый негативный результат. Группа маститых сейсмологов втайне от посторонних проверила расчеты младшего Тамуры. Неделю назад Хисао Тамура получил данные. Да, отвечали специалисты, на девяносто пять процентов расчеты верны. Однако подобные пророчества делались и ранее, а Фудзи стоит, и Токио – вот он, входя в счастливые пять процентов.
– На чем покоится утверждение моего сына, почему он безапелляционен? – спросил Тамура ученых, прочитав доклад.
– Ваш сын, авторитет которого мы никоим образом не умаляем, пользовался другими методами расчетов, нам они не известны, – лаконично ответили ему.
– Почему? – настаивал Тамура.
– Тамура-сан, – с поклоном отвечал старший группы, – метод приближенного исчисления известен всем, точное исчисление – это ноу-хау. Портной никогда не покажет вам своего лекала, пивовар не раскроет рецепты своих добавок. Ранее мы пытались спрашивать вашего сына, он отказался, сославшись на секретность источника, будто бы открытие тайны повлияет на развитие всего мирового сообщества.
– Ему остальной мир дороже Японии?
– Вы ошибаетесь, – заступились за младшего Тамуру ученые. – Он детально обсказал все сейсмологические подвижки. Одна цепь землетрясений проследует через Тихий океан на американский материк, сильная, другая – на Австралию через Океанию, слабее, и третья, затухающая, через Приморье, Китай и Сибирь. Центр этих подвижек – Япония. Причины известны одному господину Хироси Тамура.
– Если мне поговорить с сыном?
Ученые молча поклонились, что означало согласие.
Попрощавшись с учеными, Тамура распорядился найти сына и доставить к нему. Его нашли в Нодаима, где он скрывался последнее время от окружающих в скромном домишке. Хироси меланхолично пил неподогретое саке и слушал песни жанра «энка». На просьбу поехать к отцу он встал и с отсутствующим взглядом ответил:
– Поехали…
Перемены в сыне разочаровали отца. «Он потух», – отметил Хисао Тамура. Раньше ему нравилось видеть в сыне самого себя в молодости, энергичного, напористого, он гордился им, хотя и сожалел, что наследник не пошел по отцовским стопам. Хироси мотался по белу свету, взбирался на конусы вулканов, опускался в океанские глубины; из газет Хисао узнавал маршруты сына и достижения. Даже в Японии он предпочитал дневать и ночевать на дальних станциях, чем в доме, который он подарил сыну к свадьбе.
Да, именно перед самой свадьбой с сыном произошло нечто. Последователь христианства, он собирался венчаться по христианскому обычаю. За день до свадьбы у него побывал какой-то монах, как доложила прислуга, после чего Хироси исчез на неделю. Свадьба расстроилась, оскорбленные родители невесты увезли дочь в Европу. Больше о женитьбе отец с сыном не заговаривали, полагая, что выбор невесты не пришелся по сердцу Хироси. Старший сын у Хисао оставался единственным после гибели в авиакатастрофе младшего, и отцовское сердце вмещало только Хироси, терпеливо дожидаясь внука.
Однако с расстроившейся свадьбы изменился наследник. Некоторое время его имя звучало по инерции в научных кругах, постепенно перемещаясь в разряд скандальной хроники.
Подыскивая ключ к разговору с сыном, Тамура остановился на одном:
– Хироси, что поведал тебе монах накануне свадьбы?
– О кончине мира, – односложно ответил Хироси.
Отец поморщился, постарался выдержать линию спокойствия:
– Кто это был?
– Я не знаю его, отец. Он пришел ниоткуда и ушел в никуда. Он поведал мне тайну и предупредил, что Господь Великий запрещает разглашать тайны богов.
– Как же ты поверил незнакомцу?
– Он не дал повода усомниться. Я провел серию исследований, сравнил с христианскими мифами и убедился, что мои расчеты полно совпадают с легендой о конце света.
– Какая же это тайна? Это сказка, – старался быть искренним Хисао, не отторгать сына насмешкой или недоверием.
– Мои расчеты точны и подтверждаются фактами. Я хотел предупредить японцев о беде, получилось, – мне верить не желают; зато моими расчетами воспользовались чужестранцы.
– Кто именно? Ты отдал документы?
– Только выводы. Я разослал их во все страны, которые, по моим расчетам, оказались в зоне критической сейсмичности. Ни в Америке, ни в Австралии моими прогнозами не заинтересовались, не ответили, даже не поблагодарили. Только Россия, которая меньше других может пострадать от землетрясений, проявила живейшее участие. Что происходит, отец? Мир вот-вот вывернется наизнанку, а мои соотечественники вообще не хотят знать о каких-то бедах. Им сытно, беспечно, они перестали думать, стали заводными куклами!
Аккорд отчаяния послышался в последних словах Хироси. Что-то стронулось в зачерствевшем сердце банкира. Он тоже относился к сытым и беспечным, но интуиция финансиста быстро нашла необходимые ходы, способные в критической ситуации не только увести от убытков и разорения, но и заработать дивиденды. Не было бы счастья, да несчастье помогло.
Он понял отчаяние сына и поверил ему.
– Когда это начнется? – спросил он хриплым голосом. Хотелось прокашляться, но он сдержался.
– В любой день, отец. Кризис в верхней точке. Токио стал нереальным.
– Ясно. Я верю тебе. Уезжай из Токио, завтра встретимся в Сэндае. Я жду тебя.
– Я не уеду.
– А со мной?
– И даже с вами, – покорно склонил голову Хироси.
– Ладно, – не стал уговаривать он сына. – Поступай, как знаешь. Только помни: ты у меня единственный сын.
Он говорил это, а его заботило уже совсем другое.
Проводив сына до дверей кабинета, он стремительно вернулся к столу и вызвал секретаря-референта и двух ближайших помощников. Не присев, он расхаживал по кабинету уверенной и несколько деревянной походкой старика, диктуя распоряжения:
– Двумя тренчами переведите из нашего цюрихского филиала в осакский десять триллионов иен, из нью-йоркского забирайте все десять миллиардов долларов. То же самое проделайте с Брюсселем, Мюнхеном, Парижем и Римом. На бирже немедленно приступайте к продаже акций ведущих сталелитейных компаний и скупке строительных, цементных, деревоперерабатывающих…
Его распоряжения были похожи на команды «Наполеона» в сумасшедшем доме. Помощники именно так воспринимали их с примесью ужаса. Он видел это и не обращал внимания. Перечить ему никто не мог, акционеров он не ставил в известность, обладая правом решающего голоса.
Подойдя вплотную к референтам, он больно уперся в грудь одного из них указательным пальцем:
– Сегодня вечером я хочу видеть на первых полосах всех ведущих газет сообщение: «Хироси Тамура прав: Токио скоро погибнет! Япония – тонущий корабль!» Делайте, как хотите. Все.
Последнее «все» прозвучало подобно «Спасайся, кто может!», и референты стремглав кинулись прочь из кабинета.
Тамура вернулся к окну и любовался видом Фудзи несколько минут, не обращая внимания на стрекот телефонов.
Фудзи затягивалась полуденной дымкой, будто выхлопы орудийных залпов окутывали поле боя, возвещая о начале битвы.
Стрекот не прекращался.
«Задвигались!» – со злорадством подумал он о компаньонах.
Он вызвал личного секретаря и велел готовить свой вертолет.
Через пять минут с крыши здания «Хиэй» вертолет взлетел и взял курс на восточное побережье. Тамура смотрел вниз, на лежащие под ним кварталы, и с тоской думал о бренности живого.
Он поймал себя на мысли, что его мало волнует предстоящее землетрясение, жертвы, которые, несомненно, будут в большом количестве, разрушения, и разрушения громадные. Он жил в мире привычек, вековых укладов, свой возраст воспринимал обязательным течением жизни вместе с сопутствующими недомоганиями и, подобно заведенному механизму, включил аварийную систему защиты так, как делал это автоматически и раньше: за разрушениями последует возрождение, а это деньги, а деньги должны работать, иначе финансовая корпорация «Хиэй» потеряет хорошие проценты, а ее главе, потерявшей нюх, пора на покой. Он знал, что своей ретивостью разоряет десяток крупных банков и тысячи мелких компаний, но проклятий не услышит, поскольку его реакция быстрее, сведения точны и действия просчитаны. Пусть неудачник плачет…
Нежелание сына уехать вместе с ним он воспринял естественно. У того своя голова на плечах, он ему не нянька, сын вполне отвечает за свои поступки.
Хисао Тамура жил в сытом мире и воспринимал его обычным придатком к своему организму.
Землетрясение началось с утра. Сразу во многих местах: в Токио, Нью-Йорке, Лондоне, на всех биржах мира. Хисао Тамура оказался мощным сотрясателем, даже в цюрихских подвалах забегали гномы в поисках спокойного места. Началась паника – причина всех землетрясений.
Через день в родовом поместье, на побережье залива Иси-номаки, он прочитал с телетайпа все биржевые новости на этот час, усмехнулся, прочитав сводку поступлений в свой банк, удовлетворенно кивнул и отправился прогуляться к морю.
Светило солнце, лаская пологие волны у песчаных пляжей, в легком домашнем кимоно Тамура беспечно шествовал по влажному песку вдоль кромки воды, наслаждаясь покоем природы.
«И чайки не гомонят», – подумал он и повернул к дому. Пора обедать. И никакого землетрясения, никаких встрясок.
Он подносил палочки ко рту, когда заикающийся слуга вбежал в обеденный зал и выпалил о трагедии:
– Токио! Весь!
– Я знаю. Вон отсюда… – бесцветным голосом велел он и вернулся к прерванной трапезе. Он любил на обед плавники окуня судзуки со специальным соусом, который делали только для него.
После обеда, неторопливо читая газеты, он нашел сообщение о том, что маститый нейрохирург Луцевич дал согласие приехать в Москву, чтобы вернуть естественное состояние генералу Судских.
«А, спящий русский, – вспомнил Тамура. – И спал бы себе…»
У Луцевича был прилив раздражения. Он вылетел из Цюриха в Москву, не имея за душой ни цента, так как банк приостановил выплату по счетам вкладчиков как раз с утра в день отлета. Вчера он поленился сделать это, полагая по пути в аэропорт заехать в свой банк, работавший стабильно, как знаменитая «Омега» или «Лонжин». Сбой в анкерном ходе в выверенной веками швейцарской финансовой системе обескуражил. Он не слышал последних известий, не знал о панике на мировой бирже, и только в аэропорту из телевизионных сообщений узнал новость номер один. Как ни странно, это сообщение вернуло ему нормальное состояние духа: совковая система нестабильности добралась до Швейцарии – так вам и надо, купчишки и фарисеи, а мы улетаем и все свое берем с собой…
В Шереметьево Луцевича встретили прямо у трапа и сразу повезли в клинику. Толмачев сбивчиво рассказывал по пути о Судских: вторые сутки пациента ровно заклинило, он пребывает в коллапсе, хотя все приборы отмечают внутреннее состояние стресса.
– Посмотрим, – спокойно ответил Луцевич. Раздражения или торопливости не было, он с большим интересом разглядывал природу по обеим сторонам скоростного шоссе и почти не слушал Толмачева. Тот не внушал ему уважения раньше, а сейчас его треп о налаженной лично Толмачевым терапии был вовсе не интересен. Лучше увидеть самому и сделать выводы.
Москва изменилась сильно, но как, Луцевич долго не мог понять. Допустим, автомобили носились в обе стороны. Ага, нет загаживающих воздух грузовиков. Спросил: почему? Водитель охотно ответил, что все грузовые перевозки теперь совершаются с пяти до девяти утра, а любые отклонения от нормы выхлопа токсичных газов караются строго. Стало просторнее. Почему? На месте снесенного старья новостроек не затевают, только газоны, и вообще ее собираются переносить не то в Нижний Новгород, не то в Самару. Зачем? А Бог ее знает…
– Промобъекты убрали за стокилометровую зону, стало чище, зеленее, – отвечал словоохотливый водитель. – Может, народу не осталось в конторах сидеть. А дышится-то как!
«Как в Японии прихорашиваются», – с некоторой завистью отметил Луцевич: он пока в гнилой Европе живет…
– Да, кстати, не успел дослушать новости: что там в Японии еще случилось? Про Токио слушал.
– Черт его знает. Трясет и контачит. Будто бы тряхнуло их там, народу много погибло, разрушения. Япония – она и есть Япония.
Толмачеву надоело слушать водителя, он вмешался, желая поставить его на место:
– На Хоккайдо произошло землетрясение силой до восьми баллов. Разрушены города Саппоро и Муроран. Много жертв. И главное – вышел из строя реактор на АЭС.
– Японский Чернобыль? – спросил Луцевич, и водитель перехватил комментарии:
– Похлеще. Хоть реактор получше нашего был. От толчка он, сказывали, в защитную ванну опустился, как в кокон, а ванна-то треснула, утечка большая… А тут еще грунтовые воды выперли от толчков, и соприкасаются они с отравленной водой. У них там все скважины артезианские, так сейчас вообще дело дрянь.
«Вода, вода», – задумался Луцевич, сплетая обрывки информации, но водитель подтолкнул его раздумья:
– А что у вас в Европе с водицей происходит? Якобы гниет она, воду танкерами возят из Норвегии, Финляндии…
– Ах да, – вспомнил Луцевич. – Ухудшается качество питьевой воды не по дням, а на глазах. В Швейцарии еще терпимо, в других странах пьют только фасованную, пищу готовят на привозной. Во Франции и Германии совсем беда: ванны чернеют, никакой чисткой не взять, кожные заболевания начались. Мы пока моемся, – закончил Луцевич с грустным юмором.
Простота сказанного выдавала в нем человека, прошедшего школу выживания в России: толкотню в очередях, вечный дефицит, хождение по кабинетам за дурацкими справками, ущемление гражданских прав. Европа вопила от ужаса – воды нет, вода кончается! – а русский человек стоически воспринимает ниспосланное судьбой. Подумаешь, воды нет… Сосед троячку брал на пару дней и второй месяц не отдает – вот это беда так беда…
– А мы как парились, так и паримся, – продолжал словоохотливый водитель. Толмачев пыхтел от злости.
– А как там болячка ваша? – спросил Луцевич, разумно полагая из слухов узнать что-то новенькое. Вмешался Толмачев:
– Никто толком не знает, – тоном осведомленного человека завел он. Пора внушить профессору о причастности его к большим людям и знакомстве с государственными тайнами. – Но я знаю точно от Воливача: есть обмен по правительственной связи. Из Зоны сообщили, что опыты завершаются, положительный результат есть, как только закончим, сразу дадим знать.
– Что закончим? – не понял Луцевич.
Толмачев важно помедлил:
– Управляем процессом. Сначала они хотят разрешить свои собственные проблемы, лишь потом открыть Зону для входа и выхода.
Луцевич мало что понял. Он хотел разобраться, но вмешался водитель:
– Хотят с приплодом выйти. Как, говорят, первая баба у них забеременеет, так объявляют готовность ноль.
– Но у многих преклонный возраст!
– Значит, молодеют, и опыты продолжаются! – захохотал довольный шуткой водитель. – Мне верный товарищ сказывал: у них там такая потенция, днем и ночью… – с хитрецой посмотрел он через плечо на Толмачева. – В общем, делать детей могут со страшной силой.
Луцевич слушал с интересом. Толмачев – с недовольным видом: ничем не обуздаешь русской простоватости.
– У обитателей Зоны изменилась генная решетка. Соответственно кровообращение и ДНК, – наставительно произнес Толмачев.
– Точно! – поддакнул водитель. У светофора он уточнил: – В клинику едем?
– В клинику, – подтвердил Толмачев страшно недовольным голосом, и водитель не раздумывая махнул на красный свет.
– А, собака! – выругался водитель, резко тормозя.
– Доездился! – съязвил Толмачев.
– Что случилось? – не уловил причины Луцевич.
– Любви не получилось, – ответил водитель зло.
Их нагнал мотоциклист. Луцевич разглядел на шлеме эмблему: галопирующий конь. Мотоциклист, не останавливаясь, шлепнул бумажку на ветровое стекло и поехал дальше.
– Видели? – повернулся водитель к Луцевчу. – Теперь клей казацкий не отодрать. Во че удумали: какой-то клей хитрый составили и клеют квитанцию прямо на ветровое стекло. Штраф нормальный и без волокиты, а клей ничем содрать нельзя со стекла. И надо у них покупать разовый тюбик с антиклеем. Дорогой, собака! А если блямбу не смыл, тебе еще штраф налепят. Вот такое у нас ГАИ, с казачками не поспоришь, да они и не разговаривают. Зато и мозги не компостируют. Езжай себе и езжай. Раньше Москву дивизия взяточников в плену держала, теперь не видно гаишников и не слышно, если, конечно, и тебя не видно, не слышно.
Луцевич с удовольствием засмеялся, а Толмачева передернуло. Так и не довелось ему умно обсудить с ним кое-какие вопросы…
В клинике Луцевичу дали возможность умыться, переодеться и повели в палату Судских. На правах хозяина Толмачев шел первым, но Луцевич придержал его:
– Сергей Алексеевич, позвольте я один.
– Как пожелаете, Олег Викентьевич, – напрочь обиделся он.
Луцевич посмотрел на него ободряюще.
– Не обижайтесь, – наклонился он к Толмачеву. – Мне важно первое впечатление. Я ведь когда-то помещал сюда генерала…
У двери он легонько ущипнул медсестру Сичкину за бочок, и та зарделась от прилива чувств.
«С Богом!» – напутствовал себя Луцевич и шагнул в палату.
За годы, прожитые вдали, он частенько думал о необычном пациенте. Хируг-ювелир, человек эрудированный, Луцевич не слыл набожным, хотя верил в провидение Господне и силу Божью не отрицал, верил в границы реального и мира иного, где существуют другие правила, где есть то, что в этом мире вызывает мистический испуг. Когда он оперировал, ему помогал опыт и всякий раз индивидуальный подход к пациенту. Он ощущал токи живого тела, настраивал себя, как подбирают звучание инструмента под камертон. Им был пациент. Случалось, он отказывался от пациента: не слышал звука. А ему необходимо было услышать звучание в унисон.
В тот год он откликнулся на предложение Гуртового немедленно приехать в Россию. Зубную щетку – в кейс, пару носков, и через три часа он переодевался уже в операционную робу. Судских доставили в клинику с большой потерей крови, закоченевшего, практически не жильца, но Луцевич услышал его камертон, как сигнал эхолота подводной лодки, плывущей слепо в толще воды. Сдвоенный писк и тишина. Писк и тишина… Немедленная операция. Луцевич колдовал над телом. Четыре пули он вылущил из груди и правого предплечья, пятая из подлой очереди вошла в висок и застряла у темечка. Он мог достать ее, пуля не задела жизненных центров мозга, но что-то подтолкнуло его: остановись… За неделю состояние Судских улучшилось, раны затянулись, но в сознание он не приходил. Луцевич готовился к новой операции и опять отказался вторгаться в черепную коробку. Он переругался с Воливачом и Гуртовым, лишь Гречаный понял его. Нельзя! Почему? Не знаю… Но нельзя. И уехал.
Никто другой за Судских не брался. Уезжая, он созвонился с Гречаным: придет время, он лично сделает операцию.
Сейчас Луцевич заново разглядывал Судских. За эти годы он не изменился, будто время услужливо дожидалось его. Судских брили, умывали, делали массажи. Это был уставший спящий человек, никак не живая кукла, лишь тени каких-то снов горько опустили уголки его губ. Луцевич неожиданно позавидовал Судских: где он там блуждает, в каких местах, куда простым смертным путь заказан…
– Ну как вы, Игорь Петрович? – спросил Луцевич, вглядываясь в лицо Судских. – Не пора ли нам пора?
Веки Судских дрогнули.
Луцевич замер.
Ни звука.
Луцевич просмотрел показания приборов: Судских жил, и жил бурной жизнью. И опять Луцевич почувствовал легкую зависть: сам по себе случай уникальный, но сколько найдется пациентов с уникальностью этого генерала?
– Будем вынимать дурочку, Игорь Петрович, – сказал Луцевич. – Вы не против?
Губы Судских шевельнулись.
– Так и запишем, – чуть дрогнули губы Луцевича. – Наш генерал согласен на операцию…
– Как он? – первой встретила Луцевича медсестра Сичкина. Толмачева и тут опередили. Щадя его самолюбие, Луцевич обратился к нему:
– Сергей Алексеевич, насколько помню, пуля залегла возле гипоталамуса?
– Именно так, – важно поддакнул Толмачев. – Надо трепанацию делать, я распоряжусь готовить инструменты…
– Обойдемся без, – остановил его Луцевич. – Пуля прошла через мягкие височные ткани. Мы вытянем ее прежним путем. Пришло время. Мне уже доводилось делать подобное, – уверил он все более изумляющегося Толмачева. – Готовьте операцию на завтра.
Не спорить же Толмачеву… Вернув себе важный вид, он согласно кивнул. Умно кивнул.
На обычные разговоры времени не оставалось: появился дежурный офицер из Кремля и просил настоятельно ехать с ним. Воливач и Гречаный приглашали отужинать вместе в загородной резиденции. Уважительно пожав руку Толмачеву и подмигнув Сичкиной, Луцевич уехал. Толмачеву прибавилось важности. Сичкиной – бессонницы.
Приглашение не явилось неожиданным. Еще в Нью-Йорке в первое визуальное знакомство Гречаный и Луцевич условились встретиться вместе с Воливачом, и Луцевич понимал, что Судских будет не самой главной темой разговора. Вещи куда более сложные волновали нынешних лидеров России. Страна довольно-таки удачно вышла из полосы кризиса, хотя это не означало конца потрясений. Церкви явно не нравился отток верующих, вызванный политикой новых властей. Какой ни худой союзник был у нее, а прежде Церковь возвеличивалась, и вдруг нажитое с таким трудом ставилось под сомнение: какому такому Богу служат россияне? А потворство властей прочим культам раздражало особенно. Генералы Православной церкви были не против прочих религий, но православие должно быть главным. А власти не собирались выделять его в привилегированное положение. И пресса распоясалась: нет-нет и намекнет, что кот староват и ленив, спит да спит на ветхом половичке в прихожей, проснется, вымяукает вкусненького и опять за старое, а ты его обходи, на хвост не наступай, оскорбится. Бог создал, обсуждать не моги…
Луцевичу довольно часто приписывали нечеловеческие способности, якобы Божий дар или дьявольские силы помогают ему. Чем хуже был хирург, тем чаще он талдычил о сатанинстве. О костерке намекал ось. Худые языки числили его и в масонах, и в жидах, а он всего-навсего обладал талантом провидца в обычном понимании этого слова. Он не пророчил глобальных перемен, как это любят делать недоучки, а разумно домысливал. Был то есть умным от опыта и разумным от знаний. Он не выпячивал ни то, ни другое, и понять, где Луцевич шутит, а где серьезен, было трудно.
Гречаный воспринимал Луцевича нутром, Воливач – опытом. Первый видел в нем товарища и умницу, этого достаточно для мужской дружбы; второй хотел бы заполучить этого умницу в команду и для начала прощупывал Луцевича.
За столом серьезных разговоров не вели, серьезных по отношению к главной теме – какой духовный путь нужен России в будущем, – зато вдоволь обсудили и кошмарное наводнение в Польше, и японские потрясениями озоновые дыры в Штатах, и уж мировые финансовые дыры с удовольствием: теперь России этот путь не заказан, она могла полноправно участвовать в международных проектах.
Исподволь добрались до основной темы. Как бы между прочим, Воливач направил разговор в духовное русло. Посетовал на несговорчивость попов, зашоренность православных догм, на засилье в стране прочих религий, а Луцевич все не говорил ни да ни нет. Не выходил на откровенность.
– Олег Викторович, – в очередной раз прояснял позицию Воливач, – вы охотно соглашаетесь, что путь России пролегает через духовность и в то же время православие вас не устраивает. Где логика?
Уже перешли от обеденного стола на открытую веранду пить кофе, Луцевич благодушно созерцал главу государства, который, как мальчик, доискивался логики там, где ее нет.
– Логика в другом, Виктор Вилорович, – отвечал Луцевич. – Одного желания забеременеть недостаточно. Мужик необходим. Я бы сказал, необходимо насилие со стороны мужчины. Для духовности насилие исключено. Любовь нужна.
– Да, но князь Владимир применил насилие, крестив Русь.
– И пошла она к нему, как в тюрьму, – пропел Гречаный строчки песни Высоцкого. – Что хорошего обрела Русь в новой вере? – спросил он серьезно.
– Как что? – сказал Воливач. – От язычества Русь перешла к письменности и религии, которую исповедовала большая часть мира.
– Ошибаешься, Виктор, – возразил Гречаный. – До насильственного обращения в христианство у русичей были и письменность и религия. Ведическая. А она постарше будет христианства и иудаизма.
– Византийский патриарх Фотий, после того как русские надрали византийцам задницу в 860 году, сказал так: «Надо нам надеяться не на силу оружия и крепость рук своих, а надобно овладеть и господствовать над русскими с помощью Всевышнего». И было это сказано за сто двадцать лет до насильственного крещения Руси и уже тогда был назначен глава русской церкви из византийцев, – вставил Луцевич, отчего Воливач стушевался:
– Где это сказано?
– У Константина Багрянородного, – отвечал Луцевич. – При этом византийском императоре участь русских людей была решена – рабство. Не имея потенции сделать нас физическими рабами, они сделали нас импотентами духовными, заставив отказаться от своих богов, поработив нашу духовность.
Воливач был сбит с толку. Не верить обоим он не мог, Луцевич и Гречаный были образованы куда сильнее, чем он, но зато он, зная многие тайны, чего ле знали они, о простейших вещах, о том, что должно отскакивать от зубов, слышал впервые. Слышал: куда-то там Олег хаживал, щит прибивал на вратах Царьграда, где-то, в Болгарии, кажется, русские кому-то крепко набили морду, еще какие-то подвиги проступали смутно из глубины веков, даты путались, сто лет туда, сто лет обратно – какая разница?
«Вот это и есть иваны, родства не помнящие», – подумал он, но так быстро, будто боялся даже в мыслях признаться в профанации.
Надо выпутываться. Воливач сдаваться не умеет.
– Как можно поработить духовность? Тем более такого народа, как русский. В истории его путь знаменит победами и завоеваниями, рабы за ярмо сражаться не будут.
– Сильный довод, Витя, им же я тебя и раздолбаю. После Куликовской битвы как раз новое ярмо получил русский народ – ужесточение поборов, подушные подати…
– Ближе копни, а то еще от пещерного века начнешь, – раздраженно заметил Воливач. В тех временах он плохо ориентировался.
– Да пожалуйста, – усмехнулся Гречаный. – Бородино, взятие Парижа и подавление инакомыслия. Знакомо?
– Знакомо. И про декабристов наслышаны, – отмахнулся Воливач.
– Прекрасно. Декабристы хотели отмены крепостного права, а результатом стало его усиление. Да что там далеко ходить! Русские выиграли последнюю войну, Сталин величал их братья и сестры, а после войны – опять лагеря и террор.
