Текст книги "Набат"
Автор книги: Александр Гера
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 42 страниц)
– На складах надо искать, – осмелел Григорий.
– Это с начальством решай, – отмахнулся охранник и вызвал лейтенанта.
– Приказ шефа: ни в чем не отказывать! – напирал Лаптев.
Лейтенант связался с дежурным по Управлению. Приказ Мастачного, неординарность просьбы – у майора-дежурного голова пошла кругом.
– А сам бы смог? – дошло наконец до майора, что всякие диоды-триоды – страшная гадость.
– Я бы смог, да у меня здесь работы невпроворот, – охамел Григорий. – Мне Мастачный ради спешки вот этого прислал, – указал он на Бехтеренко.
– Ты хоть подскажи, что делать? – заволновался майор. Службой он не особо дорожил, а головой – да.
– Ладно, – дал себя уговорить Лаптев. – Мы с ним прокатимся по точкам, подыщем искомое.
– Вдвоем не отпущу, – засомневался майор. – Зачем вдвоем?
– Он знает, где, я знаю, что. Решай сам…
Майор нашел решение. Дав усиленное сопровождение, он посчитал миссию исполненной. Шеф любил сообразительных.
Выгорело! Мастачный укатил на свалку, Лаптев с Бехтеренко поехали своим путем. Сопровождающие и там и там особой прыти напрягаться не выказывали.
Как на любой российской свалке, за Сорокапяткой гнездились бомжи. Милиция давно махнула на них рукой: поживиться нечем.
«Ан пригодились! – довольно размышлял Мастачный. – Среди бомжей Судских укрывается. Так, значить… От трассы к свалке ведет мощеная дорога, а за свалкой болотина. Значить, я их за свалкой, как зайчиков, переловлю».
По трассе техника прошла сносно. Снег не подтаял, и мощные скаты давили его. На грунтовке бэтээры заелозили, и Мастачный досадовал на задержку.
Бомжи быстро смикитили, что за напасть с ревом приближается к местам их обетования: облава. И не совсем по их души. Признанный вожак стаи по кличке Косорукий велел шустро уходить через гати по краю болотины.
– А че нам облава? Че с нас взять? – не хотела двигаться с насиженных мест стая. По снегу, черт-те куда, а тут хорошо зарылись в норы, тепло и не каплет.
– С нас-то взять нечего, а вот соседи на том краю окопались опасные. Чекисты! Че, не смекаешь? Их ловют – и нам хана.
– А че, бля, делать, пахан?
– Не блякать, а бабакать! Или уходить вместе, или вместе отмахиваться. У них и валье в избытке имеется, сам видел, под кузов сгоревшего автобуса натаскали.
– Слышь, Косорукий, а у них там баба икряная. Чево чекисты таскают ея?
– Може, сродственница, отбили где, прячут…
Косорукий велел всем держаться кучно шагах в двадцати, пока он поведет переговоры.
Его приближение незваные гости встретили настороженно. Вроде такие же бомжи, в рванье, а сапожки фирменные, не сбитые и на шипах, телогреечки с боков оттопыриваются, а глаза не потухшие от сурового житья бомжей. А девица есть, на сносях…
– Здорово ночевали, – снял треух Косорукий. – Кто старшой будет? Покалякать надо.
– Калякай со всеми, – откликнулся один, заросший по самые глаза.
– Беда, мужики, супостат едет.
– Слышали…
– Дак вот, решили у вас помочи просить, свою предложить. На десяти колесниках едут, на броне человек по десять да внутри…
– Многовато, – сказал заросший. Голос его показался страшно знакомым Косорукому, и сам он, вглядевшись, подался вперед.
– Здорово, стрелец!
– Вот так встреча… – опешил вожак. – Здравствую, гражданин начальник. – Стало быть, уравняла нас жисть.
– Здорово, чертила! – кинулся к нему заросший. – Что ж ты сбежал тогда? Я ж тебя так разыскивал!
Косорукий посуровел:
– А нам что барский гнев, что барская любовь – все одно плохо. С твоей отметины рука скособочилась.
– Прости, – опустил голову Судских. – Позже сочтемся. Ты, как я понял, с помощью пришел?
Косорукий свистнул. Ватага приблизилась.
– Кто с вальем обращеться могет?
Ватага недружно заговорила.
– Так не пойдет, – остановил Судских. – Построиться в ряд.
– Началось, – загомонили.
– Робя, не до обид, – вмешался Косорукий. – Я, может, на этого человека смертельный зуб имею, а подчинюсь без всяких яких. Слушать его за старшего.
– Кто знает оружие – шаг вперед.
Вышли все.
– Не верится, – нахмурился Судских.
– А ты поверь, мил человек, – сказал кто-то из ватаги. – Почитай, все служили в светлые годы коммунизьма.
– Бурмистров, Левицкий, Смольников, раздать оружие и гранаты, – окреп голос Судских. Сам к автомату прикипел с мая.
– Как тебя зовут-то, стрелец? – спросил он Косорукого.
– В миру Олегом звали. Олег Буйнов.
Натужный рев и хлопки двигателей стали ближе.
– С полчаса еще, – сказал Судских. Буйнов понимающе кивнул.
Зная окрестности много лучше Судских, он предложил занять оборону с краю свалки, в осиннике, вытянуть на себя основную массу опровцев, встретить неожиданным огнем, ошеломить, а потом группами отходить на возвышенность. А там видно будет.
– А там вертолет будет за нами, – подытожил Судских.
– А за нами? – искоса поглядел на него Буйнов.
– Транспортный вертолет принимает до взвода, а нас всего двадцать три, – без укора ответил Судских.
– Слышь, командир, а зачем бабу с собой таскаешь?
– Так получилось, – вздохнул Судских. – Через кордоны ей пройти было легче. Особое задание выполнила. Да вот задержались.
– И все же красиво нас жизня уравняла, – засмеялся Буйнов.
– Бывает, – засмеялся и Судских.
– Я тебе один анекдот хороший про это расскажу, – расслабился Буйнов. – Сидят на обочине два бомжа вроде нас, и один другого спрашивает: вот говорят – коммунизм, коммунизм, там все такое справное для житья, а мы с тобой и не ведаем, каким боком к нему приладиться. Узнать бы у кого. Другой и отвечает: давай спросим у знающих, кто на машинах катается, они, почитай, в коммунизме живут. Один вы* смотрел приближающуюся машину, пошел к ней, а другой ждет. Остановилась машина, блестящая такая, и человек за рулем не с помойки. Спросил его бомж про коммунизм. Человек и отвечает: «Как бы тебе подоходчивее… Видишь, у меня красивая машина? Вот когда у всех будут такие машины – это и есть коммунизм». Поехал дальше, а бомж к корешу вернулся и говорит: «Как бы это попроще тебе объяснить про коммунизм… Вот у тебя котомка и у меня котомка, а когда у всех котомки будут – это и есть коммунизм».
– Спасибо Марксу и Ленину, – : засмеялся Судских, – Дошли наконец…
Помолчали. Чувствовал Судских, что-то выспросить хочет Буйнов.
– Спрашивай, – разрешил он долгую паузу.
– А вот скажи, командир, – кивнул Буйнов, – ради чего опять заваруха затеялась? Ты, надо полагать, в больших чинах, при машине и квартире, а партизанишь нонче. Только красиво не надо, по совести ответь. Русские завсегда о вере талдычат, а Библию не читают.
– Не отвечу, – свесил голову Судских. – В круговорот затянуло. Придет время, обдумаю, а нынче несет течение и несет. И где берег правильный, знаю, а не сопротивляюсь.
– Всегда так по Рассее, – согласился Буйнов. – Похватали топоры, накуролесили, покаялись истово и за старое принялись: теми же топорами отстроились, водкой налились и преем, нагреваемся от злобы – не по-нашему опять вышло, не так надо!
Судских усмехнулся. А вспомнилось ему, как Воливачу года два назад грыжу удаляли методом лапороскопии: три дырочки, и никаких порезов, через месяц следа не осталось. А Воливач Судских нет-нет и пытал: «Может, шарлатанство, а? Шрама-то нет…» Ну да – с грыжей не мается…
Ну да. Вот когда живот исполосован – это по-нашему! Страдать можно. И не глуп ведь Воливач, не Буйнов. Может, Буйнов умнее?
– Как бы ты поступил, стрелец? '– решился и Судских спросить.
– Я? – удивился Буйнов. – Я – как все…
Судских смолчал. Его молчания устыдился сам Буйнов. Высказал:
– Куролесим мы по причине заемного Бога. Своих он прощает, а с нас за все спрашивает, терпеть велит. Терпежа не хватает. Католики, сказывают, попроще Библию выдумали, Папа римский всякий раз ее заново подлаживает. А я бы просил Царя небесного отправить к нам другого посла. Нашего. Тогда все сладится.
– Думаю, сладится, – кивнул своим мыслям Судских.
5 – 30
Ему не хватает сил доплыть до желанного берега. Руки и ноги налились свинцом, спины не согнуть, тянет на дно, утаскивает…
«Все воды Твои и волны Твои прошли надо мною». г.
Стремительно падая на дно, Судских заставил себя пошире расставить ноги, чтобы ослабить удар о грунт. Толчок. Он с трудом открыл глаза.
– Голубчик! – протиснулось в сознание. – Очумался! Вот и гарненько!
«Мастачный!» – только у него сочная погань в ласковом голосе.
– А ты все за дурачка считал Мастачного, а он, ось як, такого генерала захомутал! Много ты моих глуповатых хлопчиков положил, а я не полез… Я тебя хитростью выкурил, «вишенкой».
«Нервно-паралитические шашки», – без разъяснений понял Судских. Недооценил он Мастачного, с шакалом иначе воевать надо…
В голове не прояснялось. Потянул через силу воздух, кое-как освежил легкие. С трудом повернул голову влево-вправо. Никого. Он один, привязанный к осине.
– Братишков шукаешь? Нету! – довольно захихикал Мастачный. – Их вместо чучел повели, пусть мои хлопчики потренируются, а мы с тобой один на один потолкуем. Как, дружок заклятый, побалакаем? Тебе есть чего мне сказать.
Мастачный сидел в пяти шагах от него на перевернутом ржавом ведре. Одной рукой в колено уперся, другой картинно помахивает.
«Как же это все случилось?» – оживал Судских, восстанавливая в памяти случившееся.
До полусотни опровцев, не привыкших воевать в открытую, сводная команда встретила слаженным огнем. Почти все остались лежать на снежном пологе. Стоны, вскрики и растревоженное воронье над свалкой. Перед второй атакой.
Судских перестроил команду. Семерых из ватаги Буйнова увел Смольников, готовить позицию на возвышении. Туда первыми ушли Аркадий Левицкий и Марья.
Вторая атака опровцев задерживалась. Они не торопились высовываться из-за бронетехники.
«Наверное, Мастачный подкрепление ждет», – кольнула догадка Судских.
– Бурмистров! Ваня, живо связь с Воливачом!
– Готово, Игорь Петрович, – протянул он Судских микрофон.
– Застряли, Первый, – сообщил Судских. – Задание выполнено, однако застряли в последней точке. Облава ОПРом, силами до двух рот с бронетехникой. Руководит Мастачный.
– Уходи, Второй, раньше часа подмоги не будет. Лучше продержись наверху до вертолета. А я тебе в помощь добрую весть скажу: ребята из рейда вернулись, у хамов Мастачного отбили Гришутку и Бехтеренко!
– Вот это подмога! – воскликнул Судских. Жить стало приятней. – Будем отходить, – сказал он, приподымаясь. И тогда над головой раздались хлопки, запахло жженой вишневой косточкой…
– Да ты не спереживай, – потешался Мастачный. – Догоним еще твою бабу, и что надо заберем, и родилку ей устроим, и хлопчик твой не убежит.
Судских надоела эта брехня.
– Мастачный, кто убил гадалку Мотвийчук?
– Я, – гордо ответил Мастачный. – Вот я вас вокруг пальца, а? Уметь надо!
– Зачем?
– Какой непонятливый! Так ей Мойша Дейл деньгу передал, а мне они очень кстати. Шумайло ее телефончик еще когда начал прослушивать, вот я и подсуетился.
– Сколько?
– Та зачем тебе это сдалось? С минуты на минуту на тот свет отправишься, там и узнаешь. Ты скажи мне лучше: за твои дискетки сколь дадут?
– Кто сказал?
– Как говорят в народи, в семье не без Мавроди, – с удовольствием захихикал Мастачный. – Зеленый лимон дадут?
Внутренне Судских напрягся: на самом деле знает Мастачный, что дискеты у Марьи или понтуется?
– Кто тебе сказал, что я с собой носил их?
– Никто не сказал, – серьезно согласился Мастачный. И опять захихикал. – Я ж их вычислил! Я твою бабу брюхатую от самой Москвы вел! Тихенько, осторожненько! И переговоры твои с Воливачом слухал, и место встречи заранее проведал. Снежок маленько подкузьмил. А то бы ты сейчас висел у меня на осине.
– Который час? – спросил Судских.
– А без десяти шесть, – небрежно ответил Мастачный. – Подмогу ждешь? Не жди. Вот она, твоя рация. Да еще не родился такой Судских, который Мастачного надул. Я от тебя привет Воливачу зараз передам. Из Лас-Вегаса! Ха-ха!
– Выкрест! – раздирало Судских возмущение, – Никуда ты не уйдешь!
– Тю! Да я истинный христианин! Да мне за твою смерть все грехи спишутся! Кончаем эту балачку, пора тебе на суд Божий…
Мастачный поднялся неторопливо, передернул затвор автомата. Судских старался смотреть выше его головы, в небо, на искренне светившее солнце, на белый снег везде, где хватало глаз.
Как же так, не понимал он, нечисть празднует победу, а у него в последний миг даже руки связаны?
– Развяжи, – попросил Судских.
– Не, – отрицательно замахал головой Мастачный. – Это не надо. Ты змей еще тот, не хочу рисковать. Все равно ты нехристь.
Судских опустил голову.
«Простите, други, не уберег я вас, и ты, стрелец, прости, в неровный час развела нас судьба…»
– Ия тебя не расстреливаю, а казню за богомерзкие штучки.
«И как же нескладно ухожу я из жизни. На краю свалки, а за ней – измордованная, обворованная мастачными Россия Загаженная и оплеванная сволочью, Россия, которая давала приют обиженным…»
– Каяться будешь?
«Что ж несправедливо так, что ж ты размазалась по импортному блюду, что ж не сохранила ты бодрящую свою чистоту?..»
– Не желаешь… Патриотом себя возомнил…
«Что ж потерялась ты среди золоченых куполов, что ж веришь ты пророкам, которые даже имя твое произнести не могут?..»
– А я вот весь простой. Живу и другим даю жить. А тебе – нет.
«Жива ты еще, дышишь с трудом, но жива. Помоги ж детям своим, сыну моему в дальних морях с чужими маяками, дочери моей на чужбине, внукам и правнукам, ратианам своим. Они спасут тебя, они в тебя верят!»
Три торопливых выстрела, как многоточие. Сознание дотлевало. Заходящее солнце било в лицо.
«И явилось на небе великое знамение – жена, облаченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения».
– Потерпи, – сказал Судских, паря на широких крыльях рядом с ней. – Твой сын будет прекрасен. Он придет в мир и нужен ему.
– Аркашечка, не могу больше, давай отдохнем!
– Маша, потерпи, я ж тебе такую тропку утаптываю!
– Мужик неотесанный! Схватки начались…
Левицкий остановился. Не успели они. Тесаком он нарубил лапника, приготовил ложе под елью.
– Давай-ка ноги помассирую.
– Ну куда мы так рвемся, Аркаш? – жалко спросила она, кривясь и корчась от болей, закусывая губы. Спокойно, даже с улыбкой, чтобы не бередить ее, он объяснил, растирая ей ноги:
– Вертолет придет наточку и всех нас вывезет. Помнишь сараюху-ангар, где я дельтаплан оставлял? Мы еще ходили с тобой туда по весне? Снег был, как сейчас, хорошо…
– Помню я, о-ох… Я сломала тебе один.
– Не доносила ты, не успели…
– Чего не доносила? – ощерилась, разозлилась Марья, забыв про боли. – Девятимесячный он у меня, понял? Как положено!
– Да не сердись ты! Я про то, что дойти не успели.
Она успокоилась, закрыла глаза, чтобы через минуту заохать снова.
– Все, больше не могу. Началось, Аркашечка.
– А что мне делать, а?
– Ух ты, земноводное… Куртку давай, здесь постели. И тельняшку давай, все давай, что есть. Ох, мамочка.
Левицкий послушно и быстро выполнил ее просьбы, смотрел, не зная, чем еще помочь.
– Да отвернись ты хоть пока…
Отойдя на шаг, Аркадий вслушивался, стараясь сквозь стенания Марьи различить крик ребенка. Так, говорят, должно быть.
– Аркаша, Аркаша, он молчит! – услышал он загрубевший от тревоги голос Марьи и подскочил к ней.
– Ну давай, не надо это, хлопай, искусственное дыхание надо, – спешил он, разглядывая во все глаза нечто игрушечное, торчащее из скатанной тельняшки.
– И этого не знаешь, – уже успокоившись, отвечала Марья. Качнула сверток туда-сюда, шлепнула снизу, дунула в ротик существу. Что-то пискнуло, всхлипнуло – ожил.
– Мальчик, Аркашечка…
– Наконец-то!
Марья хотела было кормить младенца, хотела сказать, чтобы он отвернулся, но Аркадий отвернулся сам и предупредительно поднял руку. Сквозь ельник в начале склона он углядел мелькающие темные пятна, различимые на снегу и солнце.
– Вот и Судских с ребятами, – сказал он с облегчением.
Вдруг раздалась пальба из автоматов, хлопнул разрыв гранаты. Ошибся он… Группа Смольникова прикрывала их отход.
Марья видела его изменившееся лицо и смотрела с надеждой, прижимая ребенка к груди.
– Плохо дело, Маша. Догоняют нас. Ты давай потихоньку до сарая – вон он, за соснами, и жди меня. Я задержусь на всякий случай. Дойдешь.
– Я постараюсь, – все поняла Марья. И пошла вверх по склону, осторожно погружая ноги в снег.
Отчаянная стрельба длилась минут двадцать. Когда последний одиночный выстрел пистолета хлопнул там, внизу, Аркадий понял: остался он один. Посчитал поднимающихся. Двадцать один. Его озадачили выстрелы и разрывы гранат еще дальше внизу, на свалке. Слышимые на возвышении отчетливо, они разделялись на резкие автоматные и тяжелое уханье пулеметов, рявкали разрывы гранатометов.
«Что-то там не то. Не та компания», – понял он, что их подмога схлестнулась с другой. Чесались руки разобраться с погоней внизу на склоне. И вдруг он услышал оттуда захлебывающийся голос с хохлацким выговором «гэ»:
– Вдоль болота, по гатям и до склона! Здесь он, не уйдет! Как поняли? Давай швыдче!
– Такая, стало быть, квазицкая уха, – сам себе сказал Левицкий. – Вот зонт прошелестел: к соседу, не ко мне…
Вдох, два коротких выдоха. Где-то вроде стрекот вертолета, перекрываемый разрывами и стрельбой внизу. Опровцы на склоне пока не торопились, ждали подмогу.
Аркадий осмотрел рожки с патронами, ощупал две лимонки в подсумке. Весь запас. Уняв желание дождаться опровцсв, он, как олень, отмахал расстояние до сарая. Встал перед Марьей.
– Аркашечка, – кривились ее губы от плача.
– Не куксись, где-то вертолет на подходе…
– Не будет его, Аркаша. Вон он…
С пологого склона Левицкий заглянул вниз по направлению руки Марьи и увидел горящие обломки.
– Самолет его ракетой…
– Вот теперь совсем одни остались, – понял все Левицкий.
Марья подняла голову к нему, смотрела с тоской.
Предстояло сказать ей самое важное и самое трудное.
– Машутка, ты сильная и мудрая. Сейчас ты полетишь…
– Только с тобой, Аркашечка, только с тобой! – она заплакала.
– Дельтаплан двоих не подымет. Дай Бог тебе улететь с малым.
– Бог? Где он, если вокруг такое?
– С тобой он. Прилетишь на место, поймешь.
– Куда я полечу, куда?
Вопрос вопросов. Никогда бы он из всех фантазий не оставил одну, самую реальную сейчас.
– Слушай внимательно, – присел он на корточки рядом с ней. – Ты полетишь с ребенком и с пакетом, который взяла в тайнике Судских. Ты, Машутка, одна в ответе за весь мир. И твой ребенок, и дискеты – это очень важно. Это завет ото всех нас тем, кто придет после нас. А полетишь ты к отцу с матерью.
– В карьер? – отшатнулась Марья, теснее прижала к себе ребенка.
– Да. А Судских говорил, что зону поражения можно пересечь по воздуху. Плохо это, хорошо ли, не знаю. Но это единственный выход. Нас в живых не оставят. Пощады от уродов ждать нечего.
– Ой, Аркашечка, – еще теснее прижала к себе сверток с младенцем Марья. – Это так страшно… – Заглянула внутрь, будто опасалась, нет ли там уже беды. Ребенок мирно спал, нахмурив бровки, подобрав губки.
– Аркаша, я не могу, не могу! – запричитала Марья, цепляясь свободной рукой за плечо Левицкого.
– А как же тогда в огонь и воду за мной?
– Про полеты не было, – плакала она. – И это – за тобой.
– Я всегда буду с тобой. Все. Скоро здесь орда будет. А билет всего один и в один конец.
Он быстро открыл дверь дощаника, осмотрел дельтаплан. Поломок не обнаружил и выкатил его наружу. Оперение в черно-белую полосу смотрелось прочно, хотя легкие конструкции дельтаплана буквально просвечивали в боковых лучах заходящего солнца.
– Помнишь все из моих прежних наставлений?
– Помню, любимый, летала ведь с тобой…
– Прекрасно, – защемило сердце у Левицкого от ее слов. – А полетишь в этом направлении, – указал он на юго-восток. – Здесь от силы двадцать километров. Испарение от земли плотное. Поймаешь теплый поток, тогда не потеряешь высоту.
– Да, любимый.
Он помог ей лучше спеленать младенца, укрепить его прочно на груди перед собой.
– Готова?
– Да, – прошептала она. Впервые они поцеловались. Поцелуй был соленым. Аркадию почудилось, что он уловил стук сердечка маленького.
– Лети…
Разбег – и черно-белая птица вспорхнула с края склона. Чуть клюнула носом, отчего у Аркадия сжалось сердце, выровнялась и стала набирать высоту.
Как же много осталось невысказанных слов, как же недо-любилось, как не хочется рвать эту последнюю нить!
– Запомни нас живыми! – крикнул он и услышал уже из другого мира, белого, в искрах живого солнца:
– Да-а-а-а!..
