Текст книги "Набат"
Автор книги: Александр Гера
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 42 страниц)
– Так вводи!
– Эх, Игорь Петрович! Знал бы прикуп – не работал! – опять счастливо рассмеялся Гриша. – Кто-то мне первоисточник обещал…
– С завтрашнего дня поступает в твое полное распоряжение, а пока держи вот, – протянул он Лаптеву папки Трифа.
– Ого! – раз за разом повторял Григорий, пока разглядывал папки. – Бесценный подарок, Игорь Петрович! Кофе в постель и самая коммерческая ресторация!
– Примерно это я обещал от твоего имени Бехтеренко. Это его заслуга. Давай твори дальше.
По пути к себе Судских заглянул в кабинет Бехтеренко. Его там не оказалось. Оно и понятно. Попросил разыскать. Доложили: Бехтеренко выехал на квартиру Мотвийчук, подследственного увезли туда же. Судских связался с Бехтеренко. Трубку взял Синцов.
– Здравствуйте, Петр Иванович. Не ожидал я услышать голос прокурора.
– А чему удивляться, Игорь Петрович? Ваш зам развил бурную деятельность. Убийцу вычислил.
– И кто это? – задержал дыхание Судских.
– Господин Басягин, бывший важняк.
– А мотивы убийства?
– Пока утверждает, в приступе ревности.
– Дайте ему трубочку…
– Слушаю, Игорь Петрович.
– Это я тебя слушаю, Святослав Павлович.
– Вкратце так: по отпечаткам пальцев установили причастность Басягина, привезли подозреваемого на место преступления, попетлял, но сознался. Ревность, говорит. Тогда привезли сына Мотвийчук на очную ставку. Вот и все.
– Понял. Спасибо, – похвалил он Бехтеренко за исчерпывающую информацию и краткость, хотя знал, сколько усилий надо на все согласования для задержания Басягина.
– Что с сынком делать? – напомнил о себе Бехтеренко.
– Согласуй с Синцовым, каково решение прокуратуры. Я так полагаю, надо освобождать из-под стражи. Изъятое у него вернуть. Кроме копий. Он не станет утверждать, что это его собственность. Выемку в «Империале» сделали?
– Сделали. Туда выезжал наш юрист Карасин. Послушайте, Игорь Петрович, надо бы наблюдение за сынком установить. Как думаете?
– Точно так. А не подключить ли для этого Портнова?
– Годится. Я свяжусь с ним…
«Момота бы теперь сюда, – подумал Судских, попрощавшись с Бехтеренко. – Вот бы кто первую скрипочку сыграл…»
– Кто у нас выяснял о Момотс? – спросил он по интеркому у дежурного оперативника.
– Майор Бурмистров, Игорь Петрович. Он на задании. Найти?
– Попробуйте, – согласился Судских.
Бурмистров откликнулся минут через пять.
– Где ты, Ваня? – Бурмистров пришел в УСИ вместе с Лаптевым.
– А я только что разобрался с трейлером, который вам дорожку переехал. Возвращаюсь пред ясны очи.
– Хорошо разобрался?
– Хреновато. Гаишник утверждает, что водитель трейлера был пьян, дорожка скользкая, а к вам претензий нет.
– А «пятерка»? Она куда делась?
– Ни звука. Но я тут покалякал с тем хлопцем, который вас на эстакаде доставал, так он намекнул: если бы к вам под крылышко, он бы кое-что поведал.
– А ты что?
– Я же заядлый преферансист, Игорь Петрович. Поторговались.
– Без меня?
– Как можно, Игорь Петрович! – возмутился Бурмистров. – Кто раз продаст, потом бесплатно сдает. Он обещал подумать, и я тоже.
– Ладно. А как там Г еоргий Момот?
– А тут, Игорь Петрович, интересный пасьянс получается, – охотно переключился Бурмистров. – Момот ни в какие зеландии не уезжал. Из Москвы уехал – точно, квартиру продал. Сейчас проживает в Литве. Связаться по нашим каналам?
– Вот как? – озадачился Судских. – Пока ничего не предпринимай, но к поездке в Литву готовься.
Положив трубку, Судских подождал, не зазвонит ли какой-либо из аппаратов на столе. Обычно они стрекотали без долгих пауз, плюс пульт интеркома мигал контролками. Кому-то он мог понадобиться, кто-то докладывал о своих перемещениях. Сейчас на удивление было спокойно. Судских поднялся из-за стола, подошел к окну, потянулся сладко. Естество оставалось естеством.
За окном природа внимала сквозь дрему, чем занят ее конь бледный. Заиндевелые стволы деревьев, ветви в снежной опушке, ровное покрывало нетоптаного снега, а дальше, за металлической изгородью, словно в ином царстве – провода, столбы, машины, чад, пар, суетливые следы рук и ног человеческих.
«Суета сует, все суета», – вспомнил Судских Эклесиаст.
Вчера ему наконец повезло. День не отнял вечера, попал домой к программе «Время – вперед!». Жена удивилась именно этому. «И, кажется, вовсе не обрадовалась». Прямо с порога завела монолог о делах житейских, накопившихся без него в доме. Слава Богу, дети выросли – они завели их рановато и помыкались вдосталь. Может быть, умение по одежке протягивать ножки сделало сына неунывающим и самостоятельным. Карьерой пренебрег, уехал из столицы, самостоятельно справился с мореходкой, сейчас штурманит где-то, радиограммы к праздникам посылает с водной поверхности Мирового океана. Дочь также не задержалась: в восемнадцать вышла замуж за индуса и укатила в Калькутту. Ничего, не жалуется, приглашает погостить, на трех внуков глянуть, проезд и расходы оплачивает… А суеты в доме по-прежнему воз и маленькая тележка. Хорошо хоть под скрип этого воза и тележки ужином накормят, пижаму подадут, свежую постель согреют. Под скрип колес он засыпает. И опять суета сует. Все суета…
Вдруг его осенило. Он подошел к книжным стеллажам, вынул Библию, открыл оглавление и… подивился простоте скрытой тайны.
Теперь и он причастен.
Задумавшись и глядя в текст, Судских сразу не уловил, какой из телефонов требует его внимания. Верещит как-то противно.
Обижался на невнимание прямой президентский.
– Добрый день, Игорь Петрович, – узнал он голос Гуртового. – Могу занять минутку вашего внимания?
«Реверансы! – усмехнулся Судских. – В каре перестраивается».
– Разумеется, Леонид Олегович.
– Помнится, вас интересовал Мойзсс Дейл…
«Скажем, особого интереса я не выказал».
– Слушаю, слушаю, Леонид Олегович!
– Состоялась беседа премьер-министра в присутствии президента о льготном кредите.
«Гладко говорит».
– Это, конечно, не главное, из-за чего я вас беспокою.
«Это, конечно».
– Неожиданно, когда премьер-министр откланялся, Дейл завел разговор об «Ассоциации великих магов». Он-де сам хиромант, и было бы полезно – именно так он подчеркнул – встретиться с великой магэссой в присутствии президента.
«Дейл не знает о смерти Мотвийчук? Чепуха».
– Я, конечно, сообщил ему печальную весть. Известие повергло Дейла в шок. Он очень сокрушался и сказал, что велись переговоры с магэссой о покупке неких рукописей. Я надеюсь, вы знаете больше меня.
– Увы, Леонид Олегович. А нельзя ли мне устроить встречу с этим Дейлом? – спросил Судских без особого энтузиазма. Просто как служебная необходимость.
– Боюсь огорчить, Игорь Петрович. Расстроенный Дейл отменил запланированные на сегодня встречи и вылетел в Вильнюс.
– Жаль, – откровенно сожалел Судских.
– Будем проще, Игорь Петрович. Я полагаю, нам стоит помогать друг другу.
– Всегда готов, Леонид Олегович, – уверил Судских. – Чем помочь?
– Я был знаком с госпожой Мотвийчук. И мне хотелось бы знать, о каких рукописях идет речь. Вы понимаете меня? Возможно, они имеют историческую и научную ценность.
Петлять было не в характере Судских, к тому же Гуртовой не мальчик, он без особого напряжения выяснит о хранилище в банке «Империал». А потом не грех и по пальчикам дать вельможе.
– Рукописей, представляющих научную и историческую ценность, при обыске не обнаружили. Это я вам заявляю со всей ответственностью, – четко ответил Судских.
– Может быть, пока не обнаружили? – послышался нажим в голосе.
– Может быть. Час назад в квартире Мотвийчук находился мой заместитель Бехтеренко. Он провел очную ставку сына Мотвийчук с убийцей. Им оказался некто Басягин. Он сознался в убийстве.
– Каков мерзавец! – не сдержал эмоций Г уртовой. – Я наслышан об этом негодяе. Не из-за рукописей ли он пошел на убийство?
– Следствие выяснит.
– Мотвийчук хранила что-то в одном из банков…
– Вот видите, Леонид Олегович, вы знаете не меньше нашего. Буду с вами откровенен: мы произвели выемку в «Империале» с соблюдением всех мер законности. Однако и там ничего, составляющего государственную ценность, не обнаружено.
– Не обнаружено? – опять нажим в голосе Гуртового.
«Зачем же на красный свет?»
– Абсолютно уверен. Среди того, что хранила Мотвийчук в банке, принадлежащего лично ей, – подчеркнул Судских, – были бумаги Трифа, известного вам, который давал их на хранение Мотвийчук. Сейчас они возвращены законному владельцу.
Пауза в трубке длилась секунд пять.
– Я огорчен, Игорь Петрович.
Понимаю вас, Леонид Олегович.
Послышались гудки отбоя.
По мобильной связи Судских связался с Левицким, которому было поручено перебазировать Трифа на дальнюю дачу:
– Аркадий, как устроились?
– Нормально, Игорь Петрович, Илья Натанович отличный кулинар, он нас откармливает, а не мы его. Вечером баньку собрались топить. Подъезжайте.
– А что? Имеет смысл. Подъеду. Возможно, с ночевкой.
– О, это прекрасно!
– Но не один. Ты, кажется, не женат?
– А что я вам плохого сделал, Игорь Петрович? – насторожился Левицкий. – Скажете, невесту везете?
– Вот именно, Аркаша, вот именно!
3 – 13
Мотвийчук проснулся от непонятных страхов. Едва он стал ощущать реальность, повернулся в постели, моментально навалилась тяжесть. Разламывалась голова от дикой боли, ныло в паху, ломило поясницу. Мамочка родная, что это с ним приключилось!
Рукой он коснулся чего-то постороннего, размежил веки, остерегаясь потревожить боль еще глубже, чуть повернул голову набок и увидел женскую голову на подушке: лицо без краски и оттого страшно чужое, противное. Даже дурно стало. Тьфу, гадость… Сонечка был чистоплюем. И ничего не хотелось вспоминать…
Женский глаз приоткрылся, ладошка убрала с лица соломенного цвета волосы.
– Доброе утро, монсеньор, – приветствовала его блондинка.
Он посмотрел на нее с миной отвращения и закрыл глаза, отдаваясь борению с ломками внутри любимого тела.
Сколько он так пролежал беззвучно, не ощущал, только посторонние звуки вернули его назад. Звуки могли означать одно: вторжение на территорию, которая всецело принадлежала ему.
Он открыл глаза.
– Доброе утро, монсеньор! – услышал он снова. Перед ним стояла вполне свежая блондинка в материнском пеньюаре, с подносом в руках, накрытым белой салфеткой.
– А, это ты…
Все вспомнилось.
– Вы не рады мне?
Особой радости Сонечка не испытывал. Во-первых, ее не испытывало тело. Поташнивало. А во-вторых, у него были несколько другие житейские планы, куда это блондиночка не вписывалась. А она, похоже, собралась его захомутать. Еще бы: квартира в центре, от матери остались приличные бабки, да и сам он стоящий мужчина.
– Светлана, – сразу вспомнил он ее имя, – ты давай собирайся, мне одному побыть надо, – сказал он, усаживаясь на постели. Ноги у него худые, волосатые донельзя. Многим бабам страшно нравится. Любят этих… как они… Орангутанги.
– Нет, милый, тебя одного оставлять нельзя, – твердо сказала блондинка, поставив поднос на прикроватный пуфик и усаживаясь рядом. – Я понимаю, горе, туда-сюда, но ты опять можешь в неприятную историю попасть.
– Я сам себе хозяин, – наставительно сказал он, чуть повернув к ней голову. – Сам попаду, сам выберусь.
Достаточно слов, решил он и ушел в ванную комнату.
Любимейшее место времяпровождения! Пустил воду, тщательно отрегулировав температуру, и надолго приземлился на унитаз. Шум воды успокаивал, снимал раздражение. Лихо задумала эта девица: только-только налаживается жизнь – и вдруг опять опека.
«Дудки, подружка!»
Ванна-джакузи наполнилась, и он перебрался туда, предварительно взбив ароматную пену. Закурил.
Его отпустили якобы на похороны, взяв подписку о невыезде. Районный прокурор отечески посоветовал жить тихо, пока все уляжется. Обвинения с него сняты. Он два дня и жил тихо, даже за сигаретами не выходил, докуривая ментоловые «Вог» из материнских запасов. Формальности с похоронами уладили без него: откуда ему знать, к кому обращаться, где этот крематорий-ебаторий! Он взял газету, разыскал объявление конторы ритуальных услуг, созвонился, заплатил бабки под уверения, что все будет в лучшем виде, если уж человеку приходится возвращаться в камеру. Его пожалели: вот ведь гады-менты, даже с матерью попрощаться не дают по-человечески.
И два дня он провел в подлинном кайфе. Никого! Ничего не мешает, никто не долбит мозги заботами. У человека траур. Позже он обязательно и всенепременно сходит на кладбище —* цветочки на могилу, то да се, только не сейчас. Уж больно много доставила ему гадостей маманя.
«Дура, дура… Чего не жилось? Вечно влезала куда-то, все ей хотелось пупком земли работать. И это она знает, и то… А на самом деле дура дурой! Мозги людям пудрила…»
Боль давно отступила, аромат пены ублажал. Жизнь налаживается, господа!
– Монсеньору потереть спинку? – возникла посреди ванной комнаты Светлана. В легком распахнутом халатике – маманин: старая дура любила молодиться, – а под халатиком, веселые дела, ничего, но впечатляет. И руки в бока…
«А фигурка что надо, телка не истрепалась, дойки почти стоят, жопка…»
Сонечка ожил. Как для обычной жизни, так и для половой.
– А что еще могут потереть?
– Все, что пожелает господин, – сказала Светлана, выразительно поиграв глазами, потом сбросила халатик и скользнула в ванну.
Ублажив монсеньора, она молча ушла. Монсеньора несколько покоробило то, что она, не спросясь, берет чужие вещи, передвигается по квартире хозяйкой, но оказанное удовольствие примиряло с нарушением субординации, а проще говоря, хотелось лежать, лежать, блаженно расслабившись.
«Пусть поживет», – решил он, зарываясь по подбородок в пену.
На третий день к вечеру он решил прошвырнуться кое-куда, где весело, были бы деньги, надоело сиднем сидеть – решительно все в квартире напоминало мать. Он даже всплакнул от жалости к себе: кто его теперь обихаживать будет? Он оперативно сдал штуку баксов знакомым парням и, недолго думая, зарулил в ближайшую дискотеку-бар. Поговаривали, скоро прикроют немногие оставшиеся веселые места, как закрыли обменные пункты и многое другое, с чем свыклись, что казалось прочным. Надо жить, пока есть возможность, а там видно будет. Сбрил бороду и пошел жить.
В баре к нему приклеилась эта блондинка. Потанцевали, выпили, еще потанцевали. Разохотились, снова нырнули в бар пить шампанское – как-то исподволь она его выкрутила. Спиртное он не любил, так, потягивал из стакана ради имиджа крутого парня. На все вокруг – ноль внимания, фунт презрения, смотрите, кто желает: вот он, молодой, преуспевающий и пресыщенный отдыхает в свое удовольствие за свои бабки. Надоест блондинка, закадрит брюнетку.
С нее, брюнетки, все и началось. Блондинка ушла в туалет, он заказал виски для присевшей рядом брюнетки. Слово за слово, кивки-подмигивания, сто баксов и можно ехать к ней на всю ночь. У нее хата, все есть. Собрались, подались. А у раздевалки к брюнетке прицепился какой-то жлоб с поганой рожей. Он его пальчиком в сторону: канай, мол, дядя, пока цел, не твой кадр. А жлоб его, западло вонючее, шибздик, ткнул кулаком под дых, другим в печень – и тишина. Очнулся – блондинка рядом плачет, целует его, брюнетки и след простыл, а он врубиться не может, что за чем следует. Объяснили двое парней, друзья блондинки: оказались рядом, дали, видать, шибздику, в такси домой доставили, бросать не хотели, блондинка согласилась сопровождать…
«Да пусть остается… Как их звали… Викун, Назар… Крутые ребята, прикроют, чтобы всякое дерьмо не доставало. А заплатить, так и уберут кого надо».
Вспомнил еще, выпивали вместе. Хорошо посидели. За квартиру не боялся: полковник из УСИ телефончик дал, если осложнения появятся. Вот так! А то – такой-сякой… Викун наседал: давай за дружбу, ты наш мужик, мы все жидов не терпим, скоро хана им всем. Назар, тот вообще смотрел на него восхищенно – еще бы! – молодой, такая хата, бабки, бывший десантник. Клево!
А ему всегда везло. Главное – всех побоку, жизнь одна.
И напился. Как Светка раздевала – не помнил. Ничего не было – это точно.
– Светик, – позвал он негромко, и та, будто за дверью стояла, тотчас появилась.
– Монсеньор?
– Как насчет кофейку?
Аж просияла!
– И бутербродик!
Пусть живет…
Он пил кофе, держа чашку над пеной, она подносила к его рту бутерброд с семгой.
Он нравился бабам. За что именно – догадывался. К своим достоинствам относился как к святая святых, не требующих обсуждения. Худощав, зато не потеет, волосат – поговорим о потенции, головка мелковата – зато какие мозги коммерсанта! Бабы заслушивались, маманя, та вообще без его советов жить не могла.
Разглядывая себя в зеркале – это ему нравилось, – отмечал свой гордый фас: ровные густые брови, тонкие губы супермена, а нахмурит лоб – вылитый мафиози. В профиль глядеться не любил: бросался в глаза убежавший назад безвольный подбородок и носище. Носяра! Мужская гордость. Но великоват, хрящевидный. Бывшая жена, о которой он не любил вспоминать по причине нсдолгого с ней житья, называла его долгоносиком. И за это не любил.
– Понимаешь, Светик, – покуривал он и благородно философствовал, – жизнь такая штука, что ты ждешь принца, а является парень, простой такой, без всяких кембриджей – и ты вся его.
Она влюбленно внимала.
– Тут не надо ума, чувства главное, ты его любишь за то, что он есть, такой весь независимый, гордый. А что все эти деятели по жизни значат? Пахать всю жизнь? Жить надо! Вон у матери третий муж писатель был. Ну и что? Кому его книжки нужны? А я сразу сказал себе: не занимайся ерундой. Семь классов? Так я любого за пояс заткну, о чем хочешь могу спорить. Главное – что? Не дать себя сбить с толку, пусть он мне голову не морочит. Что он знает? Больше меня, что ли? Нет. Я тоже живу и все вижу, поэтому думаю, сопоставляю. А наука эта – для баранов.
– Ой, какой ты у меня весь вумный! – потянулась она к нему.
– У тебя? – отстранился он. – Нетушки. Ты сначала завоюй меня. Так служи, чтобы я тебе поверил. Конечно, молодой, при бабках, все есть, так каждая может.
– Так прямо всего бы тебя и съела!
– Ты обожди, обожди! – еще дальше отстранился он. – Давай так прямо сразу поговорим, обсудим, что почем, а то как?
– Ой!
– Не терпится?
– Да телефон! Я сейчас…
– Сюда неси!
Она вскочила проворно, будто куль сбросила.
Звонил Портнов. Участливо спрашивал, как ей там живется-можется в роли наложницы.
– Ой, Викун, это такой долдон! Ну ты меня и подставил!
– Светлячок, тебе оперяться надо, вольное каперство по злачным местам кончилось. Терпи. Такие хаты за ночь любви не отдают. Подсуетись.
– Циник ты, Викун.
– Ничего, будь ты морально устойчивой. Да ты из этого мозгляка веревки вывьешь!
– Зря бы не бралась.
– А он-то где? Дрыхнет?
– Монсеньор с голыми яйцами философствует, поемши.
Довольный смех Портнова:
– Как бы с ним переговорить…
Светлана понесла трубку-телефон в ванну:
– Викун тебя спрашивает…
– Санек, привет! Здоровье есть?
– Слегка, – процедил Мотвийчук.
– Подъедем, похмелим.
– Нет, я не люблю. Я отдыхать буду. Покушаю и отдыхать буду.
– Правильно. Когда я почувствовал потребность похмелиться, я бросил пить. Но разговор есть. Я с Назаром подъеду.
Отказать нельзя.
– Сломали кайф! – раздраженно сказал он, отдавая трубку. – Мужики-то серьезные? Я с кем попало не люблю.
– Что ты, Саня! Ты им страшно понравился, они тебя в дело берут. Видишь, как доверяют?
– Умище, умище! – похлопал себя по голове Мотвийчук. – Я им быстро работу налажу. Давай там чай, кофе…
Когда он покинул ванну, Светлана сервировала столик в гостиной.
– О! А икру зачем? Они что, жрать сюда идут? Деловой разговор. И масло… И семга! Ты кончай эти дела!
Усилием воли она подавила сильнейшее отвращение к нему.
– Ты знаешь, дорогой, я за все сама заплачу и верну тебе расходы, но пойми: тебе необходимо принять их достойно. Викун – генеральный директор фирмы «Русичъ», Назар – его боевик, ребята крутые, ты убедился, со связями и бабками. Ты чудесный парень и мужик на все сто, но в наше время без крыши нельзя. Я тебя очень прошу…
Икры было жалко, но он покорился. Спросил, пряча свое неудовольствие:
– А ты их откуда знаешь?
– Работаю с ними. У Викуна, кстати, отец был крупный партайгеноссе, в начале девяностых за кордон свалил. Викун доделывает дела и тоже уезжает. Назара берет с собой, они неразлучны. А ты разве не хочешь слинять отсюда?
– Кто не хочет… Мать что-то крутила с выездом. То через неделю, то через месяц. Докрутилась …
– Они тебе помогут. Поработаете вместе, срубите приличный куш, будет с чем сваливать.
– А ты, конечно, на хвосте.
– Я? – решила дать щелчок засранцу Светлана. – У меня, милый, в Испании недвижимка и бессрочная виза, и себя я бедной не считаю. Мне и сейчас на все про все хватит.
– У всех всего хватает, только в совке застряли, – язвительно хихикнул он.
– Могу бумаги показать, – сдержавшись, с достоинством ответила она.
– А что ж не едешь?
– Не с кем пока. Там свой мужик нужен. Они наших баб за поломоек держат. Я молодая, пожить хочу. Знаешь, сколько это стоит? – вытянула она руку под самый его нос. На среднем пальце красовалось колечко, в колечке камешек. Само кольцо, правда, принадлежало Чаре. Взято напрокат, когда в бар ее снаряжали.
– Ничего так камешек, – осмотрел он колечко.
– Ему цена сто штук в зеленых. Камешек пятнадцать каратов тянет, редкой игры. У меня, милый, брюликов на миллион…
– Папочка оставил? – язвил он.
– Сама заработала. Про «Сигму» слыхал?
– Так, кое-что.
– А я в ней главбухом работала. Так что, любимый, шибко не выступай. Ты мне как мужик очень даже подходишь, но я могу уйти и не появиться.
Сонечка заметно увял.
– Да ладно тебе. Семейные разговоры. Ты мне тоже подходишь.
«Чтоб ты, полудурок, сдох!» – застенчиво улыбнулась Светлана и прильнула к нему:
– Ой, хочу… Может, успеем?
– Не стоит, – стоял на страже своего здоровья Сонечка: особенной тяги к сексу он не испытывал. Другое дело, когда им восхищались со стороны, гладили, ублажали.
И она облегченно вздохнула. Работая с Портновым, у нее тоже появилось устойчивое отвращение к постельной службе.
Викун и Назар появились с шумом, с шутками, с легким дуновением морозца, сразу стало празднично. На руки хозяину сбросили два фирменных, битком набитых пакета, и, пока Светлана принимала гостей в прихожей, он выставлял в кухне дармовой провиант.
«Шампанское, три бутылки, джин… ого! «Бифитер»! Тоник, омары, икра черная – две банки, красная – пять, сыр пикантный, пикули, отбивные! Да тут неделю без них питаться можно!»
Ох и счастливчик он, лохи сами бегут к нему на звук призывный мандолины!
Кое-что он сразу припрятал в холодильник, позволив Светлане заниматься с остальным.
– Ну что, миряне? С крещеньицем нас? – поднял первый тост Викун, когда все угомонились вокруг столика. Поддержали, выпили, снова налили: – После первой и второй промежуток небольшой. За хозяина! Дай Бог ему здоровья и хорошей косьбы зеленого!
Опять хорошо пошло. Сумбурно, весело, о чем разговор, не упомнить: в ухо влетает, в другое вылетает, шутки, гомон.
Когда Светлана отправилась варить кофе, хозяин уже находился в веселой прострации. Грабь – не хочу. Никто и не собирался. Назар ушел за Светланой, помочь чашки-ложки поднести. Мотвийчук не ревновал. Назар будто сковывал его тяжелым взглядом, хотя приветливо улыбался, когда взгляды встречались. Без него он с удовольствием расслабился. С Викуном можно было говорить о делах и вообще умно, со значением.
– Так как, Александр, – сразу затеял разговор Викун. – В фирме не хочешь поработать?
– Запросто, – хмельно улыбаясь, ответил он.
– Тогда готовься. Отопьем праздники – и за дело. С дальним прицелом, – подмигнул Викун.
– О чем хабар? – не выбиваясь из колеи, соглашался Сонечка. Он не так уж и пьян, держался в напряге, чтобы не размазаться, не пропустить торга, всегда считал себя умелым питухом. – Как говорят хохлы, за шо робыты будемо?
– В конторе у меня будешь получать оклад детектива. Участвуешь в деле, имеешь процент. Чем больше участие, тем выше процент. Это не считая особых случаев.
– Подходит, – кивнул Мотвийчук.
– А что это за бумаги, которые у тебя изъяли? Мне Света проговорилась.
«Когда это я успел ляпнуть?» – подумал Мотвийчук, а язык уже развязался.
– Хреновина всякая. Штучки магические, легенда какая-то. У матери, это как на духу скажу, один кент заграничный купить их хотел. У меня копии были, их Бехтеренко изъял, УСИ то есть, а оригиналы мать хранила в банке. Их тоже забрали.
«Выходит, из меня лоха делают, – смекнул Портнов. – Или малый зажимает что-то?»
– Так и поверил, что ты все отдал.
– Знаешь, Викун, мать помешалась на магии, – разоткровенничался Мотвийчук. – Может, это кому интересно, а мне до лампочки. Все эти приколы с числами-хуислами, навороты с таинствами – чухня. Я пробовал читать «Черную магию» – придумки для идиотов. Вот ты мне лучше другое подскажи. У матери в иностранных банках деньжата есть. Как мне к ним подступиться?
«Да, – подумал Портнов с сожалением, – нормальный человек таких вопросов не задает. Наследничек херов…»
– Сделаем, – сказал он твердо. – Держи пока язык за зубами.
Из кухни вернулись Эльдар и Светлана. Светлана оценила обстановку, печать таинства на физиономии Сонечки и пожалела его:
«Вот уебище, так уебище! И это мне одной…»
