Текст книги "Набат"
Автор книги: Александр Гера
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 42 страниц)
1 – 3
Призрак этот появился неожиданно среди мги. Он стоял и ожидал, когда Судских приблизится. Одетый в хитон до пят, он мало походил на того, чей образ знаком каждому сызмальства.
«Но я хотел увидеть Иисуса Христа», – недоумевал Судских.
– Вы Иисус Христос?
– Не похож? – вопросом на вопрос ответил человек.
Судских сразу не решился отвечать утвердительно и еще раз исследовал его лицо. Частые крупные оспины среди волосьев жесткой бороденки, глаза навыкате, кривые крупные зубы, безобразие довершал скособоченный крупный нос. Весь он был какой-то линялый, местами рыжий, местами пегий. При ближайшем рассмотрении он походил на брата Чубайса Игоря: великий прохиндей был рыжим на все сто – внешне и внутренне, братец в масть не пошел… Судских припомнил, точно такое описание давал Илья Триф в «Мифе о Христе» – плутовство пополам с уродством и печалью.
– Не похож, – наконец решился он на утверждение.
– Ясно, Кто в такого верить будет? – с тоской хмыкнул тот. – Сказочку красивой делают, я не подходил. Нос мне сломали, когда я проповедовал в Галилее, зубы выбили в Капернауме, ногу повредили соплеменники в Самарии. Меня часто били. Так и забили.
– За что же вас? За проповеди?
– Нет. Остался я без пропитания и украл лепешку.
– И били за воровство?
– Били за проповеди. Не принимали меня иудеи как проповедника: не от Хама род мой, не от Сима, близких по родству иудеям, я от Иафета, сына ноева, от него славяне пошли. Потому о нем иудеи умалчивают. Когда я отлеживался после Самарии, вместо меня появился предприимчивый иудей из Назарета. За проповеди и врачевание мне деньги давали, пищу – это поначалу. Я говорил людям не о царе израильском, потомке Давида, – о Сущем я говорил! – о вере, искони православной, идущей от прародителя Ория, а назаретянин смекнул, как ручонки погреть, и стал себя за Иисуса выдавать, а проповедовал в пользу иудеев. Ведь я это исцелял прокаженных и увечных, я накормил голодных семью рыбами. Гипноз называется. Стали меня бить по его наущению.
– Кого же тогда распяли на кресте?
– Никого. Подстроено это. Пилат испугался. Подержали назаретянина на кресте, вервием привязанного, а гвоздочки фальшивые были, а когда луна спряталась, сняли его. Пилат наказал ему строго-настрого из Иудеи убираться. Он исчез ненадолго, а потом объявился, за старое взялся. Ночью его римляне схватили, побили и утопили в море. Отец Небесный больше за него не вступился, чтоб знал, каково мессией работать. Сам понимаешь, дело сделалось нужное, неловко переиначивать.
– Тогда почему Всевышний дал дорогу не религии Ория, а христианству?
– Не ко времени затеял я проповеди, не о том они были: с Востока надвигались исчадия дьявола, и Сущий стоял перед выбором: или христианским мечом вооружить живущих, или арийским щитом. Меч – он повнушительнее щита для того времени был. Со временем он затупится, тогда можно арийскую религию возвращать. Люди поумнеют и воевать не с кем будет, выжить бы оставшимся, – пояснил он и замолк, потирая искалеченную ногу.
– Скажите, вы действительно были сыном Божьим? – решил спросить Судских.
– Присядем вначале, – потянул его за рукав Человек, и словно током хватило Судских. – Чувствуешь, да?
Судских кивнул. Они сели.
– Враки. Ты умный, Судских, Илюшка все правильно описал: как можно из ничего сотворить нечто? Зевс, тот любил это дело, всех подряд трахал, не брезговал Рама этим с девочками баловаться в юности, а Единый – н-е-е-т. Не Божье это дело – с бабами водиться, хлопот без них хватает. Я нормальный, девять месяцев ношенный, от плотника и порядочной женщины, и не еврей я! В давние времена евреи изгнали нас из отчих мест; подаваться к родичам, которые изначально с Иафетом ушли, поздно и далеко, и другие там условия и язык. А так нормальный я, но искусство врачевания от матери перенял, древнюю религию – от отца.
– Выходит, Сущий не завещал им эту землю?
– Нет, милейший, как раз отдал, это чистая правда. И ковчег Завета истинный, и скрижали истинные. Только не в том месте и не в то время. Он Ною завещал землю, где ковчег пристанет, а высадился Ной с сыновьями у горы Арарат.
– В Армении?
– Какая там Армения! В Африке это! Там и жили поначалу. После смерти Ноя и изгнания Иафета хамовы потомки перебрались в Междуречье, а симовы остались из-за лени. От голода пухли, а двигаться не хотели. Потом сын исааков Иосиф перетащил всю семейку в Египет, где евреи быстро заняли все хлебные места и помыкали египтянами, коренным населением. А кому это нравится? Вот они и устроили им красивую жизнь с ежедневным мордобоем да сисястых евреек портили. А это кому нравится? Стали евреи просить фараона отпустить их на все четыре стороны. А он им: нет, ребята, сначала поработайте, рассчитайтесь за свои пакости. А где ты видел еврея-трудягу? Строить не любят, пристраиваться – пожалуйста. Решили бежать. Моисей присоветовал им наворовать у своих хозяев золотых и серебряных вещей. Господь, видишь ли, ему присоветовал. Это ж надо такое! Отца Небесного наводчиком сделали! Простил их Сущий по бедности и помог уйти. Думал, они в одну сторону пойдут, а они в другую, где дома построены, все растет, тепло и мухи не кусают. И работать не надо! Тогда у Сущего с Моисеем вышел неприятный разговор. В общем, повелел он поводырю слепцов этих хитроватых: «Ты эту кашу заварил, ты и расхлебывай! А за то, что меня подставил, будет твой народ вечно гонимым». Взмолился Моисей: «Не обижай нас, Папаша небесный, отмолю и другим накажу, я лично от тебя подозрения отведу». Сущий поверил. Смотри, говорит, если обманешь, по полной мере всем всыплю. Придумал Моисей трюк со скрижалями и Пятикнижие написал. Видел бы ты, как гневался Отче. Ох и гневался, сказывают. И водил он евреев по пустыне сорок лет, а не Моисей, чтоб прочувствовали, каково скитаться обездоленным. Думаешь, помогло? Не фига, всюду выкрутятся. Но мстил им кознями Сущий за искажение слов Ория, в плен отдавал то одним, то другим. А уж когда римляне взяли их в оборот, решили евреи новую религию сладить, «умаслить Сущего, а предисловием взяли свою Тору, не обошлись без паскудства. Вот, мол, правоверные и левоверные, Господь нам повелел отнять земли у аборигенов, их рабами своими сделать. А мы тут ни при чем, и Господь наш вроде как не тот, а свой собственный. Все уши и развесили. Понял?
– А вы в корне другую веру проповедовали? – соображал Судских.
– Да она везде корневая! Одна. Только всяк ее на свой лад переписывает. Суть ее в том, что Царство Божие в каждом присутствует и всеобщим оно станет снова, когда люди на одном языке заговорят. И не смешивал Сущий языки. Это случилось тогда, когда умники пытались расшифровать текст Основного Завета. Одни говорят, надо так читать, а другие – иначе. Вот и тарабарщина началась, каждый свое наречие отстаивал.
– Вы говорите о зашифрованном в Библии тексте?
– Да нет же! – рассердился Человек на непонимание Судских. – Вы добрались только до первого слоя, а Основной Завет идет двенадцатым по счету. Описание Вавилонской башни помнишь?
– Смутно.
– А зря. Это и есть многослойная шифровка. А вот смекай: помнишь, у Лаптева текст не выкраивался вначале?
– Конечно, – кивнул Судских. – Помучились.
– Вот. А мучились потому, что евреи в Писания древних христиан, ариев, понимай, всунули свою Тору, и, чтобы спасти зашифрованный текст, пришлось переписывать его начисто. Таково было повеление Сущего. Первоначально Писание излагалось не так. И человека из-за этого пришлось перекраивать.
– Вот бы не подумал, – удивился Судских.
– Рановато, значит, – ухмыльнулся Человек. – До потопа он выглядел иначе. Как инопланетянина изображают. Когда Сущий разгневался на людские гадости, Он людей переделал и Ноя отправил в странствие обновленным. Живущие ныне думают, будто пошли они от Адама и Евы. Нет, милейший, читай Писание внимательнее: в первой главе описано создание людей вообще и только во второй о поселении Адама в райских кущах. Да лабораторию Он создал там! Прикидывал, как изменить человека, ангелы подручные и подмастерья наколбасили и никак не могли жевало пристроить к Адаму. Время идет, а новый человек не клеится ладно. Заглянул Сущий в лабораторию, разгневался на скудоумных подмастерьев, схватил скальпель и одним махом проблему решил. Посмотри на себя, меня – у нас не пасть, а рот. Сущий надрез сделал, плоть развернулась, куда Сущий жизнь вдохнул. Сожми рот плотно – вот тебе и образец перед операцией. Понял? Скороспелая работа. Злился он на людские штучки, однажды и уничтожил, а Ною дал Основной Завет, чтобы человечество развивалось само и в нужном направлении. И отправил восвояси. А душа-то болит: несовершенный человек получился. Вот он и решил за топорную работу подмастерьев покровительствовать роду Ноя. Ну а евреи случая не упустили: стянули одеяло на себя, избранным народом объявили. Понял, да?
– Забавно, – улыбнулся Судских.
– Ты не очень, не очень! – остерег его Человек. – Сущий не любит этого.
– Учту, – убрал улыбку Судских и сменил тему: – А откуда вы Трифа знаете, Лаптева, в нашей жизни разбираетесь?
– Это не вопрос, – отмахнулся Человек. – Тебе ж архангел Михаил пояснял: что хочешь, то и увидишь. А мне интересно, как вы там до истины докапываетесь; время бежит, а вы только-только макушку зацепили. Сущий-то надеется, переживает. Помнишь, как Алла Борисовна пела: «Что с нами сделал ты?» Сущий даже прослезился. Очень Он эту песню уважает. Алле Борисовне любые прихоти разрешил: Филиппа выкатил, золотой унитаз к свадьбе подарил, даже Кристю суперзвездой сделал.
– Скажите, а того Иисуса можно встретить?
– Запросто. Только это неинтересно. Сам увидишь.
Он привстал, огляделся, сунул два пальца в рот и свистнул:
– Эй, где ты там, агент-двойник!
Из мги вышел знакомый по картинкам человек. Приближался он степенно, голову нес важно, глаза держал в задумчивости.
– Красавчик, – не скрывал иронии и зависти Человек. – Приветик, земеля…
Взглядом нетленной печали оглядел их подошедший.
– Не стыдно, а? – спросил его собеседник Судских.
– Мир вам, – ответил подошедший, осенил знамением и пошел мимо, не изменив величавой позы.
– Понял, да? – подтолкнул Судских Человек. – Вжился в образ, и все тут. Это мы его таким сотворили. Сущий его жалеет как блаженного, подолгу с ним беседует. Хочет его второй раз на землю послать, а Иисусик не хочет.
– Почему?
– Боится, что на этот раз его в самом деле гвоздями к кресту приколотят за обман, стоивший людям двух тысячелетий. Кому охота? А недавно Сущий нашел ему замену.
– Сына Марьи?
– Точно. Смышленый пацан растет. Этот евреям спуску не даст.
– А как там в Зоне? Мы ведь не знали ничего.
– Забудь о ней, – насупился Человек. – Сущий не одобрил этот поступок оставшихся там. Возомнили себя равными Ему. Давай прощаться, – решительно встал Человек. – Пойду Папулю проведаю.
– А когда я перед ним предстану?
– Когда сподобишься возвращаться. Сначала общайся со здешним народом. С Гуртовым пообщайся обязательно. Это рыба еще та, не скажу какая. Сущий тебя не велел торопить. Слишком много на тебя надежд возложено. Ты, пожалуй, один, кому дозволено в Книгу Бытия заглянуть. Хочешь?
– Не знаю, – откровенно ответил Судских.
– Умница, – похвалил Человек. – От ума всегда одно горе. Но ты загляни, Всевышний благоволит к тебе. Заглянешь и решай, как поступить. Тонкое это дело.
Человек развернулся и пошел прочь от Судских. Не попрощался напоследок, а Судских не успел поблагодарить его.
Встреча с ним дала ему прилив непонятной энергии. Он отчетливо стал видеть за мгой разнообразные сменяющиеся ландшафты, города, ближе он различал людей, многих он узнавал и не спешил окликать их, затевать беседу.
Происходящее с ним фиксировали приборы в палате реанимационного блока. Самописцы дергались, их перья вычерчивали пики, он даже застонал, но медсестра спала, примостившись на кушетке, несмотря на строжайший запрет Толмачева.
Очередной пик достиг крайнего уровня, и включилась мигалка чрезвычайной ситуации. Как раз в этот момент медсестре снилось самое приятное. Ее бывший шеф, красавец профессор Луцевич, согласился наконец провести с ней вечер. «Я сейчас перенесу пациента, – сказал он, – подготовим ложе любви». Как пушинку, он перенес Судских на массажную кушетку, тот лишь слегка вздохнул. «Тихо, тихо, – успокоил профессор. – Ты на том свете, а на этом жизнь движется размеренно, размножение продолжается обычным способом». «Согласился! Согласился!» – лихорадочно раздевалась медсестра. Она была мила и упруга телом, она хотела его любви, а он вожделенно разглядывал ее. «Я твоя!» – рвалось из ее губ. И тут сработал сигнал чрезвычайки. На самом интересном! Медсестра вскочила как ошпаренная. Профессор исчез. Хорошо хоть Судских перенес на место. Одного ее взгляда на приборную панель было достаточно для ужасающего вывода: она продрыхла целых десять минут от перехода ситуации из серьезной в критическую. Приказ Толмачева гласил немедленно вызывать дежурного врача и самого Толмачева.
Не случайно в соннике сказано: раздеваться во сне – это не к совокуплению, а к стыду и крупному скандалу.
Первая беда стояла перед ней в виде дежурного врача. Сигнал чрезвычайки поднял его из своего кабинета.
– Заспалась, сучка! – заорал он и рванул к Судских.
Пациент пытался заговорить. Лицо порозовело, губы двигались.
– Чего стоишь? – зашипел он. – Вызывай Толмачева!
Медсестра кинулась к телефону, дежурный врач остался у постели Судских.
– Ну, милый, успокойся, – приговаривал дежурный врач. – Мыс тобой еще на танцы походим, девочек снимать будем…
– Обязательно, – промолвил пациент, и дежурный врач лишился дара речи. Дальше было еще хуже. Судских отчетливо сказал: – После танцев я с Гуртовым встречусь.
– Невероятно, – едва двигались губы дежурного врача. Фамилия одного из лидеров государства сделала для него ситуацию из чрезвычайной обвальную. Это он позволил медсестре поспать в обмен на какие-то любовные утехи. Спору нет, медсестра Сичкина слишком хороша для него, завоевать нечем, только право начальника можно использовать. Платят здесь хорошо и спецпаек положен…
Лишиться спецблаг теперь мог и лично дежурный врач. Толмачев не помилует ни Сичкину, ни его, засранца.
– Он выехал, – сообщила медсестра.
– Что ты ему нагородила?
– Сказала, что клиент подает признаки жизни.
– Клиенты в бардаке, дура, – скривился дежурный врач. Подумал и добавил: – То, что он заговорил, никому ни слова. Поняла? По инструкции при появлении признаков жизни мы обязаны включить магнитофон. О котором ты и не помнишь. Поэтому – молчок.
Сичкина отлично понимала дежурного врача. Раньше магнитофон включался на запись автоматически, как и прочие приборы, которые обслуживали специальные техники из госбезопасности, но медсестрам надоело переставлять кассеты, где могло сохраниться нечаянное словцо ни к месту, и автоматика по их просьбе к техникам испортилась. Нужды в маг-нитозаписи пока не случалось.
– Поняла, – ответила Сичкина, с отвращением разглядывая лысоватого врача: это не красавец Луцевич. Не удержалась, вытерла губы.
Самописцы успокоились.
Судских сделал несколько шагов по воображаемым ступенькам и очутился в квартире Гуртового на Рублевском шоссе.
– Проходите сюда, – позвал его из спальни Гуртовой слабым голосом. В квартире густо спрессованы запахи лекарств.
Судских вплотную подошел к постели Гуртового. Черты лица заострились, резче обозначился кадык.
– Плохо выгляжу? – осведомился он.
– Можно подумать, Леонид Олегович, я выгляжу лучше, – нашел вежливый и успокаивающий ответ Судских.
– Все под Богом ходим. Как там? – показал он глазами на потолок. – Жить можно?
– Вполне прилично, – ответил Судских. – Могу заверить: ни рая, ни ада нет, мы их придумали сами.
– Чуть подробней, Игорь Петрович, – попросил Гуртовой. – Я человек верующий и впечатлительный, а мне нужно покаяться перед смертью.
– Полно вам, Леонид Олегович, в чем вам каяться? Вы совершаете невозможное, Россия вам благодарна.
– Спасибо, Игорь Петрович, я всегда считал вас человеком тактичным. Но политика – это не реверансы и па в кадрили. Я мыслю жесткими категориями: выгодно или невыгодно.
– Выходит, выгодно, – мягко успокаивал его Судских.
– Кому? Корешки всегда можно подменить вершками, и наоборот. Помните сказку, где мужик обманул медведя дважды?
– К чему это, Леонид Олегович?
Судских не хотелось, чтобы серьезно хворающий человек напрягался. Выглядел тот прескверно, а Судских захотел встречи с ним, чтобы запастись опытом на будущее, только для этого покаянных речей он не собирался выслушивать. Намеку настоящего Иисуса Христа о закулисном Гуртовом он не внял: мало ли через какие призмы смотреть на мир!
– Игорь Петрович, – продолжил в прежнем ключе Гуртовой, – вы далеки от политической жизни, хотя вам пришлось знать многое, но свою работу вы исполняли по схеме «причина – следствие – факт», личности проходили мимо вас и уходили. Вас не озлобил этот грязный мир, вы сумели не замарать главного – своей души.
– Были и у меня ошибки…
– Это не те ошибки, – остановил его Гуртовой. – Вы остались служить Богу, а не дьяволу. Это ваша суть. Я скоро предстану перед Всевышним и не знаю, каков будет Его суд. Перед вами я хочу быть откровенным. Скажите, вас, руководителя УСИ, не удивило мое быстрое восхождение по иерархической лестнице?
– В нашем управлении удивляться не принято. Аналитика, а не эмоции, – веско напомнил Судских. – Вас поддерживал патриарх, ценили Воливач и Гречаный, вы были необходимой фигурой. Ваши деньги, связи в деловом мире, оборотистость…
– Это вторично, Игорь Петрович, это вершки, корешки выглядят иначе. Я всегда считал, что мое досье более других известно вам.
– Заверяю вас, там не было ничего предосудительного.
– Верю вам. Однако до самого разговора с Гречаным вы не доверяли мне интуитивно. Признайтесь. Мне в этом мире скрывать уже нечего, а вам моя откровенность пригодится.
– Я и сейчас вам не доверяю, – решил быть откровенным Судских, раз Гуртовой настаивал. – Воливач учил меня: чем чище анкета, тем гадливей подноготная.
– Спасибо за откровенность. Я не обиделся. А почему не доверяете? Результат ваших аналитических исследований?
– Прежде всего ваше положение до путча. Президент вас откровенно недолюбливал, а держал первым советником. У партаппаратчиков это не принято, и здесь ни Воливач, ни патриарх вам не заступники. Выходит, ваш заступник значительно сильней и недосягаем. Я думаю, это группа могущественных финансистов плюс ваша родословная. В нашем управлении было не принято делать разработки без команды сверху, и в полосу моего внимания вы попали с приездом Дейла. Воливач разрешил предварительную разработку. А вскоре мой разговор с Гречаным, путч и…
– Да, вы бы раскопали все. А цели, вам понятны цели? Меня очень интересовали ваши с Трифом исследования: переживал я очень, боялся, что вы узнаете искомое место катастрофы.
– Мы установили его: США. Момот, правда, указывал несколько предполагаемых точек. А чего вы боялись?
–Воливач и Гречаный – ярко выраженные антисемиты, вы же делите всех на умных и тупых. Рас и национальностей для вас нет. Если бы Воливач и Гречаный знали искомую точку катастрофы, они могли не препятствовать предсказанию.
– Вы говорите загадками, Леонид Олегович.
Гуртовой приподнял руку над одеялом:
– Одна из целей – уничтожение Израиля. «Буря в пустыне» проходила при моем непосредственном участии. Хусейну не дали произвести ядерный удар по Израилю. Советские военные отлично подготовили Ирак, однако израильская разведка получала секретные сведения из первых рук. Вас это не смущает?
– Не все расследования поручались УСИ. Делом Горбачевых занимался первый отдел Воливача.
– Сошло с рук. Не понятно почему? А вас не интересовали истоки чеченской войны, а еще раньше афганской?
– В общих чертах. Не было смысла копать то, что стало историей. УСИ не поручались глобальные исследования.
– А сами как считаете?
– Интриги и амбиции первых лиц высшего эшелона власти.
– Вы мыслите грамотно, и мне лучше прояснить для вашего полного понимания картину. Афганскую интригу сплел не Брежнев, не Андропов, а Устинов от безвыходного положения. Личные дела. Но за афганской войной упрятали усиление антисемитизма в стране. Война в Чечне также отвлекала народ от главных причин ухудшения жизни. Ее развязали партократы, чтобы устроить передел власти.
Судских хотел возразить, но пожалел ослабленного Гуртового.
– А власть, – продолжал он, – прежние ошибки сваливает на ушедших и умело подсовывает массам идеологические корешки. Сейчас, похоже, кампания выживания евреев из России набирает ход. Воливач потворствует, а Гречаный везде насаждает казачество. Казаки практически оттеснили милицию, диктуют свои обычаи…
– Послушайте, Леонид Олегович, болезнь обострила ваши эмоции. Я думаю, погромы и черные сотни возродить невозможно. И ответьте мне на главный вопрос. Вы что, еврей?
– Нет. Хотя малая толика еврейской крови во мне есть. В ком ее нет? – печально отвечал Гуртовой.
– Тогда из каких соображений вы ратуете за них? – Тут уж Судских зацепился за внешне гладкий рассказ Гуртового. «Рыба, не скажу, какая». И как-то он ушел от чеченского вопроса…
– Как и вы, я делю всех на умных и тупых.
– Леонид Олегович, я не собирался вас исповедовать, вы настояли, так будьте искренним до конца!
– Игорь Петрович, я предельно откровенен, я не хочу тратить время нашего разговора на побочные темы.
– Чечня, по-вашему, побочная тема? Ее как раз я исследовал по заданию Воливача. Установили круг лиц, причастных к ее истокам. Ваше имя среди них. Пусть косвенная причастность, но очевидная. И не говорите о родстве с евреями, это установлено. Корни ваши из потомственных дворян.
– Зачем я стану наговаривать на себя? Я на смертном одре, Игорь Петрович, мое желание – помочь несчастным. Катастрофа в критической зоне «А» изменит многое, очень многое, евреям некуда будет податься. Преданным служением России я всеми силами старался остановить грядущую этническую катастрофу. Не истратив ни единой копейки, я возродил сельское хозяйство, люди охотно едут в деревню. Ради этого я перепланировал все поступления в бюджет, изыскал разумные средства, чтобы не ослаблять укрепление экономики, но прежде всего я утверждал миролюбие, чтобы национальный вопрос не заслонял усиление стабильности государства. Я враг русского народа?
– О какой этнической катастрофе вы говорите? – дождался Судских окончания эмоционального монолога. Он решил выслушивать все ради поиска истины, а Гуртовой, кажется, не спешил каяться. И в чем? Судских недоумевал. – Поясните, Леонид Олегович.
– Это целая программа, Игорь Петрович, о ней знают немногие. Всем евреям в Израиле тесно, действия террористов в последнее время заставляют коренное население покидать Израиль, а в Америке не сегодня завтра случится страшное. О грядущей катастрофе мы знаем давно и загодя готовили переселение в Европу, в частности в Россию. Свободных территорий хватает веем, а большинство эмигрантов – выходцы из России.
– Кто это мы? – подвигал Судских Гуртового.
– Обездоленный народ, Игорь Петрович.
– Может, международное масонство?
– Ну о чем вы говорите! – жалобно воскликнул Гуртовой.
– Ладно, – оставил тему Судских. – Простите, Леонид Олегович, при всей моей терпимости к вероисповеданиям и национальности я не уверен, что главы нынешней России и население с восторгом примут ваш план. Такое переселение вызовет открытую враждебность. Я не думаю, что эмигранты повезут в Россию средства со своих зарубежных счетов – это первое, а второе – в Сибирь на неосвоенный массив они нс поедут. Расселение будет идти но прежней схеме: один зацепился в столице, поможет остальным.
– Я это знаю, – слабо промолвил Гуртовой. – И готовил щадящий вариант.
– Не поможет, – твердо заверил Судских. – Выезжали евреи незаметно, прибывать будут массой. Представляете, что это будет? Красная тряпка для толпы. И ни одна страна в мире не примет массового потока переселенцев. А Церковь? Ей подобная конкуренция ни к чему. А сами коренные американцы, наконец? Евреи уезжают, а остальные хоть пропади? Вы же умный человек!
– И вы умный человек. И должны понять меня.
– Все могу опустить в данном случае, но что от меня зависит? Меня нет. Понимаете? Я на том свете!
– Вы будете жить. Обязательно. Вы станете руководить страной.
– Уважаемый Леонид Олегович, в мою бытность шефом УСИ меня знакомил Воливач с перспективками других служб.
О деятельности еврейского лобби собирались самые тщательные сведения. Массовое заполнение им СМИ не ушло от пристального внимания; вывоз, отмывка средств, скупка недвижимости тоже. Внедрение дешевенькой масс-культуры – тоже, пособничество наркомании – тоже. Правительства менялись, режимы, а планомерная работа шла своим чередом. И вы думаете, все это готовилось ради любопытства? Существует меморандум, подписанный Лениным, Сталиным и Бухариным. Он передается для прочтения новому главе страны шефом специальной службы госбезопасности в числе самых секретных документов. Не знаю, не видел, но он есть.
– Ах, любезный Игорь Петрович, для вас теперь не существует секретов! – воскликнул Гуртовой с жаром, собрав, видимо, все силы для этого. – Представляю, сколько там гнусности.
– Не знаю, не знаю, – буркнул Судских. – Вам плохо? – спросил он, взглянув в посеревшее лицо больного.
– Да, кажется, я скоро увижусь с вами на том свете. Дел много осталось, всех не переделать, но я рад, что предначертанное мне выполнил. А как же вы, где дискеты? Их так и не нашли…
Судских кивнул, обдумывая ответ.
– Скорее всего их выкрал Мастачный, – ответил он медленно. Лгать Судских всегда приходилось с большим трудом. – А к Мастачному я пока не вхож.
– Не огорчайтесь, – по-своему истолковал задумчивость Судских Гуртовой. – И дискеты найдутся, и Мастачный. Разведка контролирует его передвижения, это я вам сообщаю абсолютно точно, – заверил он. – Разведка выжидает, когда он сделает то, ради чего не сбежал подальше. До встречи, Игорь Петрович.
Так в задумчивости Судских и покинул Гуртового. Дискеты, Мастачный, они мало его волновали. Но почему Гуртовой оетался с ним неискренним? Анализируя ход их беседы, он мог поклясться, что в начале ее Гуртовой был настроен абсолютно иначе.
«Может, моя откровенность настроила его на иной лад?»
Может быть. Судских понял: есть иные силы, способные даже на смертном одре заставить умирающего унести тайну с собой.
«Опять же, он еще там, всего лишь в бреду…»
После ухода Судских Гуртовой полежал в некотором оцепенении, потом, собравшись с силами, принял лекарство и взял телефонную трубку. Патронажная сестра приходила три раза в день, охрана всегда находилась снаружи, Гуртовой так распорядился, и его не оспаривали. У каждого свои причуды. Если это причуды…
Он с паузами набирал цифры нужного номера. Передохнув, поднес трубку к уху.
– Алло. Я это. Версия подтверждается. Дискеты у Мастачного.
