Текст книги "Набат"
Автор книги: Александр Гера
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 42 страниц)
4 – 17
Позвонила жена и короткой фразой выбила Судских из колеи:
– Немедленно выезжай в Петроград, сыну плохо, мерзавец ты эдакий…
Проснулись угрызения совести, медовый месяц с Лаймой заканчивался поганой нотой. В каком-то бесовском угаре он напрочь забыл, что отец и принадлежит к иерархии власти, что вся его жизнь как в аквариуме и скрыть от посторонних необузданную страсть невозможно. Жена с ним не миндальничала и за других сделала определение его поступка – мерзавец.
За долгие годы семейной жизни у них сложились ровные и несколько отчужденные отношения. По молодости она пыталась ревновать своего статного красавца к молоденьким лаборанткам, но вскоре это занятие прискучило ей. Судских не был гуленой, а свободное время любил проводить за чтением умных книг и размышлением над ними. С рождением дочери она и вовсе утратила интерес к персоне мужа: дети составляли весь ее круг, вписывается он в него или нет. Был, есть, зарплату приносит, сам приходит, вот мои руки, мое тело, а вот дети, Судских, которых ты видишь почти всегда спящими. Чего тебе надо, Судских? Ох, не будет из тебя путного старика!..
Заложница собственноручно созданного круга, она мыслила замкнуто: жить надо по-людски. Зарплату приносить, жену и детей любить, на других не заглядываться. Даже подъем мужа по служебной лестнице она измеряла увеличением денег в доме, и только. Его внутренний мир ее не интересовал.
Если она позволила столь категоричный тон, пришел к выводу Судских, значит, его выбрасывают из круга без объяснения причин. Развод, огласка… А сын? Отцовские чувства проснулись наконец из-за близкой опасности. Ехать надо к сыну.
Судских связался с Гречаным:
– Сын опять в госпитале, жена причин не объяснила, просила немедленно приехать.
Гречаный секунд пять молча дышал в трубку. К любовным выкрутасам Судских прибавилась болезнь сына. Лихой компот заварился.
– Ты горячку не пори, Игорь. Я по своим каналам свяжусь с госпиталем, выясню. Если дело срочное, дам вертолет и полетишь сразу. Полчасика подожди…
Через двадцать минут он перезвонил:
– Страшного ничего нет, но диагноз врачи поставить не могут. Лети, машину за тобой я выслал. Держи связь со мной.
Трех часов не минуло, а Судских уже вели по коридору к палате сына. Шаг быстрый, как на пожар, белым флагом развевается халат на плечах. Вровень спешащий главврач на ходу поясняет:
– Случай неординарный. Парень здоров, перенесенные им побои никак не отразились на нем. Понимаете, какая штука: все органы функционируют нормально, а парень сохнет на глазах. Настолько ослаб, что ходить перестал со вчерашнего дня. И ни на что не жалуется. Ничего понять не можем.
– Может быть, вирус какой?
– Все виды исследований проводили! Ничего не нашли.
– А как другие члены экипажа?
– Делали запрос, Игорь Петрович, – расторопно объяснял главврач. – Все здоровы.
Недоумения Судских не выразил. В подсознании пикал слабый сигнальчик, будто бы Судских знал причину болезни сына заранее, только не обнаружил пока в своей памяти.
У постели сына сидела жена. На входящего мужа она посмотрела отрешенно, поднялась со вздохом и отошла к окну. Будто бы и она знала причину заболевания, недоступную медикам и вообще посторонним, подобно ее мужу…
До пояса укрытый простыней, сын казался большой куклой, которую дети раздели догола и общипали на голове волосы. И тот же нездоровый цвет искусственного тела.
– Па, – приветствовал его сын, едва приподняв правую руку.
– Что ж ты, сынок, расхворался? – спросил Судских огорченно, а жена осуждающе повернула вполоборота лицо: вот так отец…
Сын едва скорчил гримасу улыбки. Это стоило ему усилий, и глаза закрылись.
– Игорь Петрович, – зашептал главврач, – достаточно. Сейчас он потеряет сознание.
Жена взяла Судских за рукав и просто выдворила из палаты. В коридоре она прижала его к стене: глаза – в глаза, ее были полны страданий.
– Я знаю, что у него. Севка не выкарабкается.
– Что у него?
– Дочь объяснила. Это не болезнь, не вирус. Это митра.
– Какая митра? – нахмурился Судских. Жена отстранилась и, горестно заплакав, опустила голову.
– Это расплата за деяния отцов-царей. Какой ты царь, Судских?
И опять слезы без пояснений.
Судских скрупулезно перебрал в памяти возможные случаи, где сыну пришлось бы отвечать за его поступки. Лайма? Всеволод – взрослый человек: если случится развод, он поймет его. На алименты, во всяком случае, подавать не придется…
«Господи! – обожгло его. – А злополучный рейс «Аделаиды»?»
Через пять минут, неуклюже ободрив жену, он звонил из кабинета главврача Гречаному:
– Семен, нельзя ли выяснить судьбу оставшихся в живых террористов?
– Уже знаю, Игорь. Знали спустя сутки после захвата по своим каналам. Считали даже, что израильтяне морочат нам голову.
– Тот же эффект?
– Тот. Их поместили в камеру и постоянно наблюдали через глазок. Лежат оба на нарах и лежат без движений. Вошли утром – обнаружили два трупа, кожа да кости.
– Севка, единственный из экипажа, кто прикасался к ракетам… Что такое митра, Семен? Только не головной убор. Не слышал?
– Слышал с пятое на десятое. Лидеры митраизма, осквернители Христа. По легенде, их дети иссушались подобным образом. Ты только не зацикливайся на сказках. Сказка – ложь…
– Я думаю, это связано с Зоной, ракетами и всей чертовщиной последних лет. Ладно, потом поговорим. Вернусь к вечеру.
Вошел главврач. Судских спросил:
– Сына можно спасти?
– Знать бы от чего, Игорь Петрович. А дочь ваша сказала, что ему дарована вторая жизнь. Не знаю, как отнестись к этим словам…
Не переспросив, Судских отправился в палату сына.
Едва ступив в палату, он резко ощутил отсутствие чего-то. Сын лежал с закрытыми глазами, на лице печатью застыла усталость. Жена плакала в его ногах.
«Душа отлетела, – остро почувствовал Судских. – Вот что исчезло». Недолюбил он сына, не защитил, не спас… Плечи жены сотрясали рыдания. «А я ни слезинки», – подумал он рассеянно: из-под дико саднящего сердца, от горя, колотящегося изнутри, не прорвалось естественное чувство – не облегчить комок души.
Сына хоронили в Москве на следующий день. После похорон дочь с внуками сразу засобиралась назад в Индию, уговорила мать.
– И ты приезжай, па. Оставь свою непонятную службу. У нас тебе все будут рады, места хватит, чего под старость лет куковать? Поехали, па? Я тебя многому научу…
«Какие у нее глаза, – рассеянно отмечал Судских. – Не русские. А были русские, с поволокой, теперь глубокие, полные непонятных тайн. Мне уехать в Индию? Что я там забыл?..»
Он до сих пор толком не знает, чем занимается его зять. Спросить стыдно. Ладно, как-нибудь потом…
Гречаный по-своему принимал участие в горе Судских: не давал раскиснуть, впасть в самобичевание. Для этого он приготовил ему интересные документы.
– Взгляни, Игорь, какие штучки твои бывшие мэнээсы накопали, – указал он на папку перед собой. – Случай твой печальный не единственный, оказывается, за последнее время. В Штатах, Китае, Израиле и у нас произошло шестьсот подобных случаев. Каждый из них прямо или косвенно связан с ядерным оружием. Треть – напрямую, у ракетчиков, производителей и коммерсантов, а две трети – у детей, чьи родители причастны к ядерному производству. Четыреста тридцать смертей – детские.
– Что же это за напасть? – рассеянно спросил Судских.
– Это еще не напасть. Твои умные ребята копнули глубже, составили программу для обсчета и выявили следующее: СПИД рожден на урановых рудниках Заира и только среди людей племени баконго, у тех, кто поклоняется богу Зуто, тайному носителю плаща бога Солнца. Тут, кстати, интересная деталь: плащ этот изображается удивительно схожим с грибом ядерного взрыва. Наскальные изображения имеют возраст более пяти тысяч лет. Так вот, СПИД зародился в Заире, и первоначально его носителем были вовсе не педики. Перебравшись в Европу и Штаты, болезнь стала поражать в первую очередь именно педрил, позже наркоманов, хотя многие из них этим делом не баловались.
– Семен, ты куда клонишь? – не вытерпел Судских. – Мой сын, понимаешь? Зачем ты мне это говоришь?
– Успокойся, ради Бога, выслушай вначале, – нажал Гречаный. – Через пять лет после распространения СПИДа с подобными симптомами стали умирать вполне здоровые и морально устойчивые люди. И знаешь кто? Не прими за бред – последователи секты Аум Сенрикё и некоторых других, где почитается культ самоубийства. Раньше никто такой статистикой не занимался, теперь твои ребята взялись за это основательно и расширили поиск подобных случаев и опять установили закономерность: кроме сект Муна, Аум Сенрикё, сатанистов и так далее, аналогичным заболеваниям с летальным исходом подвергаются дети тех, кто рьяно доверяется оккультным наукам, магии и знахарству. Вот как хочешь, так и связывай Божий дар с яичницей, а физику с философией…
– Чернобыль как-то связан с этим синдромом? – после раздумий спросил Судских.
– Ты прямо читаешь мои мысли… Связан. И напрямую. Только другим боком. Эвакуаторы и пожарники умирали от лучевой болезни, а те, кто их посылал, от СПИДа. Среди них пятнадцать партработников и пятьдесят два их отпрыска. Нашла Божья кара на коммуняк, но изуверским путем. Дети отвечали за сволочизм отцов.
– Не за уши ли притянуты эти факты? – засомневался Судских.
– Игорь, ты своих копателей сам взрастил и знаешь их хватку – помесь крота с бульдозером: если зацепились за факт, вынут на поверхность всю проблему, еще и решение подскажут. Прочти-ка их заключение, – раскрыл папку Гречаный и протянул Судских:
«Согласно обобщенным данным, можно сделать вывод, что болезнь с ярко выраженной симптоматикой СПИДа в первую очередь будет поражать детей тех, кто отступил от морально-этических норм поведения. В эту категорию попадают все слои общества, все расы и национальности независимо от вероисповедания. Уже сейчас можно определить геометрическую прогрессию распространения болезни. Мы назвали ее условно «мак-бенах».
Пока трудно говорить о методах лечения, не изучив энер-го-информативной подоплеки болезни. Однако исторические документы показывают, что подобные случаи отмечены ранее. Так, например, итальянской эпохе Возрождения предшествовало стихийное заболевание в Италии и повсеместно в Европе, которое отнесли к моровому поветрию и чуме. На самом деле симптоматика абсолютно схожа со СПИДом и действовал синдром «мак-бенах».
Что же на самом деле происходило тогда в Европе, на стыке XIII–XIV веков? Свирепствовала инквизиция, схоластика католицизма, проповедовался аскетизм. Болезнь разразилась после публичной казни невинных людей, отнесенных инквизицией к еретикам. Как пишет очевидец тех событий Лоренцо Валла, ученый-гуманист, буквально на следующий день после казни стали умирать те, кто присутствовал на площади аутодафе, и затем мор охватил всю Италию. Люди иссыхали на глазах и умирали в страшных мучениях. Разумеется, никакого лечения не оказывалось, а саму болезнь считали Божьей карой. Только за что – непонятно. Католическая церковь обвиняла распущенность нравов, однако в первую очередь смерть уносила как раз отцов-инквизиторов вместе с домочадцами и не касалась людей, мыслящих реалистично. Благодаря этому выбору природы произошло перераспределение слоев общества, образно выражаясь, умных стало больше на душу населения. Эти люди сформировали новое мышление общества. Одним из них был Данте Алигьери, автор знаменитой «Божественной комедии», но куда более сильное воздействие на умы окружающих оказали его биографическая повесть «Новая жизнь» и философский трактат «Пир». Последний остался незаконченным и ходил среди населения в записках.
Даже обычное исследование этого трактата показывает, что он перекликается с «Пиром» Ария и доказывает божественное происхождение человеческой души, и никак не Иисуса Христа, фигуры во всех отношениях мифической.
Мы считаем, это новое нашествие страшной болезни можно остановить прививкой духовности обществу».
Судских закрыл папку и задумчиво повторил:
– В чем же виноват мой сын? Виноват я?
Гречаному не хотелось корить Судских.
– Успокойся, Игорь Петрович. Ценой жизни твой сын спас многих людей. Ты ведь сам рассказывал, что привиделся он тебе?
– Было, – угрюмо повесил голову Судских. – А Воливача ребята не обсчитывали за его каверзы?
– Пока этот сукин сын, этот микроб коммунячьей чумы, на файле не обнаружен. Вычислим. Я лично им занимаюсь…
Воливач был не та фигура, которую можно сбросить с доски, как проигравшего ферзя. Следствие шло, а он разъезжал на персональном лимузине, летал собственным самолетом, восседал в своем кресле на Лубянке и давал распоряжения. Двоевластие, двоецарствие. И каждая сторона делала вид, что ничего не происходит странного. Вялое продолжение эпохи ельцинизма. И преступник Лемтюгов жил припеваючи. По городам и весям с рекламных щитов и плакатов призывали голосовать за подлинного демократа, кандидата в президенты Лемтюгова. Солидно седоватый, улыбчиво добрый дядя.
Так и жили пока. Слежка с обеих сторон и обоюдные улыбки. Бескровная вражда. Пока бескровная.
От внимания Гречаного не ускользнула поездка Лемтюгова в Сингапур. Выяснилось: в Сингапуре Лемтюгов тайно встречался с японскими парламентариями и представителями института старейшин Гэнро, куда входят самые почитаемые люди Японии, их авторитет высок. Обсуждался вопрос о переселении японских эмигрантов в юго-западные районы России. Скрытная запись беседы сохранила сочные эпитеты Лемтюгова: там яблоки – во, капуста – во! А коровы вообще по пять ведер молока дают в день. «А коровы не двухголовые?» – вежливо осведомились японцы.
– Забудьте о радиации! – отрезал Лемтюгов. – Во-первых, до этих районов Чернобыль не добрался, а во-вторых, она повсеместно испарилась. Газетки почитываете? Ис-па-ри-лась!
– Но атаман Гречаный не испарился, – дотошно отвечали японцы.
– С ним мы покончим довольно скоро.
Японцы выразили искреннее изумление.
– Мирным путем, – успокоил Лемтюгов. – Не переживайте. За нами вся Россия.
Сумму безвозмездного вклада за переселение японцев Лемтюгов оценил в двести миллиардов долларов.
Тамура завещал в три раза больше.
Японцы попросили время на обдумывание. Лемтюгов сообщил им, что гарантии будут предоставлены не позднее начала ноября.
– Знаю этих мерзавцев, – зло говорил Гречаный, прослушав запись переговоров. – Они любят приурочивать различные пуски и кровопускания к знаменательным датам. Из этого следует: переворот планируется на седьмое ноября. Дай сводку, Святослав Павлович.
Шло заседание Верховного казацкого совета, людей проверенных. Среди них были Судских и Бехтеренко, оба удостоены звания атаманов.
Бехтеренко зачитал сводку:
– Отряды коммунистической молодежи сосредоточены вокруг Москвы. Регулярные соединения ОМОН и СОБР, подчиненные Воливачу, на местах своего постоянного назначения. Экипированы полностью. Армия на агитацию не поддается, брожений не наблюдается.
– У нас всей армии миллион человек, – буркнул Гречаный.
– Зато оживились передвижения незаконно проживающих в России представителей Юго-Восточной Азии.
– Сколько их? – осведомился Гречаный.
– По нашим сведениям, около тридцати миллионов. Люди Воливача обещают им, в случае победы Лемтюгова, легализацию. Если они будут помогать победе этого кандидата.
– Что Воливач обманет – не секрет, что живем от путча до путча – также, – вставил Гречаный. – Пока казачьего войска хватает с перевесом, но информация своевременная. Опережаем. Спасибо, Святослав Павлович. Твои опасения?
– В Китае грядет голодная зима. Причины: засуха в самом Китае, неурожаи в Канаде и США. Полтора миллиарда голодных ртов.
– Хочешь сказать – три миллиарда кулаков?
– Вы читали донесение, – ответил Бехтеренко.
Читал его и Судских. Один из ближайших помощников Воливача выезжал в Китай. О цели визита данных нет, зато отмечено выдвижение китайских армий к нашим ближним рубежам. Сила китайской армии – численность. Когда-то в Корее американцы сдавали позиции не из-за трусости, не от нехватки боеприпасов: китайские солдаты накатывались волна за волной, и стволы пулеметов деформировались от безостановочного огня. Китаю пушечного мяса не жалко.
С горем пополам переварив Гонконг, обжегши глотку на Тайване, короткопалый китайский громила искал сатисфакции на сибирских просторах.
«Это не японские Силы самообороны, мобильные и прекрасно вооруженные, – думал Судских, – но полмиллиарда под ружьем чересчур».
– Что подскажешь, Игорь Петрович? – прервал его размышления Гречаный.
– Я думаю, надо попросить Луцевича пообщаться с Та-мурой.
– На предмет? – сощурился Гречаный.
– Предмет один. Против голодающих хороши страждущие.
Гречаный осмыслил и ответил:
– Дельно.
– Японцы хотели бы поселиться на Камчатке и Курилах, – напомнил Бехтеренко.
– Пусть хотят. Я обещаю.
– Но, Семен Артемович, – приподнялся со своего места атаман Дальневосточного казачьего округа. – Наши земли.
– Нашими и останутся, – отрезал Гречаный. – Если мясорубка начнется, мало не покажется. Ясно? А героям сражений привилегии.
– В свое время Линкольн пообещал неграм свободу, теперь в Штатах на одного белого десяток цветных, – сказал, будто вычитал из сводки, Бехтеренко.
– Пора плодиться лучше, – съязвил Гречаный. – Подготовлен Указ о семье, и на каждого новорожденного русского выделяется по тысяче долларов ежемесячно до пятнадцатилетнего возраста.
– Ого, размах! – подивился донской атаман. – А что ж в долларах? Чай не при Ельцине живем.
– Пусть за рубежом высчитывают эквивалент и смотрят, чья взяла.
– А хватит долларов? – хитровато спросил Бехтеренко.
– Найдем, – махнул рукой Гречаный. – Пора этот порочный круг разрывать. Бабы не рожают – мужики денег не приносят, не приносят – врачам платить нечем, нечем платить – бабы не рожают. Вот как…
Порой, как например сейчас, Гречаного по-атамански лихо заносило. Найдем не означало, что деньги есть. Их едва хватало на штопку кафтана, оставшегося в наследство от прежних правителей России. Прав был Гуртовой, когда зачинал кампанию переселения, что способствовало рождаемости. Он умел изыскивать дотации безболезненно для казны, чем поднял свой престиж и остался в памяти не треплом и ловчилой, подобно перестроечным реформаторам, а истинным патриотом России.
И каково же было изумление Гречаного, когда Момот назвал покойника не реформатором, а дезинформатором без стеснений:
«Вы дилетанты, а Гуртовой подсунул вам дорогостоящий проект и бесперспективный, обреченный на провал. Не верите?»
С мелком у доски в кабинете Гречаного он в пух и прах разнес план Гуртового и пояснил, как в пух и прах разлетятся благородные начинания вместе со всей финансовой системой России.
Присутствовали самые доверенные соратники Гречаного, так настоял Момот. Влезать в закрома банков подобно вторжению в трансформаторную будку без резиновых перчаток.
– Средства на переселение находили сами люди? – вопрошал он.
– Сами, – подтверждали почти хором присутствовавшие.
– И давали живые деньги. Правильно?
– Правильно.
– Худо-бедно, из карманов и чулков россиян вынули около ста миллиардов долларов наличными. Так?
– Так.
– Для этой кампании Гуртовым был создан пул из самых крепких банков. В названии каждого присутствует слово «русский» или «российский». Люди по-прежнему доверяют этикеткам и о закулисных играх банкиров не знают. А Гуртовой знал. Системой обязательств коммерческие банки повязаны со всей мировой финансовой системой, где железно действует правило ссудного процента, куда и направлялся отток российских денег, согласно прежним договоренностям. Никто не пытался вводить правило паритета, этой лазейкой и воспользовался господин Гуртовой для закладки мины замедленного действия. Люди приносили живые доллары и получали живые рубли. Доллары живьем уходили в чужие копилки, обогащая, кстати, и наши банки, а правительство запускало печатный станок для оплаты взятых перед населением обязательств. Какая бяка росла?
– Инфляция, – неохотно соглашались все.
– Но переселенцы только-только осваиваются, нужны деньги на расширение хозяйства, сельхозмашины, удобрения, на детишек. Значит, опять нужны средства, чтобы затраты в будущем окупились, опять включается что?
– Печатный станок, – уверенно отвечали Момоту.
– Нет, друзья мои, сначала включался подпольный насос мировой банковской системы, а мы были вынуждены запускать печатный. Вот, смотрите. – Момот развернул на доске диаграмму, прихватил ее защелками. На диаграмме лезла вверх кривая инфляции и падала вниз загогулина доходов. – Весь доход от водовода и экспорта съедают обязательства перед иностранными банками и необходимые импортные поставки. А люди выложили до последнего цента подкожные денежки, уехали в село в надежде на лучшие времена, а государство со дня на день скажет: выкручивайтесь сами, денег больше нет. Купил их Гуртовой посулами. И это накануне президентских выборов. Что может случиться в такой ситуации?
Все молча согласились. Момот казался всем злым волшебником, оплевавшим добрую сказку. Что случится? Бунт…
– Правильно. Сработает мина замедленного действия Гуртового.
– Что предлагает господин Момот? – нахмурившись, спросил Гречаный. Он ожидал подобной развязки, но сильна была надежда на стойкое русское «авось». Вот и Тамура дает миллиарды…
– Ответ прост. Провести ревизию деятельности коммерческих банков и установить, какую пользу принес каждый для восстановления России. Бьюсь об заклад, никто из этих зажравшихся епископов банковского бизнеса для подъема России не дал безвозмездно ни копейки, а проедать общее добро с выгодой для себя они помогали резво.
– А дальше что? – с прежним нахмуром спросил Гречаный.
– Лишить лицензий, – простецки ответил Момот.
– А дальше, дальше? – уже откровенно злился Гречаный.
– Боитесь войны с банками? – вкрадчиво спросил Момот.
– Я никого и ничего не боюсь! – вспыхнул Гречаный.
– А зря, – не испугался Момот. – Неподготовленной войны бояться надо. Предлагаю поэтапную кампанию. Сначала одновременная проверка всех банков с арестом активов, а по результатам проверки предложить расплатиться за право называться российским. Цену назначить высокую, и вряд ли эти жмоты на хорошие начинания согласятся. Теперь можно отнимать лицензии и заново создавать всю систему с вхождением в мировую на паритетных условиях. Когда-то надо разорвать порочный круг, созданный фарисеями.
– Создавайте чрезвычайную комиссию и – вперед, – буркнул Гречаный. Он понял затею Момота и продолжал злиться, что уподобился недогадливому студиозу, сразу не оценил смелого шага. Вот так и Церкви боятся все, непонятно почему. Боятся банки за то, что они не отдают данных напрокат денег? Своих кровных?
«А ведь не случайно Христос выгнал фарисеев из храма: свою, мол, создавайте церковь», – улыбнулся этой мысли Гречаный. Со смелостью Момота он и сказал сейчас: деньги на потомство найдем; и пойдут они дальше на врачей и учителей. Надо разрывать круг…
– О Европе, Семен Артемович, вмешался в приятную паузу Гречаного атаман Новокшонов, ответственный за при граничные с Европой территории. – Казачки за неделю человек до десяти участников диверсий на водоводе отлавливают. Что делать?
– Нагаек нет, Анатолий Матвеевич?
– Да пацаны все больше, лет по тринадцать – пятнадцать!
– Пороть вместе с отцами! – разозлился Гречаный: испортили настроение. Судских глянул укоризненно: охолонь.
– Святослав Павлович, – обуздав себя, обратился Гречаный к Бехтеренко, – согласуйте с Советом Европы. Вода им в первую очередь необходима, пусть сами предложат вариант наказания диверсантов. Водовод в сфере их юрисдикции.
– Они их водычку из Дуная и Рейна заставлют пить, – со смехом вставил кто-то.
– Пусть поят, – ощерил усы Гречаный. – Еще вопрос, Святослав Павлович: какую позицию занимает Церковь?
– Так сразу не определить. Выжидают святые отцы, – ответил Бехтеренко.
– А брат Пармен? Он за кого?
– Нейтралитет. И договор наш блюдет.
Чернец Пармен с возведением в сан епископа стал сразу нужным для всех. И Воливач понимал, что недавний монах этот играет первую скрипку в церковных верхах, хотя их музыке, говорят, не обучен. Беседуя с Лемтюговым, Воливач настаивал отрядить к Пармену посланца для беседы с глазу на глаз. Согласится «духовный надсмотрщик России» помочь им, Церковь возвеличится неимоверно. «А если нет?» – вопрошал Лемтюгов.
«Тогда ни вам, ни нам».
Для посылки избрали одного из подручных Лемтюгова. Не верил он ни в Бога, ни в черта, зато выбить дух мог из кого угодно.
В келье Пармена он появился как черт. Костюмчик черный, птичьи лапки рук, ужимки чересчур заискивающие.
– Здравствуйте, отец Пармен.
Пармен не испугался вторжения «сынка», не удивился его наряду и повадкам. Монах не может говорить, что незваный гость хуже татарина и права гнать в шею не имеет.
– Мир вам, – ответил он и добавил для прояснения: – Только не отец я ни братиям, ни мирским. Чернец я.
– Как же вас величать? – явно втирался в доверие пришелец.
«Сильный человек объясняется без ужимок, слабый по углам ужимается, а коварный ужимается для того, чтобы скрыть истинные намерения», – мельком отметил Пармен и ответил:
– Никак не величать. Монаха не величают. Зовите Пармен. С чем пожаловали? Назоветесь?
Пришелец уселся на край тощей кровати, руки спрятал меж колен.
– Зовут меня Иван Сыроватов и пришел я от хороших людей просить помощи.
– Какая помощь надобна? – спросил Пармен и опять мельком отметил: люди с такими повадками – наемные убийцы.
– Истинно верующим людям не по нраву отсутствие патриарха и особенно нововведения властей.
– Как же я могу поспособствовать? – понял Пармен, что гость из людей Воливача и его отказа не примет.
– Вы можете, – вежливо и с нажимом ответил гость. – Истинные христиане хотят, чтобы слуги Божьи сказали свое веское слово по поводу творимых беззаконий в государстве.
– Слуги безгласны, я и вовсе гласа не имею. Прояснитесь как-то.
– Вы скромничаете. Если я скажу, что вас хотели бы видеть во главе Церкви, то вы ответите: саном не вышел и стажем. Посулами смущать не буду, но знать ваш ответ надо.
– В державе двоевластие.
– Станьте на одну сторону.
– На какую?
– Нашу, вестимо. Мы всегда поддерживали Церковь, за помощь упрочим ее власть.
– Надо полагать, коммунисты ищут помощи?
– А кто такие коммунисты в вашем понятии? – стал перехватывать инициативу незваный гость.
– Антихристы, – высказал свою позицию Пармен.
– Мы – верующие. И не коммунисты, – отмежевался гость.
– В какого Бога?
– В Иисуса Христа.
– Это не Бог, а посланец Божий. Сейчас Православная церковь готовится объяснить верующим сущую разницу. Ибо веру эту навязали русским людям извне, а истинная вера была у славян задолго до этой.
– Язычество.
– Не знаете, не говорите. Еще три тысячи лет назад славяне имели собственную письменность, законоуложения, а князь Владимир, потворствуя наложнице своей Малке, велел уничтожить все книги по истории славян и запретил упоминать их повсеместно.
Незваный гость смотрел скептически на Пармена, а Пармен на него – угрюмо, всем видом своим выказывая упорство.
Пришелец, привыкший исполнять конкретные приказы, уступать не собирался.
– Вам виднее, конечно, а пока веру в Иисуса Христа никто не отменял.
– Веруйте, – пожал плечами Пармен. – Никто не запрещает.
– Хотите сказать, она вам безразлична?
– Вы русский человек?
– Сомневаетесь?
– Сомневаюсь. Уже три года, как истинно русские люди несут всем весть о заблуждениях их, развенчивают навязанную веру.
– И это говорит служитель Православной церкви? – скривил гримасу гость. – Еретик…
– Знаете, господин хороший, я говорил вам уже, что к служителям Церкви не отношусь и помочь вам не могу, ибо верую в истинно русских богов и в русские святыни, попранные и забытые, а вам бы лучше к другим обратиться.
– Я сам знаю, куда обращаться, – с угрозой произнес гость. – Я передал вам просьбу истинно верующих христиан помочь им. Отказываетесь, так и скажите.
– Так и сказал: помогу истинно верующим, а не заблудшим.
Пришелец вынул руки из промежности и поставил кулачки на колени. Положение для него оказалось без запятых, а санкцию свыше получить надо.
– Поедете со мной, – нашел он выход.
– Не бузите, – спокойно одернул его Пармен.
– Это вы бузите.
– Еще нет.
– Тогда пошли, – поднялся пришелец, а Пармен в ответ демонстративно повернулся к нему спиной. Не долго думая, гость сунул руки Пармену под мышки, намереваясь рывком поднять его на ноги. – К Судских хаживали сами, к нам – поможем.
Он даже не понял, что произошло в следующий момент. Монах чуть уклонился влево, железные тиски пришельца раздвинулись, а сам он обнаружил себя на каменном полу. Затылком он чувствительно приложился к каменной плите, лежал с пламенной искрой в глазах. Очухавшись, он вскочил, искря глазами, и встретил угрюмый сторожащий взгляд монаха.
– Не советую боле. Это и есть русская буза. Она покрепче будет кунг-фу и прочего, русскими богами дадена, потому и необорима.
Единоборство проиграно. «Испугался бесенок и к деду…»
Действительно, стоит доложиться обо всем Воливачу.
