Текст книги "Набат"
Автор книги: Александр Гера
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 42 страниц)
– Что вы, Игорь Петрович! – возразил Толик. – Лигачев относился к самым догматическим аппаратчикам, был ограничен до самодовольства, на молодежь смотрел как на второсортицу, чванился. Не случайно с приходом к власти коммунистов-христиан ему места не досталось, зато я нашел в руководящих органах немало своих знакомых русофилов, а мой двоюродный брат к новому двухтысячному году получил генерал-полковника. Толку-то, Игорь Петрович? Их охристианизированная мораль была скороспелой и сгнила быстро. Кстати, это мой двоюродный брат вводил войска в столицу.
– Это был ваш брат? – не поверил Судских.
– Да, Игорь Петрович. Родня наша многочисленна, и батюшка познакомил нас в середине семидесятых, когда он был курсантом военно-политического училища.
– А кто посягнул на вашу жизнь?
– Я считаю, вы лучше меня это знаете…
– Ошибаетесь, Толик, – спокойно ответил Судских, вины за ним не водилось. – УСИ планировало вывезти вас из Швейцарии, не более. Неужели вы не узнали этого здесь?
– Узнавал, – кивнул Толик. – Я запомнил лицо человека, которого дважды встретил у своего дома в Лозанне. Здесь я нашел его. Он ответил мне, что приказ о ликвидации отдавали вы лично. Мне обидно было это слышать, Игорь Петрович, но таковы государственные интересы, – учтиво ответил Толик.
– Клянусь, я никогда не отдавал подобных приказов! УСИ этим не занималось!
– Хочется верить вам, Игорь Петрович, и я верю вам. Здесь ложь исключена. Или молчание, или откровенность. Забудем…
– Нет, не забудем, – твердо возразил Судских. – Я обязан знать правду. Как найти того человека?
– Все насильники-убийцы собраны в правой галерее нижнего третьего яруса. Я боюсь туда ходить.
– Тишка, – позвал Судских, и тотчас появился ангел.
– Надо найти убийцу этого человека'.
– Зачем искать? Вот он…
Судских захлопал глазами в недоумении:
– Миша Зверев? Глазам не верю!
– Я, Игорь Петрович, – пристыженно отвечал он, переминаясь с ноги на ногу.
– Миша, ты всегда был честен и знаешь, что я не отдавал приказ убивать этого человека.
– Игорь Петрович, вы должны помнить, что я заранее выехал по вашему распоряжению в Лозанну, где встретился с группой прикрытия. Старший, подполковник Сумароков, сообщил мне, что по вашему распоряжению этот человек должен быть немедленно ликвидирован.
– Не понимаю, – пожал плечами Судских. – Сумароков никогда не числился в УСИ. Я даже незнаком с ним.
– Не числился, – подтвердил Зверев. – Он входил в спецгруппу Воливача.
– Еще веселее! – вовсе изумился Судских. – Он здесь?
– Нет, княже, – ответил Тишка. – Подумай, кто из сослуживцев знаком с Сумароковым и может оказаться здесь.
– Так-так, – перебирал в памяти имена Судских. – Спецгруппой командовал генерал-майор Лемтюгов. Нет ли его?
– Я знаю Лемтюгова, – вмешался Толик. – Борис Владимирович был жив и здоров до моей смерти, жил по соседству в Лозанне, но он никогда не служил в органах.
– Среднего роста, седой, нос горбинкой? Ключи на указательном пальце крутит? – уточнял Судских.
– Все сходится, Игорь Петрович, – подтвердил Толик.
Зверев кивнул и добавил:
– Он вышел в отставку накануне двухтысячного, а куда исчез, я не знаю.
– Веселые дела, – что-то вычислял Судских. – Тогда попробуем Хаустова. Он точно погиб во время путча.
Хаустов не появился.
– Стало быть, – резюмировал Тишка, – в списках Всевышнего пока не значится.
– Смотри, что делается, – удивлялся Судских. – Живые числятся мертвыми, а мертвые живыми. Давай, Тишка, майора Вешкина, бывшего адъютанта Воливача. Этот точно погиб в автомобильной катастрофе.
Майор появился сразу.
– Как дела, Вешкин? – без обиняков спросил Судских. Этого хмурого майора он уважал за расторопность, молчаливость, пытался сманить к себе.
– Наши дела, Игорь Петрович, как сажа бела, – он огляделся. – А знакомых лиц-то сколько!
Толик охнул, прикрывая ладонью рот. Судских заметил:
– Вы знакомы?
– Николай Ильич, если не ошибаюсь? – спросил Толик, и Вешкин криво усмехнулся. – В начале девяностых я передавал ему спецгруз под роспись.
– Вешкин, рассказывай, – совсем запутавшись, Судских махнул рукой.
– Рассказ недолог, Игорь Петрович. По линии органов вывоз спецгруза курировал лично Воливач. Для этого была создана спецгруппа. Я попал в нее в девяносто первом.
– А Сумароков, чем занимался он?
– И сейчас занимается тем же в Цюрихе и Лозанне, – опять угрюмо усмехнулся Вешкин. – Отлавливает таких вот банкирчиков-невозвращенцев и отнимает у н^х награбленное. Тем же занимается и Лемтюгов во Франции и Бельгии.
– Куда дальше поступают деньги?
– На закрытые счета партии.
– А почему приказ о ликвидации исходил от меня якобы?
– Прости, Игорь Петрович, так распорядился Воливач. А мертвым все едино.
– Я пока не мертвый, – зло ответил Судских. – Кто знает шифры счетов?
– Только Воливач. Никто больше, – ответил Вешкин.
– Вот так партия из одного члена! И никто не занимался этим в среде партийцев?
– А кто знал об этом? Вы вот только что о себе узнали, – с мягкой укоризной сказал Вешкин. – Вы бы лучше спросили, почему я очутился здесь?
– Ответь, коль не шутишь.
– Аутодафе мне устроили из-за вас, Игорь Петрович, по личному распоряжению Воливача.
– Такого обвинения не заслуживаю, – грубо ответил Судских.
– А в УСИ переманивали? Тут Воливач и посчитал, будто вы знаете о зарубежных счетах и под него копаете.
– Не виноват я, Вешкин, – устало ответил Судских. – Ты был мне симпатичен, хотелось работать с тобой.
– И вы мне, Игорь Петрович. Только воля наша огорожена колючей проволокой. А деньги партии шли на дела партии, никакая демократия Воливачу не нужна. Я Воливача хорошо изучил. Был он нутром партиец, им и остался. Просто ему старье не нужно, проще новый кафтан сшить. Консулом он стал, всех перехитрит, но станет императором, а империю создаст собственную, с колючей проволокой.
– Скажи, Вешкин, кто-нибудь еще знает шифры счетов?
– Интересный вопрос, Игорь Петрович. Раньше шифр складывался из двух половинок, которые по отдельности знали двое партийцев. Операция по расшифровке могла происходить только в присутствии доверенного Воливача Лемтюгова. Со временем Воливач ликвидировал обоих, и секрет шифра стали знать только он и Лемтюгов. У них на этот счет своя договоренность, и пока ни один подступиться к деньгам не может. Но Воливач на то и Воливач: увлечет всех и всех перехитрит. Они с Лемтюгозым – два сапога пара, вот последний и жив пока…
– Друзья мои, – вмешался Толик, – вы так утомительно и долго открываете секрет полишинеля, что я не выдержал. Я знаю все коды сейфов и все номера счетов.
– Это хорошо, – усмехнулся Вешкин. – Поэтому вы здесь.
На Толика было больно смотреть. Глубоко обиженный, он готов был заплакать.
– Я ничем не смогу помочь…
– He торопись, – утешил его Судских. – Я еще жив. Но почему ты молчал раньше, не трубил во все трубы? Ты же знал, что делается в стране? Или ты не русский?
– Не мучайте, Игорь Петрович, – заплакал все же Толик. – А вы разве не знали? Мы все знали!..
Закрыв лицо руками, он ушел во мгу. Его никто не окликнул. Заложники этой жизни никого не упрекали, а Судских только ненадолго задержался. Зачем это бесполым существам, зачем им волнения другой жизни, в которую нет возврата? Не пора ли и ему отмахнуться от всего?
Судских ощутил, будто неведомая сила уволакивает его вниз помимо воли. Он не мог опереться на невидимую твердь, которая раньше служила опорой, сейчас он соскальзывал вниз, и с каждой секундой спуска нарастала тревога, Вместе с ней пришел страх: сейчас он расслабится, поддастся, и тогда исчезнет возможность вернуться в реальный мир, помочь ему в трудах и бедах.
«Не хочу», – отчетливо решил он.
– Не хочу! – отчетливо сказал Судских, и непонятное падение прекратилось. Он увидел людей, склоненных над ним. В одном он признал Михаила-архангела, из-за его плеча выглядывал Тишка. Лица других прятались в белом мареве, он видел только глаза. Еще он хотел спросить у них, что случилось, почему переполошились все, но сам уже очутился среди белого марева, и Тишка-ангел тронул его за плечо:
– Очнись, княже…
_– Что-то накатило, – ответил Судских, тряхнув головой.
– Нет, – оттянул маску со рта Луцевич. – Проводить операцию не следует.
– Но как же! – разволновался Толкачев. – Результатов ждут наверху, Воливач уже звонил…
– Да пусть хоть сам Господь Бог! – с треском стянул резиновые перчатки Луцевич. – Коллега, а вам какой звон милее – погребальный или за упокой?
– Ах, бросьте вы, Олег Викентьевич, – с досадой отвечал Толмачев. – Скажите, не готовы делать операцию…
– Не готов, – охотно подтвердил Луцевич. – А больше меня не готов Судских, и я не вижу причины резать по живой душе.
– Мистифицируете…
– Смотрите, – раздался взволнованный голос Сичкиной. – Он вспотел!
Она стала промакивать пот со лба Судских, будто это он оперировал и руки были заняты.
«Что же удерживает тебя в непонятном твоем состоянии?» – разглядывал Луцевич Судских и размышлял.
– Выйдите все, пожалуйста, – неожиданно даже для самого себя попросил профессор Луцевич. Все молча повиновались.
– Генерал, – склонился он над головой Судских. – Вы дадите знать, когда соберетесь в этот мир? Откройте и закройте глаза в знак согласия.
Судских открыл и закрыл глаза.
– Пулю из головы я вам удалил, – будто с обычным пациентом разговаривал Луцевич. – И думаю, нет нужды копаться в спинном мозге. Я прав?
Опять глаза Судских открылись и закрылись.
– Вы дадите знать, Игорь Петрович?
– Тишка, это не Всевышний зовет меня? – спросил Судских.
– Нет, княже. Тебе еще рано к престолу. Это снизу вас звали, нужны вы им очень…
2 – 10
Хироси брел вдоль берега. Влажный песок съедал отпечатки ступней, едва он делал очередной шаг. Приятно было ощущать прохладу и ускользающую ласку песка. Он ни о чем не думал. Погрузился в волглую зыбкость раздумий, как ступни в песок, и пребывал в небытии. Сам себе он казался нереальным.
В день токийского землетрясения он долго бродил в улочках за Гиндзой и сознавал свою никчемность в этом сумасшедшем городе. Беспечные люди не замечали его. Одному прохожему он специально подставил плечо, тот даже не обратил внимания. Раньше извинялись… Он сел в электричку, уехал в Нодаима и чрезмерно напился. Очнулся он от резкого света солнца в глаза и сразу не понял, где находится, будто у чертей в аду…
«Вот так нажрался…»
Приподняв голову и щурясь от боли, он увидел, что от его ложа начиналось ничто. Ничто! На пятнадцать метров вниз земля опустилась, черный отвесный провал зиял перед ним.
Не было электричества, не работал телефон. Включив приемник на батарейках, он услышал страшную новость: Токио не существует.
В состоянии полной прострации Хироси выбрался наружу, брел наугад, пока не наткнулся на отряд спасателей. Его узнали и разглядывали с ужасом. От помощи он отказался, лишь попросил доставить его до ближайшей железнодорожной станции…
– Вы доберетесь сами, Тамура-сан? – участливо спросил старший команды.
– Не беспокойтесь, – ответил Хироси. – Меня уже нет…
Хисао Тамура сообщили о происшествии с сыном. Отец послал за ним лимузин к поезду. Хироси отказался ехать сразу домой и попросил отвезти его к побережью, пообещав быть дома к обеду.
Он с малых лет любил эти места и частенько убегал к морю. Отец страшно ругался на слуг, если они упускали его из виду. Рассказы о коварных волнах-тягунах «тоенами», зыбучих песках «цунадзя» не пугали, именно хождение к границе сверхъестественных сил тянуло маленького Хироси. Может быть, поэтому он стал сейсмологом. Он улавливал ток этих неведомых сил, они переселялись в него, тогда стоило больших трудов и напряжения, чтобы не поддаться искусу и не перевоплотиться в дьявола. Вот этого – не вернуться назад – он боялся.
Песок стал подбираться к щиколоткам, Хироси отрешился от раздумий. Странно, подумал он, влажная граница наката служила ему тропинкой, он не уклонился в сторону ни на дюйм…
«Я попал на полосу «цунадзя»?»
Инстинктивно он отступил влево. Там песок был суше, но уходил из-под ног с легкой вибрацией.
И тогда он почувствовал дрожь в самом себе. Она поднималась от ступней.
«Нет, – унял он желание убежать отсюда. – Спокойно».
Однажды еще студентом университета Васэда, он был на островке Инамба в пору землетрясения, готовил отчет за практику. Хироси испытал тогда это чувство, но другое явление осталось отчетливым: когда начиналась вибрация в ступнях, передавая дрожь телу, небо меняло цвет от голубого к синему и дальше к фиолетовому. И тогда его осенила мысль: он находился в середине радуги, в конечном отрезке разноцветной цепи – где сидит фазан, а с красного цвета начинается светопреставление, начинается дьявольское таинство…
Небо налилось синевой, фиолетовые подпалины охватывали горизонт.
«Быстрей, быстрей!» – толкал его страх, а разум изо всех сил выдирал ноги из зыбучего песка, и он, как краб, боком уползал от моря. Ноги уже вязли по голень.
Фиолетовый цвет победил, дьявольски зеленело снизу, перемена лихорадила Хироси. Он устал сопротивляться. Закрыв лицо руками, он ждал, когда его засосет с головой, лишь бы спрятаться от зеленой напасти. Мыслей не осталось, было предчувствие смерти.
«Я сам предсказал это, – шептал он. – Это я дьявол. Я умер давным-давно, и все вокруг придумано мною… Прощай, отец».
Ноги уперлись в твердь, и следом какая-то сила стала выдавливать его из песка. Перемена вернула ему разум, он отнял руки от лица, закрутил головой во все стороны, отыскивая причину своего спасения, а неведомая сила поднимала его над песком, и вновь вернулся страх. Песок ссыпался с Хироси, и он заорал: смерть снизу отдавала его в руки смерти наверху.
Подъем прекратился, и Хироси завис высоко над ходившими ходуном волнами песка. Случайно глянув под ноги, он увидел, что неведомая сила оказалась всего лишь остовом деревянного корабля, занесенного песком, без мачт и снастей, и сам он стоит на юте этого дряхлого создания, которое стихия отторгнула из недр, как некогда захоронила его там.
Толчки усилились. Стараясь удержаться на ногах, Хироси пробрался к середине и вцепился там в торчащий из палубы огрызок бруса. Оглядываясь по сторонам, он не различал, где гуляют волны, где хороводит песок, а яично-желтое небо смеялось над ним, и оранжевые сполохи метались в вышине, завывали ветры, что-то трещало и гулко выстреливало, и он орал непрестанно на одной ноте отчаяния.
Что-то резко свалилось на него, он отпрыгнул, не чувствуя боли; удар пробудил в нем человеческий голос.
– Отец! Отец! – закричал он и намертво вцепился во что-то.
Отчаянный крик стоил ему остатков сил.
Очнулся Хироси среди беспорядочных всплесков воды. Огрызок бруса, в который он вцепился на корабле, держал его на плаву. Из-под красного покрывала пробивался неживой цвет, подобно мертвенной коже тела, не видевшего солнца. Море вокруг чернело и пузырилось. Хироси будто варился в холодном месиве дьявольской похлебки. От оцепенения он снова лишился чувств.
Второй раз он пришел в себя от постукивания бруса. Хироси открыл глаза и прямо перед собой увидел нагромождение камней, похожих в голубовато-белесом свете на брошенные исполином кубики. Твердь… Хироси решился оставить ради нее спасительный брус. Пальцы не хотели разжиматься. Он заплакал.
Минут через пять оцепенение отпустило, и он очень медленно стал взбираться к верхушке нагромождения.
Громадные кубики оказались тесаными камнями из основы отцовского дома. Он стоял на развалинах. Часть суши перед ним съехала на дно, а сзади чернела безжизненная земля. Родовой дом Тамуры был единственным каменным строением в округе.
– Отец! – тихо позвал Хироси с глубокой болью. Окружающая пустота добивала. Он сел на камень и разрыдался.
Похоже, день перевалил на вторую половину. За голубоватой взвесью угадывался оранжевый солнечный блин. Он был за его спиной, оглядываться не хотелось. Какая разница, день или вечер, если земля стала ночью…
«Что мне делать? – с острой печалью подумал он. – Неужели я один-одинешенек?»
Хироси чутко прислушался, стараясь среди хаотических в. сплесков воды и посвистывания ветра различить хотя бы один живой звук.
До него донесся стон, исходящий снизу. Хироси прилип к щели между камнями. Оттуда тянуло хладом, оттуда доносился стон.
– Отец! – что есть сил закричал Хироси. – Отец!
– Это Мисаки! – услышал он приглушенно. – Я здесь один.
Мисаки был личным секретарем отца.
– Где все, где отец? – кричал в щель Хироси, стараясь всем своим существом проникнуть туда, пока жива надежда.
– Никого нет. Я не знаю. Господин Тамура был на задней террасе. Я находился в нижнем зале. Помогите-е-е!
Слова отчаяния подкрадывались к Хироси, он почти потерял сознание. Спасительным оказался стрекот лопастей вертолета. Он вскочил, замахал руками.
– Здесь я! Здесь! – возвращалась в его крике реальность.
Из голубоватой взвеси показался размашистый силуэт. Вертолет обследовал новообразование суши, а Хироси казалось, что это к нему спешит помощь.
Но его заметили. Вертолет завис над ним, прямо на голову стала опускаться люлька аварийного подъема. Поймав ее край, Хироси крикнул наверх:
– Подо мной живой человек!
– Поднимайтесь быстрее! Сюда пошлют команду спасателей!
Увиденное с высоты поразило Хироси еще страшнее. Золотистое прибрежье исчезло, прямо от рваной кромки воды начиналась чернота, без единого кустика, лишь далеко к северу что-то зеленело.
– Кто вы? Как вам удалось спастись? – спросил спасатель с нашивками сержанта Сил самообороны.
– Я Хироси Тамура, сейсмолог!
Лицо сержанта исказилось.
– О вас писали все газеты! Вы дьявол! Вы накликали эту беду! – бросил он обвинения сквозь стрекот вертолета через открытую дверцу.
Только сейчас обескураженный Хироси вспомнил, что ни разу в своих злоключениях он не помянул Бога. Он не знал, что отвечать сержанту, а тот, сжав кулаки, придвигался к нему, будто собирался вытолкнуть через открытую дверь.
Хироси испугался этого.
– Я предупреждал! Я ничего не накликал! Я предсказал беду! – дрожа, кричал Хироси. – Я ученый. Это ваша беспечность!
Спасатель как-то обмяк, и Хироси увидел крупные слезы в его глазах. Когда сержант заговорил вновь, это был уже другой человек.
– Весь северо-восток Хонсю поглотило море. В юго-запад-ной части большие разрушения. После Токио пришел черед Осака и Киото, Кобэ в мгновение накрыло прибрежной возвышенностью. Нигде нет электричества, пожары, не работает телефонная связь, нет воды, изуродованы все дороги…
Куда же мы летим? таким же пустым голосом сиро сил Хироси.
– На военно-воздушную базу Фурукава. Там пока обошлось… – сказал сержант и сел в кресло, забыв о Хироси.
Присел и Хироси, огляделся. Он сразу опытным глазом оценил высокочувствительные сейсмические приборы в рабочем блоке салона. Картина происходящего внизу фиксировалась в мельчайших подробностях. Новые подвижки намечались на севере Хонсю, красные огоньки сейсмоуловителей вспыхивали на схематической карте, похожие на пал в степи. Получалось, с севера Японию методично пожирал дьявол.
«Господи, помоги!» – вспомнил Хироси свою принадлежность к христианам, от которых отказался в день свадьбы. Он вспомнил о могущественном Саваофе от испуга…
Тогда явился монах. Сказал, что пришел из далекого Тибета и несет ему страшное известие: Хироси Тамура – отступник от веры предков, его отступничество несет Японии страшную беду. Хироси не дал себя запугать:
– Подтверди, что ты посланник неба.
Криво обнажив зубы, без слов монах выставил ладонь. На внутренней стороне Хироси увидел наколотый красной тушью значок, похожий отдаленно на иероглиф «день».
– Почему именно я повинен в этом? Мало ли христиан в Японии?
– Ты не имел права, боги даровали тебе великий дар предупреждать о несчастьях. Теперь тебе не будет веры, тебя будут обвинять в них, – бросил монах и немедленно ушел прочь.
«Господи, единственный! Прости меня, хотя я ни в чем не виноват! Клянусь остаток жизни посвятить спасению моих сограждан!» – шептали его губы. Сейчас, как никогда, он верил в Бога.
Вспыхивали огоньки на карте, вертолет летел своим курсом. Слегка покачивало. От незнания своей вины Хироси было горько на душе. «Плохо быть умным», – подумал он отрешенно.
Какая-то деталь насторожила его, когда он перебирал в памяти свои расчеты: цифры выпирали настойчиво, складываясь в непонятную закономерность, еще и цвета радуги о чем-то подсказывали, сбивая: красный-оранжевый-желтый-зеленый-голубой-синий-фиолетовый… По опыту он знал: если какой-то фактор заявляет о себе настойчиво в его мозгу, значит, неспроста.
– Какое сегодня число? – спросил он, оставаясь во власти размышлений.
– Двадцать первое августа.
– Как двадцать первое? – переспросил Хироси. Он хорошо помнил, что брал билет на экспресс «Хикари», который прибывал в Сэндай двадцатого.
– Так двадцать первое, – ответил немногословный сержант, занятый своими делами.
«Выходит, я боролся со стихией целые сутки и в беспамятстве?» – стучало в голове. Хироси схватился за виски.
«…И видел я Ангела… В руке у него была книжка раскрытая, и поставил он правую ногу на море, а левую на землю. И воскликнул он громким голосом, как рыкает лев».
Апокалипсис. Он знал его наизусть.
«…И когда он воскликнул, тогда семь громов проговорили голосами своими».
Семь громов, семь цветов радуги…
Хироси потер виски с силой. Разгадка где-то рядом…
«…где сидит фазан».
Где сидит фазан?
«…И когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говорящий мне: скрой, что говорили семь громов, и не пиши сего».
«Каждый охотник желает знать, где сидит фазан».
Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Спектр…
«…И сказал мне Ангел: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах и языках и царях многих».
– Дайте мне, если можно, калькулятор, – попросил Хироси.
– Что? – не понял сержант.
– Калькулятор! – крикнул Хироси. – Я нашел!
По лицу Хироси сержант догадался, что ученый на пороге нового открытия, которое может спасти Японию. Он живо поднялся со своего кресла у монитора компьютера и сказал Хироси:
– Садитесь сюда, пожалуйста.
Хироси привычно защелкал клавишами, быстро восстанавливая в памяти свои расчеты. Экран монитора густо заполнился цифрами. Хироси интуитивно выбирал нужные из колонок и, как в компьютерной игре с лабиринтами, дальше и дальше пробирался подземными коридорами, навстречу тайне, навстречу новой опасности.
Глубоко вздохнув, он нажал клавишу результата, и на экране высветилась надпись: «Карта ЗЕТ. Причина катастрофы в критической зоне «Я» в искажении модуляции в полярном пространстве этого радиуса. Эффект отражения. «Китайский синдром».
Хироси отпрянул от монитора с ужасом. Из кабинки пилота возвращался сержант, и он поспешно стер информацию.
– Господин Тамура, – обратился к нему сержант учтиво. – Мой командир запрашивает: сможете ли вы прямо на борту вертолета рассчитать дальнейшее распространение бедствий?
Хироси пришел в себя. За недолгие секунды перед ним пробежала вся его жизнь.
– Я знаю их давно, – устало ответил Хироси. – Немедленно запросите начальство, есть ли у них новые сведения о Зоне русских «Армагеддон-2», известно ли им о голубом свечении в окрестностях Зоны?
Сержант мало что понял, но сказанное Хироси запомнил.
– Сию минуточку. – Чтобы сгладить свою давешнюю вспыльчивость, он добавил: – Если ваш досточтимый отец остался в живых, он сейчас самый богатый человек в мире…
И ушел в кабину пилота.
«Вот так и сидит фазан», – подумал Хироси, отключаясь заново от реальности. Проделанные им расчеты и результат выбили из сил напрочь. Богатства мира не заменят пустоты души.
О новой трагедии в Японии мир узнал с небольшим опозданием. Удивительно, однако землетрясение не породило цунами, будто часть Хонсю размягчилась и растворилась в морской воде, а сегмент другой части поглотил все живое и неживое на этом участке. За этим сегментом простиралась вполне пригодная к жизни территория. Казалось, язва разъела землю, такой страшной выглядела она. Безжизненное пространство.
Просьбу японцев о Зоне рассматривали Гречаный и Воливач лично. Запрос неспроста.
– При чем тут свечение? – недоумевал Воливач, прочитав запрос. – У них земля из-под ног уходит. Нашли время…
– Не скажи, Витя, – по-своему рассуждал Гречаный. – Связь, я думаю, нащупали между нашей Зоной и своей трагедией.
– А что должно светиться-то?
– Люди, например, предметы обихода, сама земля в Зоне.
– Кто отвечает за связь с Зоной?
– Теперь Бехтеренко, – ответил Гречаный и усмехнулся: знал Воливач о Зоне все досконально, и Бехтеренко поручили Зону по его личному распоряжению. С его, разумеется, согласия.
Бехтеренко вызвали в Кремль со всеми документами по Зоне.
– Согласие на водовод даем? – вернулся Гречаный к прерванной до того теме. Страны Европейского Содружества обратились с просьбой наладить водоснабжение из России в Европу. Катастрофа с водой стала не менее ужасной, чем японское землетрясение.
– Даем, – кивнул Воливач. – Проект соглашения ты читал с моими поправками?
– Читать-то читал, – хмыкнул Гречаный. – Только не уверен, что господа хорошие одобрят твои, мягко скажем, yсловия: предоставить то, наладить сё… Это ультиматум, Витя.
– Никакой не ультиматум. В протокольном отделе сгладят мой солдафонский стиль, и получится очень мягкая бумажка: нам бы хотелось просить вашего согласия на участие в переоснащении водозаборников, очистных сооружений и так далее. Понимаешь, да? – Гречаный с улыбкой кивнул. – Мягкая бумажка? Пусть и подтираются. А еще надо бы заложить пункт очистки наших могильников и зон заражения.
– Ох, круто! – сделал дурашливую мину Гречаный. – Водовод из Сибири до европейской границы им и без того влетит в копеечку.
– Это их проблемы, – отмахнулся Воливач. – У них деньги есть, у нас нету, зато вода имеется.
– Стало денег не хватать, – возразил Гречаный. – Японский синдром сработал почище землетрясения. Господин Хисао Тамура на сегодняшний день весит больше всей Швейцарии.
– Стой-ка! – поймал мысль Воливач. – А не увязать ли нам просьбу японцев с европейским соглашением? Японцы гасят наши кредиты в Европе, а мы им – сведения о Зоне?
– Резонно, – согласился Гречаный. – А если они опять Курилы запросят?
– Мы же подписали договор. Вопрос о Курилах закрыт.
– Ты не понял, – закипятился Воливач. – Переселенцы, беженцы, то да это…
– Давай дождемся реакции, – согласился Гречаный. – Но ход твоих мыслей мне нравится.
– В чужом пиру похмелье, Сеня.
Доложили о прибытии Бехтеренко.
Он вошел стремительно. Бывший полковник УСИ мало изменился. Ни солидный пост, ни сидячая работа не прибавили ему чиновничьей солидности. Переодень в камуфляж – и старший группы захвата готов на выезд. «Что за спешка? – читалось в его взгляде. – Забот хватает, а тут еще – срочно с бумагами по Зоне, где ничего не случается…»
– Святослав Павлович, – начал Воливач, – у тебя в бумагах нигде не проглядывает голубое свечение в Зоне?
– Давно зафиксировано. С полгода как. Дневная аэрофотосъемка показала наличие светящихся движущихся объектов, надо понимать, людей; ночью голубоватое свечение по всей территории карьера. Я ведь докладывал лично вам.
Гречаный слушал Бехтеренко отстраненно, словно его это не касается, но на самом деле он ловил каждое слово и следил за реакцией Воливача.
– Ладно, ладно, – остановил Бехтеренко Воливач. Конечно же, перемотал в голове пленочку до конца. – Данные о природе свечения есть?
– Есть, – спокойно ответил Бехтеренко. – Вам устно или письменно?
– Устно.
– Есть. Голубоватое свечение указывает на избыток электрического заряда в слабом электрическом поле. Так перед грозой в воздухе пахнет озоном. Если такой заряд направленного действия, происходит разряд и в обратном направлении. Примерно как происходит выброс газа при выстреле гранатомета. Хуже, когда такой разряд отклонился. Тогда происходит эффект пробоя обмотки конденсатора…
– Не усердствуй, Святослав Павлович, – понял его Воливач и подобиделся. – Что еще по существу?
– В контрольном докладе за прошлую неделю сделан вывод: сползание части острова Хонсю в море напрямую связано с происходящим в Зоне.
Воливач быстро переглянулся с Гречаным.
– Вот, – сказал Воливач, – мы тут голову ломаем, а Бехтеренко давно решил глобальную проблему.
– Это не я, это подчиненные.
– Умничаешь? – выражал неудовольствие Воливач. Разумеется, в Японии станет известна истинная причина их трагедии, и приятный планчик привлечения японских денег может провалиться, не начавшись. Махнув рукой на конспирацию, Воливач спросил прямо при Бехтеренко:
– Как выкручиваться будем?
– А зачем выкручиваться, Виктор Вилорович? – спросил Гречаный. – Давай временно придержим отчет, ничего, мол, не знаем.
– Но знаем же! Наш недогляд!
– Не наш, а общий. Зона – общечеловеческая беда. О ней знали все, только, подобно кроликам с морковкой, грызли и отмалчивались, авось Россия провалится к бениной маме в эту Зону, а мы с морковкой останемся. Мне смысл ясен: в Зоне производят эксперименты с би-кварками и что-то наработали. Я прав, Святослав Павлович?
Бехтеренко кивнул и добавил:
– Счетчики на всех уровнях вокруг Зоны показывают мизерную радиацию, хотя две недели назад в десятикилометровом поясе их зашкаливало.
– Обождем с ответом, – сделал заключение Гречаный. – А с Зоной надо связаться и сказать, каким образом их эксперименты сказались на бедных япошках.
– Согласен, – поддержал его Воливач. – А ты, Святослав Павлович, больше не скрывай от меня таких сведений. Сразу ко мне.
– Мы с вами уже месяц не встречаемся, Виктор Вилорович. А в письменном виде вы распорядились экстраординарные сообщения не посылать. Я звонил вам. Вы сказали – некогда, – неторопливо выгородил себя Бехтеренко. Воливач хотел вспылить, дескать, он весь в мыле, а подчиненные полеживают, но министр внутренних дел имел наготове отрезвляющее сообщение:
– Уровень воды в Байкале понизился после японского землетрясения на тринадцать миллиметров и ежесуточно опускается на два миллиметра.
Воливача поразила немота, а Гречаный привстал в кресле:
– Зато оживились ключевые воды по всей Сибири. Водичка сласть какая…
– Сознательно издевается, а? – повернулся к Гречаному Воливач и потом к Бехтеренко: – Ты, Святослав Павлович, отправляйся с глаз моих, но орден я тебе дам.
– И на том спасибо, – хмыкнул Бехтеренко в кулак: Развернулся и направился к двери. Гречаный крикнул вслед:
– И звание войскового атамана от меня лично!
Бехтеренко развернулся, поклонился, снова четко развернулся и без слов вышел.
– Видишь, какой аналитик вырос? – сказал Гречаный Воливачу насмешливо. – Судских школа… А ты твердил: оперативник…
– Да, круто изменился, – почесал затылок Воливач и опять досадовал про себя, что не сманил Бехтеренко на свою сторону.
