Текст книги "Набат"
Автор книги: Александр Гера
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 42 страниц)
4 – 18
Воливачу никогда не удавалось скрывать эмоции. Он отменно разозлился на Сыроватова, орал, махал кулаками, обзывал его мудаком, которому не в чекистах служить надо, а за коровами лепехи убирать. Орал Воливач и матерился так, будто на дворе сталинская эпоха и мат с кулаками – первейшие двигатели прогресса.
Выгнав его из кабинета, он попутно вставил пару незаслуженных пистонов своим помощникам, велел оставить его в покое или он разгонит всех к чертовой матери, а то и засунет их в энное место у этой матери.
Отдышавшись от душившей злости, он присел на обычный стул у стола заседаний. Почему-то стало безразличным свое кресло и даже удобный диван в комнате отдыха.
Воливач впал в прострацию, понуро опустив голову. Дело его жизни давало ощутимую трещину. Столько замысловатых комбинаций проведено, столько хитрющих шагов сделано, и вот он весь голый на обозрении тех, кого дурачил. Переиграли его терпением.
Дело его жизни… Вряд ли кто догадывался, каких трудов стоило направить выздоровление страны в нужное русло. Гречаный может приписывать себе успехи, Гуртовой – себе, и только он, подобно кукловоду, знал любую веревочку, ниточку, за которые дергать в нужный момент. К чему слава, он перехитрил всех, быть режиссером интереснее, чем заглавным артистом. Мудрая сталинская школа.
В молодости он вывел для себя главное правило. Публика восторгается звездами кино и театра, певцами, танцорами и не желает знать тех, кто зажигает эти звезды. Актеры всегда декламировали чужие мысли. Чаще всего они были глупцами по жизни, скоморохами – кичливые кумиры толпы. Завороженная глупостью толпа движется в направлении, указанном умными режиссерами. Ведут ее скоморохи по велению невидимого Бога. Александр Македонский завоевал полмира не силой меча и умом полководца, он подчинился естественному ходу событий, подчинился гласу свыше.
Не труды философов повлияли на Воливача в юности, а слова профессора медицины, когда Витя Воливач надумал стать врачом: «Болезни предопределены! Одному уготовано маяться желудком, другому – почками, третий – потенциальный носитель рака. Случается, люди ничем не болеют или справились с целым букетом. Это исключения!» «Что же является правилом?» – спросил его любознательный первокурсник после лекции. «Каждым человеком управляет планета, его личная по гороскопу. Зная особенности ее, можно без труда рассчитать параметры предполагаемых заболеваний, грамотно сделать диагностику и профилактику. Болезнь лечат, когда ее еще нет».
Это запало в душу Вите Воливачу, но спросил он о другом: «А чем больна сама Земля?» Профессор посмотрел на него с особым вниманием: «Умный вопрос, юноша. – И за ответ профессор еще пять лет назад потерял бы голову, но была оттепель, конец пятидесятых: – Земля неизлечима, начало ее болезни прозевали с появлением христианства. До этого все почитали бога-Солнце всяк по-своему, и вдруг появился богочеловек. Если растение тянется вверх, это закономерно; принуждать жить его в темноте, значит, ослабить жизненные силы и продукт его роста будет ядовитым». «Но прогресс! Он ведет человека вперед! Вверх!» – захлопотали вокруг говорливые молодые умники. «Абсолютно верно! – остановил их профессор. – Скормите корове стебли проросшего картофеля и убедитесь в силе вашего прогресса». – «Она сдохнет!» – «Как и все мы», – развел руками профессор.
Его посчитали сумасбродом, одуревшим от свободы мнений, но Вите Воливачу его слова запали глубоко в душу. Он бросил институт, не дотянув до первой сессии, перевелся на астрономический факультет. Отец от души смеялся: «Звездочетов в нашей семье пока не водилось. Давай развлекайся. Все равно будешь топтать мою дорожку, такая у тебя судьба». Старый чекист, знаток сталинских интриг, отчего и умело выпутывался из них, определил путь сына заранее. Сын ушел дальше отца, познав орбиты звезд.
Россия болела своими болезнями, прочий мир своими, генерал Воливач разработал собственный метод лечения. К масонам он не примкнул, хотя намекали присоединиться, в партию вступил как положено: надо примыкать к какой-то партии сатанистов, чтобы стать богом. У него получилось буквально все: сложился круг нужных профессионалов, натоптались нужные дорожки, заложены тайники, проделаны хитроумные пасы, устранены одни, появились другие, нити оставались в его руках.
Случай… Происшествие с Судских было тревожным симптомом. Передозировка снадобья. Дальнейшее грозило утратой контроля. Так и случилось, помимо его воли.
Замахиваться на Божьи вериги никому не дано, если не пожелает этого сам Создатель.
«Что ж делать, как выпутаться?»
Воливач перебрал в уме возможные комбинации и остановился на одной: нужен очень мощный союзник.
Решение созрело.
Не поленившись, он вышел в приемную и с несвойственной ему вежливостью сказал дежурному генералу:
– Найдите Лемтюгова. Очень важно.
Лемтюгов отыскался через час. Оповещение получил сразу, а спешить не стал. Пока маникюрша управилась с руками, педикюрша – со своими конечностями, а минетчица – со своей.
По сотке он связался с генералом, его доверенным, которого Воливач как раз просил разыскать Лемтюгова:
– Сумароков, чего там бычку нашему надо?
– Бушевал. У Сыроватова, статься, не вышло с монахом.
– Чего ж не грохнули?
– Грохалка оказалась слабоватой.
– Вона как… Чего меня тогда?
– Шеф ход надумал.
– Так и ходильники сломаются. Ладно. Через полчасика доложи, выехал. Я пока с делишками разберусь.
Не подчиниться Лемтюгов не мог, а торопиться незачем. Сейчас Воливач никто без Лемтюгова, да и вчера был никто, и позавчера.
«А злить не стоит. Бык, он и есть бык».
Вполне послушным он предстал перед Воливачом.
– Вызывали?
– Не дури, Паша, без подначек тошно.
– Чего спешного такого?
– Чего… Того! Церковь нас не поддержит.
– Ну, бабушка надвое сказала. Сам говорил: Гречаный еще не казаки. А я добавлю: Пармен еще не Церковь.
– Поздно установки менять.
– Чего надумал?
– За подмогой хочу к соседям обратиться, – промолвил он медленно, изучающе глядя в лицо Лемтюгова: поймет с ходу или вынудит пояснить?
– Смотря к каким, – сделал мыслящую физиономию Лемтюгов.
– Паша, не придуривайся. К китайцам. Это последние наши союзники по партии.
– Они и без нас готовы.
– В чем заминка?
– Япошек опасаются.
– Так подтолкнуть надо! Смотаешься в Пекин?
– Чего я там забыл? Воззвание от народа вполне сойдет. Как в Афган въехали? То же самое. Народ, мол, просит. Дай команду нашим красноперым товарищам.
– Все мы красноперые.
– Ну не скажи. Я с прошлым порвал и возвращаться не хочу.
– А если опять красные придут? – подшучивал, но с толикой ехидства Воливач.
– Стрелять гадов буду за все хорошее. На хрен они: нужны? У меня прочное дело, народ верит – чего бы я с ними делился?
– А за помощь?
– Не смеши, Виктор Вилорович. Ты сам делиться будешь?
– Ладно, Паша, – надоело Воливачу. – Хватит глупостей. Надо обговорить с китайцами: кто, куда, зачем? Не так, как с корейцами в девяносто девятом. В Китае голод.
– Ясно. Давай в пару Сумарокова, в Иркутске с китайцами пересечемся. Всем приятно будет.
Воливач успокоился полностью. Лемтюгов не Судских, так где сегодня умных и честных найти? Не до жиру…
Через три дня Лемтюгов сообщил из Иркутска: «Товар продан, вылетаю в Москву».
Воливач дожидался Лемтюгова у себя на даче.
Была суббота, день показательных процессов над знахарской шушерой. Люди с удовольствием смотрели эту программу – «Из зала суда», вот это было поле чудес так «Поле чудес»! Момот лично выводил чудодеев на чистую воду, и, как ни жаль было Воливачу лишаться своих агентов, выступлениям обер-прокурора Момота он радовался по-детски. В субботу с двенадцати до трех часов дня практически все население России прилипало к экранам телевизоров.
– Скажите, уважаемая, – спрашивал подсудимую Момот, – какими пасами вы делали мощный приворот? – В черной мантии и четырехуголке, он выглядел внушительно и пугающе для подсудимых. Бабы млели от него, популярность была неимоверной.
Поначалу подсудимые артачились, намекали на Божьи силы или дьявольские, доказывали свое энергетическое превосходство надо всеми, включая самого Момота; некоторые грозились превратить его в лягушку или кузнечика, но однажды аудитория ахнула, увидев, как сама колдунья превратилась, перестаравшись, в козочку. Воливач не поверил и правильно сделал, так он на миллионы телезрителей единичка. И Момот единственный. Колдуньи писались прямо в зале…
Так о мощном привороте:
– Я делаю так, потом так, – руками показывала пожилая тетка этот самый мощный приворот, и Воливач сразу понял: эту глупую бабу, ради пары копеек пошедшую на охмуреж, Момот срежет сразу.
– А руки мыли перед пасами?
– Когда как, – простодушно отвечала тетка. – Тут чтоб душа, дух чтобы изошел, душа, она легкая, к ей особливо надо.
– Вы с грязными руками забирались в человеческую душу? – ужаснулся Момот вполне естественно и обратился к судьям: – Высокочтимый суд, трое клиентов подсудимой показали, что после общения с ней начали страдать острым расстройством желудка, двое нажили экзему, и масса заявлений, – потряс он над головой кипой бумаг, – показывают, что никакого мощного приворота не случилось, а троих пациенток даже избили мужья при-во-ра-чи-ва-е-мых, – закончил он по слогам.
«В Якутию на поселение», – вынес свой безошибочный приговор Воливач и не стал дожидаться конца этого дела. Пока начнут рассматривать другое, он сочку попьет, бутерброд съест перед новым спектаклем. Народ на гадалок доносил хорошо, требуя возмещения моральных и материальных убытков. Их возмещали. За счет гадалок, И хлеба получил народ, и зрелищ.
Вторая подсудимая оказалась классическим представителем черной магии: акульи глаза, тройной подбородок, короткая шея и мощные телеса под бесформенным хитоном с блестками. Подчеркивала наряд магэссы шикарная прическа. Воливач оставил и сок, и бутерброд: от таких магэсс был самый смак.
– Где это вы такую чудесную прическу делали? – задал первый вполне невинный вопрос Момот.
– Я посещаю салон Александра Тодчука. Я экстрамаг и могу доверить свою голову только экстрамастеру, – ответила она с глубоким значением.
– Надо же, – изобразил глуповатость Момот. – Я вот имею диплом Бернстайнской академии, а стригусь где попало. У вас тоже диплом Бернстайна?
– Подлинным магам диплом ни к чему, – холодно ответила магэсса.
«Ну, держись, – потер руки Воливач, – таких Момот стирает в порошок».
– А где ж это вы обучились экстрамагии?
– Я потомственный маг. Моему роду триста лет, – цедила магэсса, полагаясь на свои исключительные способности.
– Подсудимая, – начал атаку Момот, – перечислите род по отцовской линии. – Ни одна из гадалок не могла выстроить четкую линию своей защиты. Момот изыскивал всяческие лазейки.
– Это тайные имена, их в присутствии не называют, – выкрутилась на первый случай магэсса.
– Я помогу вам, – расщедрился Момот. – Ваш отец, Сквориков Николай Ильич, работал слесарем в жэке. Спился, попал под трамвай. Когда он успевал заниматься магией, если не просыхал?
– Как вы можете так о нашем горе! – давила на психику магэсса и лицо ее от холодно-надменного становилось более приземленным. – Папу слуги дьявола утащили, он самому Брежневу чакру направлял.
– А мунью? – грозно спросил Момот. – Почему он про мунью забыл? Кто ему дал право отделять чакру от муньи?
Магэсса ушло догадалась, что это издевка, и спрятала глаза в платочке, чтобы выиграть время.
– Вы будете отвечать за грехи отца. Земным судом или небесным наказанием?
Магэсса посчитала, что может переиграть Момота:
– Судите земным.
– Статьи нет. А за свои отвечайте сами. Кстати, ваш папа с пятнадцати лет стоял на учете в вендиспансере. Что ж этот маг себя от хронического триппера не излечил? – спросил Момот и деловито осведомился: – Перейдем к делу?
– Не надо, – раздалось глухо из-под платочка.
– Правильно, – удовлетворенно сказал Момот. – Дедушка всю сознательную жизнь стучал на ЧК, ГПУ, МГБ и КГБ. Кличка «Орел». С восьми утра до шести вечера он возвышался над прилавком магазина вторсырья. Если вы поведаете о его магических сеансах, готов выслушать. Суд зачтет вашу искренность.
Молчание.
«На десятку за Северным полярным кругом тянет», – отметил Воливач, весь в зале суда.
– Может, материнскую линию копнем?
Всхлипывание. Потом бормотание: «Безвинную судят, людям помогаю…»
– Тогда другой вопрос бескорыстной помощнице увечных и обиженных Богом: мочу для священного обтирания клиентов брали свою или посторонних? Может быть, святого Онания? Говорите правду, к вашим выкрутасам я готовился тщательно.
– Дочери, – зарыдала магэсса по-настоящему. Она поняла: десятка корячится и не прическу надо было готовить, а защиту.
Момот хитро обошел уложение об адвокатской защите: он выделил суды в разряд относящихся к не познанным полно энерго-информационным процессам и предложил называть их гражданским расследованием. Если подсудимый нарушал Уголовный кодекс, он автоматически подпадал под его статьи. Чаще всего так и случалось.
– Высокий суд. Вот справки из того же вендиспансера, где стоит на учете дочь подсудимой, которая от рождения страдает наследственной гонореей. Впрочем, и мать на учете…
Дали зал, зашумевший угрожающе.
– Тихо! – стукнул молотком по столу судья. – Удалю всех!
Ни в коем случае: попасть в зал заседаний стоило очень дорого, дороже концерта с первыми звездами. Установилась тишина.
– На лекарство же надо, будьте милостивы! – в голос поведала магэсса. За магию не наказывают, за триппер бьют нещадно.
– Вина подсудимой доказана! – Другой удар судейского молотка завершил и это дело, к неудовольствию Воливача.
«Эх, надо было поморить!» – досадовал он, как истинный рыбак на сорвавшуюся рыбину.
Третьей подсудимой стала молоденькая свистушка. Опрятно одетая, светленькая, держалась она очень мило.
«Дюймовочка!» – восхитился Воливач. Намечался комический спектакль: Момот умело готовил программу.
– Подсудимая, – обратился к ней обер-прокурор, – в чем заключались сеансы вашей магии?
– Я жрица любви, мой сеанс – минет. Что тут плохого? – искренне и вежливо отвечала она.
Момот даже стушевался:
– Не знаю, не пробовал…
– Это очень хорошо, господин прокурор, – отвечала девушка.
– Это в каком смысле?
«Во! – потер руки Воливач. – Самый смак!»
– В прямом, Георгий Георгиевич, – назвала она Момота по имени-отчеству, чем еще больше понравилась и судьям, и залу. – Это обычная магия экстаза. Я и объявления в газеты давала: даю радость и расслабление, магия храма Астарты. Никого не обманула.
«Давай-давай! – подбадривал Воливач. – Дави обер-прокурора!»
– Допустим, – отвечал, собираясь с мыслями, Момот. – Но вы нарушали Закон о запрете половых контактов по сговору вне соответствующих мест.
– Георгий Георгиевич, вы ошибаетесь, это не половой контакт, это французская любовь! И если бы хоть один мой клиент пожаловался, я готова понести суровую кару, – очень прочувственно произнесла она. Аудитория хотела не смеяться, а ликовать от прилива чувств. Мужчины – по-своему, женщины – от природной стыдливости, что они красиво демонстрировали.
– Но вы принимали и женщин…
– Да, многие хотели научиться. Я и учила. Глупых – на морковке, умных – на практике…
– Вы открыли школу разврата? – ужаснулся Момот.
– Не открывала, говорила учиться на мужьях и любимых. Мужчин надо любить и в непогоду, – наставительно ответила она, и мужская половина ответила гулом одобрения.
– В таком случае выбирайте, где будете отбывать наказание: Таймыр или Якутск?
– О-о, – испугалась девушка. – И там с этим плохо?
Зал взорвался хохотом, а Воливач схватился за бока от смеха.
– Тихо! – зычно остановил повальное веселье председатель суда. – Дайте слушать!
Зал притих не от угрозы выдворения: многих одолели колики.
– Так все же где? – едва сдерживался Момот.
– Где скажете, – ответила она, и зал торжествовал ее предстоящую победу: повинную голову меч не сечет. – А может, я останусь здесь? Я накопила денег, учиться пойду, работать…
– Это решит суд, – послышалось сочувствие в голосе Момота. – И если вы не станете больше работать осведомителем в конторе Воливача.
«Чтоб ты скис!» – разозлился Воливач. Не первый раз Момот планомерно бил его под дых.
– Меня заставил сам господин Воливач, – тихо ответила она, и Воливач выпучил глаза: убей Бог, он впервые видит эту свистушку!
– Как это случилось? – спросил Момот в напряженной тишине.
– Однажды он пригласил меня для услуг в офис, даже машину прислал…
– Воливач – в офис? – переспросил Момот. – Вы не ошиблись?
– На Сивцев Вражек, – подтвердила девушка. – Там другие девочки были.
– Обождите, – остановил ее Момот: Воливач славился своим пуританством. – Как он выглядит?
– Как Воливач. Седоватый, низковатый.
– Вы не путаете?
– Какая разница? Я фамилий не спрашиваю.
«Лжет, курва!» – вскочил Воливач.
Момот догадался.
– Вы раньше видели его? – спросил он.
– Только на плакатах к выборам.
– Деточка, седоватый и низковатый – это Лемтюгов.
– Ну и что? Я все равно больше не буду сотрудничать. Обещаю.
Настроение Воливача сразу испортилось, телевизор не пленял больше. Один праздник был в жизни, и тот испортили.
«Где же эта курва Лемтюгов запропастился! – сжимал от гнева кулаки Воливач. – Развлекается, сука, от моего имени!»
Разврата Воливач не терпел, за что многих подчиненных убрал с Лубянки без оправданий. Была нужда, ехал к постоянной любовнице. Жена умерла десять лет назад, еще при ней он завел этот порядок: жена страдала эрозией матки.
Позвонили по сотке: Лемтюгов прилетел, направляется к нему.
Сообщение оторвало от неожиданно печальных мыслей. Нелепо сложилась его семейная жизнь, нелепо погиб в Чечне единственный сын, и невестка увезла внука в Архангельск к матери, вторично вышла замуж за рядового таксиста…
«Черный вы какой-то, папа Виктор, изнутри черный. Оттого и болеют рядом с вами и беды», – откровенно сказала она на прощание, и Воливач не обиделся на северянку: она всегда была честной, под стать сыну… А у него трудная ноша, обижаться не пристало.
И нет его вины. Живет так, как понимает жизнь, а жизнь – процесс выживания. Заработал – потрать, лишнего не бери.
Несмотря на хохот с экрана, он к телевизору не вернулся. Полил любимые восковые плющи, дожидаясь Лемтюгова.
Встретил его без эмоций.
– Договор таков, – сообщал о поездке Лемтюгов. – Китайцы начинают наступление от Иркутска до Хабаровска, а мы начинаем освободительную борьбу от Питера до Екатеринбурга. Заверил твоим именем.
– Какое наступление? – ошеломило Воливача.
– Виктор Вилорович, ты чего невинные глазки делаешь? Сам послал договориться, я и договорился.
Воливачу показалось, что сейчас его спалит внезапный жар и пожрет дотла, голос перешел в рев:
– Ты что натворил!
– Ты чего орешь? – вскинулся Лемтюгов. – Как грязная работа – Лемтюгов? Чтоб ни пятнышка на тебе? Вместе заварили кашу, вместе отвечать будем!
– Под трибунал отдам!
– В гробу я тебя видел, – пренебрежительно ответил Лемтюгов. – Хватит тебе петлять.
– Ах ты… – двинулся на него набыченный Воливач. Лемтюгов выхватил пистолет.
– Стоять!
Реакция оказалась обратной. Вид оружия взбесил Воливача окончательно. Никогда в жизни в него не целились. Он взревел и прыгнул на Лемтюгова. Выстрел прозвучал. Не целясь, Лемтюгов вогнал пулю в лоб нападавшему. Непонимающая гримаса – и следом Воливач рухнул на пол.
Осторожно косясь на тело, Лемтюгов обошел его стороной, подумал, присел на корточки и пощупал пульс. На нуле.
– Натворил дел, дурак…
Лемтюгов обтер рукоятку пистолета и вложил его в ладонь Воливача. Не долго раздумывая, он вышел наружу и сообщил своей и охране Воливача:
– Воливач застрелился.
Охранники восприняли это спокойно. Похожего они ожидали последнее время. Король умер…
– Павел Григорьевич, как поступить?
– Вызывайте неотложку, милицию, чего там в таких случаях надо. Обычная смерть трусливого засранца.
Самоубийство шефа разведок Лемтюгов комментировал сам в вечерней программе. Внезапная смерть шокировала многих, но куда более ошеломляющим следовало сообщение потом:
– Самоубийство одного из высших руководителей государства не случайно. Последнее время Воливач вынашивал план захвата власти насильственным путем. Не последней в этих планах была иностранная интервенция. Чтобы этого не случилось, нашим службам пришлось проникнуть в самую гущу событий. Я благодарен всем, кто ценой собственной жизни предотвратил страшные последствия.
Выступление было чрезвычайным, вместе с Лемтюговым в студии находился Гречаный. Он сразу понял, что «ценой собственной жизни» расплатились с Лемтюговым участники переговоров. Концы в воду. Предоставленным документам Гречаный не поверил, как не поверил и вполне логичным доводам Лемтюгова, но случай сам шел в руки. Если подличают, прикрываясь, одни – можно использовать случай по назначению.
– Нас давно настораживали передвижения китайских войск вдоль российских границ. Зондаж по дипломатическим каналам пользы не дал. Зато сейчас могу сказать россиянам: завтра в Москву прибывает японская делегация во главе с премьер-министром для подписания мирного договора и договора о взаимопомощи.
Без комментариев. Смысл дошел до всех. Нос Лемтюгова опустился. Теперь его самого обвели вокруг пальца, его методом.
За день до подписания долгожданного договора в столицу приехал Тамура вместе с Луцевичем. Точнее, Луцевич из Швейцарии полетел в Японию и привез Тамуру загодя: Хироси Тамура официально входил в состав делегации – самый богатый человек планеты.
– Я не вижу моего друга Игоря, – оглядел встречающих Луцевич. Гречаный замялся, Бехтеренко потупился. – Не понял…
– Увидишь, – буркнул Гречаный. – Позже.
– Семен, говори сразу, – увлек его в сторону Луцевич.
– Да ничего особенного, – стыдился все же поведать правду атаман. – Влюбился козел старый. Отошел от дел.
– Только и всего? – оттаял Луцевич. – Это жизнь, а я-то о противоположном подумал.
– Какая жизнь? Мы на него так надеялись! Слушай, – зародилась идея у Гречаного. Он вообще-то целиком надеялся на приезд Луцевича. – Помоги вызволить мужика?
– Господи, да что за ведьминские дела!
– Ведьминские, – подтвердил Гречаный. – Такая краля выискалась! Игорь снял дачу в Карпово и безвылазно с ней, из дому не выходит, тощий стал!.. Еще и охрану выставляем, – жаловался он. – Племянница Момота, а Георгий за Судских и роман их вдвойне отрабатывает.
– Какое кайфовалище! – расхохотался Луцевич. – Замена есть, и генерал наш влюбился! Давай-ка, Сема, занимайся нашим японским другом, а я ненадолго к Игорю махну. Весело тут у вас: китайцы под боком, а Игорьку шлея под хвост. Исхудал, говоришь?
– Не то слово, – кивнул Гречаный. – Напрочь на семя изошел.
Гречаный доставил Тамуру в свой загородный особняк, предложил отужинать накоротке. Тамура выразил согласие. Гречаному он доверял, а известие о романе Судских воспринял тепло: еще один человек из его друзей не останется сирым.
Освежившись с дороги, Тамура вышел в гостиную к столу. Гречаный старался, был очень предупредительным.
– Давайте проще, – сказал Тамура. – Я ведь друг вам?
Гречаный без слов обнял Хироси.
По глотку сухого вина за встречу и без экивоков перешли к животрепещущей теме. От Хироси зависела судьба сограждан. Переселяться в Россию или еще куда зависело от его решения.
– Как долго продлится двоевластие в России?
– До выборов, – прямо ответил Гречаный.
– Но пока неизвестно, кто победит.
– Я не любитель бравады и отвечу честно: после смерти Воливача и заявления Лемтюгова наши шансы практически равны.
– А почему бы не перенести выборы? На границе напряженная ситуация, вас поймут.
– Не поймут. Люди устали ждать, проявляют открытое недовольство, даже казаки недовольны. Лемтюгов может воспользоваться случаем и спровоцировать бунт. И мы никак не договоримся с обитателями Зоны. Они категоричны: не сможете решить проблемы без оружия, достанется и правым, и левым. Без разбора.
– Они действительно способны на это?
– Приходится верить. Неделю назад Лемтюгов распорядился послать на разведку в Зону два штурмовых вертолета. Сгорели, как спички, еще на подлете. А в Заире особенный случай, не знаю, как увязать: прекратились столкновения враждующих племен из-за дизентерии. Как в атаку, так солдат понос обуревает. Я порой крепко задумываюсь, что за сверхъестественные силы подчиняются обитателям Зоны? Пока Зона – единственный сдерживающий фактор против откровенной резни в России. В стране много иноверцев, иностранцев, готовых упрочить свой статус во время смуты. И все требуют выборов.
– Тогда, если верить фактам, агрессия вам не страшна?
– А бог ее знает. Не берусь предполагать, – задумался Гречаный на момент. – Почему же тогда диверсанты-сербы вырезали беспечно спящих солдат-хорватов? Другая вера? Не думаю. Мне кажется, сверхъестественные силы не защищают беспечных, тех, кто совсем уверовал в защиту их.
– Господин Гречаный, а какова судьба того мальчика в Зоне? – полюбопытствовал Тамура, и неспроста. Гречаный решил открыться:
– Сначала ребенок был под надзором Судских, потом его перевезли в другое надежное место.
– Вы не корите Судских, – вступился Тамура. – Любовь не подвластна законам. И кто его избранница?
– Племянница Георгия Момота, – не открывал тайны Гречаный, все об этом знали.
– Это отец микросенсорики? Я хорошо знаком с его теорией.
– Точно, – кивнул Гречаный, не придав словам Тамуры значения, и заспешил, чтобы не продолжать неприятную для него тему. – Очень смышленый мальчуган. Восемь лет, а как умно рассуждает! Уже неплохо говорит на немецком, английском, даже японский взялся осваивать. Давно пишет, читает, а как считает в уме!
– Феномен.
– Еще какой! Для восьмилетнего возраста развитие юноши…
Рассказ Гречаного прервал сигнал аппарата мобильной связи. Кто бы мог быть? Просил не беспокоить. Не иначе случилось ЧП…
– Слушаю, Гречаный, – оставил он веселость тона.
– Семен, а друзей в гости не приглашаешь?
– Ты, О лежка?
– Кто ж еще? И гамузом.
– Ну ты кудесник! Ты с какого боку к нему подъехал?
– К боку его кралечки. Эх ты… К мужику через желудок подъезжают, а к даме через ушко. Гони вертолет, Сема!
Проницательный Тамура спросил, хотя русского языка не знал:
– Как я понял, господин Луцевич везет господина Судских?
– Еще и с подругой! А как вы догадались?
– Я хорошо понимаю мимику и нейтронное колебание поля мозга.
– Да? И что это такое?
– Это древнее искусство.
– Японское?
– Оно одинаково известно многим. Господин Луцевич владеет им безукоризненно. Это помогло нам сблизиться сразу. Древнее русское искусство боя – «буза» – основано на этом.
– А в чем его секрет, Тамура-сан?
– Секрета нет. Это качество, доступное немногим. В своем роде отклонение от норм развития в лучшую сторону. Животные, например, обладают им, заранее предчувствуют опасность. Оно зависит от верхних долей мозга. У Луцевича они развиты хорошо, поэтому он без усилий уговорил Судских.
– Да он подругу Игоря уговорил, – не хотелось Гречаному разочаровывать японца, но сорвалось с языка.
– Вы не знаете, – отрицательно покачал головой Тамура. – Женщина тут ни при чем. Ни с того ни с сего она бы не поехала. Сами спросите господина Судских. А если вовсе быть откровенным, это господин Момот дал лекарство господину Судских под видом своей племянницы.
Гречаный посмотрел недоверчиво и недоуменно одновременно.
– Это так, – ответил на молчаливый вопрос Тамура. – Вы знаете теорию микросенсорики господина Момота?
– Вскользь.
– А она как раз о прогнозировании человеческих поступков, их предопределенности, которую можно привить роботам. Он очень правильно рассчитал дозу именно нужного лекарства и дал ее господину Судских, чтобы вернуть обществу, а господин Луцевич стал блестящим нейрохирургом благодаря этой теории. Это уже боги, господин Гречаный.
– Себя вы к ним не причисляете.
– Это необязательно, – скромно ответил Тамура. Он помолчал и закончил неожиданно: – Мне очень жаль господина Воливача. Лемтюгов – грубый ремесленник, он может нарушить тонкие нити.
Гречаный так ничего и не понял. Стрекот заходящего на посадку вертолета оторвал его от содержательной беседы.
