Текст книги "Виски со льдом (СИ)"

Автор книги: Байки Седого Капитана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 41 страниц)

Убедившись в том, что больше мне от него ничего узнать не удастся, я разделся и бросился в озеро, чтобы совершить свой вечерний туалет, а затем забрался в коляску и лег спать.

XXXV
ИСТОРИЯ ОСЛА, СТАРИКА, СОБАКИ И ЖЕНЩИНЫ

На следующий день, на рассвете, меня разбудил кучер, запрягавший лошадей; однако, поскольку нам с ним было не по пути, я поспешил спрыгнуть со своего ложа на землю и обнаружил, что Франческо, который провел ночь в сенном сарае, уже вполне готов сопровождать меня. Лодка, заказанная накануне, ждала нас с двумя гребцами и рулевым; тотчас сев в нее, мы, в свою очередь, отчалили от берега, а спустя час после отплытия из Флюэлена высадились на камень Вильгельма Телля. По словам наших матросов, именно на этот выступ скалы выпрыгнул отважный лучник, воспользовавшись свободой, которую во время бури вернул ему Гесслер.

В четверти льё от часовни Телленплатте, на том же берегу, за селением Зиссиген, начинается долина протяженностью в три льё, выход из которой перекрывает гора Рос-шток; отвесную вершину этого пика преодолела двадцатипятитысячная русская армия под командованием Суворова, спустившаяся 28 сентября 1799 года в селение Муота-таль. И тогда все увидели, что целое войско прошло там, где охотники за сернами снимают свои башмаки и идут босыми, помогая себе руками, чтобы не упасть. Именно на этой высоте, где не селятся даже орлы, с трех разных сторон сошлись три народа, словно желая быть ближе к Господу, которому предстояло рассудить их спор. И тогда на краткий миг все эти ледяные вершины вдруг вспыхнули, будто вулканы, кровавые водопады обрушились на равнину, а людские лавины докатились до долины, так что смерть собрала настолько богатую жатву там, куда до этого не доходила жизнь, что стервятники, для которых был скошен этот урожай, пресытились его изобилием и выклевывали у трупов лишь глаза, чтобы отнести их своим птенцам.

Я хотел причалить там к берегу, чтобы осмотреть эту долину Пелиона и Оссы, где Массена и Суворов сражались подобно двум титанам, но наши лодочники объяснили мне, что более удобная и короткая дорога туда идет вверх по течению Муоты, к которой мне предстоит выйти у селения Ибах, расположенного между Ингенболем и Швицем. Так что мы поплыли дальше, к поляне Рютли: эта земля настолько изобилует великими событиями прошлого, что, едва из виду исчезает одно, на смену ему тотчас приходит другое.

Лодка причалила у Рютли, и, взойдя на небольшой пологий холм, мы оказались на очаровательной поляне, поросшей травой. На этом лугу в ночь на 17 ноября 1307 года Вернер Штауффахер из кантона Швиц, Вальтер Фюрст из кантона Ури и Арнольд фон Мельхталь из кантона Унтервальден, каждый в сопровождении десяти человек, поклялись, как я уже рассказывал раньше, освободить свой край; при этом они попросили Господа подать им какой-нибудь явный знак, что эта клятва ему угодна: в тот же миг у ног каждого из троих, принесших клятву, забил свой источник.

Именно эти три источника, которые не пересыхают с тех пор вот уже в течение пяти веков и которые иссякнут, по предсказаниям старых прорицателей-горцев в тот день, когда Швейцария утратит свободу, мы и собирались осмотреть. Первый источник слева носит имя Вальтера Фюрста, второй – Вернера Штауффахера, третий – Мельхталя.

Я распорядился накрыть завтрак для себя и для моих матросов прямо под навесом, сооруженным над источниками; как сообщил нам экскурсовод этого крохотного уголка земли, навес был построен благодаря щедрости короля Пруссии. Мои спутники простерли свое почитание этих источников до того, что пили вино, не разбавляя его водой, и я подметил это как факт, делающий честь их патриотизму. Не знаю, что именно развеселило моих матросов, возможно, чувство исполненного долга, но могу точно сказать, что на обратном пути они в прекрасном настроении пересекли озеро, распевая в такт движениям весел тирольскую песню, пронзительный припев которой продолжал доноситься до моего слуха даже спустя десять минут после нашего расставания, когда я был уже по другую сторону Бруннена.

Мы задержались в этом селении, где нет ничего примечательного, ровно настолько, сколько времени потребовалось, чтобы спросить у человека, курившего на скамейке около крайнего дома, приведет ли нас дорога, на которую мы вступили, в Швиц. Он ответил утвердительно и, желая подкрепить свой ответ, указал нам рукой на крестьянина и его осла, которые, опережая нас на триста шагов, двигались по той же дороге, по какой нам предстояло следовать, и должны были идти впереди нас вплоть до Ибаха; к тому же, ошибиться было невозможно: дорога от Швица до Бруннена была проезжей.

Успокоенные этим объяснением, мы вскоре потеряли из виду двух наших проводников, скрывшихся за изгибом дороги, и больше уже не вспоминали о них, как вдруг, дойдя до того поворота, где они исчезли из глаз, мы заметили осла, который несся во весь опор обратно в Бруннен и, несомненно, желая возвестить его жителям о своем появлении, ревел во всю мощь своей глотки. Следом за ним, но видимым образом уступая ему в проворстве настолько же, насколько раненый Куриаций уступал целому и невредимому Горацию, мчался крестьянин и на бегу, пуская в ход все свое красноречие, убеждал беглеца остановиться. А так как язык, на котором славный крестьянин заклинал осла образумиться, был мне родным, то эта проникновенная речь растрогала меня в такой же мере, в какой она оставила равнодушным глупое животное, и в тот миг, когда осел пробегал мимо меня, я ловко схватил волочившуюся за ним по земле веревку; но упрямец даже не подумал остановиться и, упираясь, продолжал тянуть меня за собой. Не желая уступать ослу, я с таким же упрямством тянул веревку на себя; короче, не берусь судить, кому досталась бы победа в этом поединке, если бы Франческо не пришел мне на помощь, обрушив на круп моего противника град ударов своим дорожным посохом. Этот довод оказался решающим: осел тут же сдался. В эту минуту к нам подбежал крестьянин, и мы передали ему задержанного.

Бедняга обливался потом, и можно было предположить, что он вслед за нами задаст ослу хорошую взбучку, но, к нашему великому удивлению, крестьянин заговорил с животным ласковым тоном, показавшимся мне настолько странным применительно к этим обстоятельствам, что я, не удержавшись, выразил ему свое изумление такой снисходительностью и без обиняков заявил, что, по моему мнению, он окончательно испортит характер животного, если станет потворствовать таким его выходкам.

– Э! Да никакая это не выходка, просто бедняга Пьеро испугался! – ответил мне крестьянин.

– Испугался? Но чего же?

– Его напугал огонь костра, который ребятишки разожгли на дороге.

– Ну что ж, пусть так, – продолжал я, – но согласитесь, что это весьма большой недостаток господина Пьеро, если он пугается огня.

– Что поделать, – со своей неизменной кротостью отвечал добряк, – ведь это сильнее его, бедняги!

– Но понятно ли вам, милейший, что если вы будете у него на спине в ту минуту, когда его охватит подобный испуг, то у вас есть риск сломать себе шею, при условии, конечно, что навыки наездника не присущи вам в большей мере, чем я полагаю?

– О да, сударь! – воскликнул крестьянин, сопроводив свои слова подтверждающим жестом. – Вы совершенно правы. Вот потому-то я никогда и не сажусь на него верхом.

– Но тогда вам лучше было бы завести более покладистое животное.

– Э, да ведь тот осел, что перед вами, – продолжал добряк, – прежде был самым послушным, самым выносливым, самым отважным ослом во всем кантоне: второго такого было не найти.

– Значит, это слабость, которую вы к нему питаете, испортила его.

– О нет, сударь. Во всем виновато одно происшествие, приключившееся с ним.

– Вперед, Пьеро! – воскликнул я, понукая осла, который вдруг снова остановился.

– Погодите… Просто он не хочет идти в воду.

– Как, он и воды боится?

– Да, она его пугает.

– Стало быть, он всего боится?

– Да, он на редкость пуглив, это так… Идем, Пьеро!

Мы дошли до того места, где дорогу пересекал ручей шириной футов в двенадцать, и Пьеро, испытывавший, видимо, глубочайший ужас перед водой, застыл на берегу и, упираясь всеми четырьмя копытами в землю, решительно отказывался сделать еще хотя бы шаг вперед. Твердость его намерений была очевидной; тщетно крестьянин тянул его за веревку: Пьеро оставался непоколебим. Схватив веревку, я тоже стал тянуть ее, но Пьеро упирался изо всех сил, опустившись на задние ноги. Тогда Франческо принялся толкать его сзади; однако, несмотря на наши совместные усилия, Пьеро продолжал сохранять полнейшую неподвижность. Наконец, не желая быть уличенным в притворстве, я потянул веревку с такой силой, что она не выдержала и оборвалась; последствия этого происшествия по своему конечному результату были одинаковыми для всех персонажей этой истории, но вот в подробностях они сильно различались: крестьянин тут же сел в воду, я попятился шагов на десять назад и растянулся в пыли, а Франческо, внезапно лишившись точки опоры, ибо Пьеро, почувствовав свободу, неожиданно повернулся на четверть оборота вбок, рухнул лицом и обеими руками в грязь.

– Я был уверен, что он не пойдет дальше, – спокойно заметил крестьянин, отжимая зад своих штанов.

– Да это просто какой-то мерзкий носорог, ваш Пьеро! – ответил я, отряхиваясь от пыли.

– Diavolo di somaro![13]13
  Чертов осел! (Ит.)


[Закрыть] – пробормотал Франческо, направляясь вверх по течению, чтобы вымыть руки и умыться там, где вода оставалась чистой.

– Я весьма вам признателен, – обратился ко мне наш попутчик, – за то, что вы так потрудились ради меня, сударь.

– Не стоит благодарности; однако я весьма огорчен, что нам не удалось добиться лучшего результата.

– Что тут скажешь! Когда делаешь все, что можешь, не стоит сожалеть о том, что не получилось.

– Пусть так, однако… Ну и как же вы собираетесь выйти из этого положения?

– Я пойду в обход.

– Как! Вы уступите ослу?

– Придется, ведь он не желает мне уступать.

– О нет, – возразил я. – Так дело не пойдет. Даже если мне придется нести Пьеро на себе, он переправится здесь.

– Гм! Он тяжелый, – промолвил крестьянин, покачивая головой.

– Ну-ка, возьмите его за повод: у меня появилась идея.

Крестьянин перешел через ручей и вновь взял в руки конец веревки, к которой был привязан Пьеро, продолжавший все это время спокойно стоять и жевать чертополох.

– Хорошо, – продолжал я, – а теперь подведите его как можно ближе к ручью… Прекрасно!

– Так хорошо?

– Отлично… Ты закончил умываться, Франческо?

– Да, ваше сиятельство.

– Дай мне твою палку и встань впереди Пьеро.

Франческо подал мне свой посох и выполнил предписанный маневр; тем временем крестьянин, не переставая, нежно гладил своего осла.

Я воспользовался этим, чтобы встать позади животного, и, пока оно отвечало на ласки своего хозяина, просунул два наших альпенштока у него под брюхом. Франческо тотчас же уловил мою мысль: он развернулся, подобно посыльному, который готовится поднять носилки, и взялся за передние концы обеих палок, в то время как я ухватился за задние; при возгласе «Поднимай!» копыта Пьеро оторвались от земли, а по команде «Вперед марш!» осел победно поплыл в воздухе, словно он был дорожными носилками, а мы – их носильщиками.

То ли Пьеро был ошеломлен новым способом передвижения, то ли этот способ пришелся ему по вкусу, то ли, наконец, осла повергли в изумление быстрота и энергия, с какой мы действовали, но, так или иначе, он не оказал ни малейшего сопротивления, и мы опустили его на противоположном берегу целым и невредимым.

– Да уж, – сказал крестьянин, когда животное снова твердо встало на ноги, – у вас не забалуешь! Что ты думаешь об этом, мой бедный Пьеро?

Пьеро невозмутимо двинулся дальше, словно все, что произошло, не имело к нему ни малейшего отношения.

– А теперь, – обратился я к крестьянину, – расскажите мне, что случилось с вашим ослом и почему он вдруг стал бояться огня и воды? Согласитесь, что это не такая уж большая плата за оказанную вам услугу.

– Ах, сударь! – ответил крестьянин, положив руку на холку животного. – Это произошло два года назад, в ноябре; в горах уже выпало много снега, и однажды вечером, когда мы вернулись с Пьеро, как сегодня, из Бруннена (в то время он, бедняга, ничего не боялся) и грелись у жаркого очага: мой сын (он был тогда еще жив), моя сноха, Верный и я…

– Простите, – перебил я рассказчика, – но, прежде чем выслушать какую-нибудь историю, я обычно знакомлюсь со всеми ее героями: позвольте спросить, кто такой Верный?

– С вашего позволения, сударь, это наш пес, превосходный грифон. Одним словом, славное животное!

– Хорошо, друг мой, продолжайте, я слушаю.

– Итак, мы грелись у очага, слушая свист ветра в ельнике, как вдруг раздался стук в дверь; я поспешил открыть: на пороге стояли двое молодых парижан, которые вышли из Святой Анны, не взяв проводника, заблудились в горах и совершенно окоченели от холода. Я пригласил их к огню, и, пока они отогревались, Марианна поджарила и подала к столу задний окорок серны. Это были настоящие весельчаки: едва живые от усталости и холода, они, тем не менее, не переставая смеялись и шутили, одним словом, истинные французы. Их спасло то, что они имели при себе все необходимое для разжигания огня; дважды или трижды они поджигали кучи веток, отогревались около костра и, как ни в чем не бывало, продолжали путь; и так, шагая вперед, замерзая, отогреваясь и снова двигаясь дальше, они, в конце концов, добрались до дверей нашего дома. После ужина я проводил их в отведенную для них комнату. Она, конечно, не отличалась большими удобствами, но ничего другого мы не могли им предложить. Однако в ней было тепло, словно от натопленной печи, потому что одна из дверей там вела в хлев, а еще первые христиане не прочь были греться возле животных. Принеся солому для постелей, я оставил эту дверь открытой, и Пьеро, которого никогда не привязывали и которому позволялось повсюду свободно ходить, ибо он был кроткий, будто ягненок, вошел за моей спиной в комнату и, следуя по моим пятам, словно собака, стал дергать солому прямо из той вязанки, что я нес под мышкой.

«Этот превосходный осел – ваш?» – спросил меня один из путешественников.

Не знаю, заметили ли вы сударь, но Пьеро на самом деле единственный в своем роде. И в ответ я утвердительно кивнул.

«Как его зовут?» – поинтересовался старший из них.

«Его зовут Пьеро. О! Вы можете его позвать, он негордый и подойдет к вам».

«Сколько может стоить такой осел?»

«Ну, двадцать – тридцать экю».

«Какой пустяк!»

«Да уж, – заметил я, – по сравнению с тем, какую помощь он оказывает, это совсем недорого. Идем, Пьеро, друг мой, этим господам пора спать».

Пьеро последовал за мной, словно понял сказанное. Я закрыл за собой дверь в хлев и, не желая лишний раз беспокоить гостей, вернулся в дом через улицу. Минуту спустя я услышал, как они громко засмеялись.

«Ну что ж, – сказал я сам себе, – Господь приглядывает за хижиной, где гостям так весело».

На следующий день молодые люди проснулись в семь часов утра; мой сын уже отправился на охоту. Бедный Франсуа! Охота была его страстью… Марианна собрала на стол. Наши гости позавтракали с аппетитом путешественников, а затем спросили, сколько с них полагается за ночлег; мы ответили, что удовольствуемся тем, что им будет угодно нам дать. Тогда они вручили Марианне луидор, она хотела вернуть его, но они воспротивились этому. Похоже, они были богаты.

«Но это еще не все, наш славный хозяин, – сказал мне один из них. – Не могли бы вы одолжить нам Пьеро на то время, пока мы не добрались до Бруннена?»

«Буду весьма рад, господа, оказать вам эту услугу, – таков был мой ответ, – вы оставите его в гостинице „Орел“, а я заберу его, когда в очередной раз приду туда за провизией. Пьеро в вашем распоряжении – берите его: вы будете ехать на нем верхом по очереди, а то и сразу вдвоем; он выносливый и выдержит вас, а вам будет легче в пути».

«Однако, – продолжил второй путешественник, – поскольку с Пьеро может случиться какое-нибудь несчастье…»

«Да что с ним, по-вашему, может случиться?! – воскликнул я. – Отсюда до Ибаха дорога хорошая, а от Иба-ха до Бруннена она просто превосходна».

«Никому не дано всего знать. Мы хотим оставить вам за него залог».

«Не стоит, я доверяю вам».

«Мы возьмем его с собой лишь на этом условии».

«Поступайте, как хотите, господа, я подчиняюсь вам».

«Вы сказали, что Пьеро стоит тридцать экю?»

«По крайней мере».

«Так вот вам сорок, и дайте нам расписку на эту сумму. Если мы передадим вашего осла целым и невредимым в руки хозяина гостиницы „Орел“, то он нам возместит эту сумму. Если же с Пьеро случится какое-либо несчастье, эти сорок экю останутся у вас».

Лучше нельзя было и придумать. Моя сноха, которая умеет читать и писать, ведь она дочь школьного учителя из Гольдау, составила для них подробную расписку. Мы надели упряжь на Пьеро, и они тронулись в путь. Следует отдать должное бедняге: он не хотел уходить и смотрел на нас так жалобно, с такой укоризной, что у меня стало тяжело на сердце, и я угостил его краюхой хлеба. Пьеро очень любит хлеб, и так от него можно добиться всего, что пожелаешь. Мне оставалось лишь сказать «Вперед!», чтобы он тронулся с места. В то время он был послушен, словно пудель.

– С возрастом он сильно изменился.

– Да уж, теперь его трудно узнать. Но с вашего позволения замечу, что дело тут не в возрасте. Всему виной этот случай.

– Он пострадал в дороге?

– О да, сударь, и жестоко. Не так ли, мой бедный Пьеро?

– Что же произошло?

– Вы никогда не угадаете! Даже и не пытайтесь! Вообразите, что нашим весельчакам-парижанам пришла в голову одна мысль, весьма престранная, надо сказать. Она состояла в том, что, вместо того чтобы согреваться от случая к случаю, как у них это было накануне, в этот день они будут греться всю дорогу, не делая ради этого остановок; вот для этого им и понадобился Пьеро; после я узнал, как все оно было, от одного знакомого из Рида, который работал в тот день в лесу и видел все их приготовления. Сначала они положили на спину Пьеро, поверх вьючного седла, слой мокрого сена, затем на сено набросали слой снега, прикрыли его еще одним слоем сена, а поверх него взгромоздили вязанку еловых веток, которые, как вы видели, собраны в кучи вдоль всей дороги; потом они достали из кармана огниво и подожгли вязанку. После этого им оставалось лишь следовать за Пьеро, чтобы согреться, и протянуть руку к огню, чтобы закурить сигару, как если бы они сидели возле своих каминов. Что вы скажете об этом новшестве?

– Скажу, что вполне узнаю моих парижан.

– Мне тоже следовало бы знать их лучше, ведь я уже имел с ними дело во времена генерала Массены.

– Так вы уже тогда жили в этом краю?

– В ту пору я только обосновался здесь. Я пришел сюда из кантона Во, поэтому я так хорошо говорю по-французски.

– И вы видели знаменитое сражение у Муотаталя?

– Как сказать… Да, я его видел и не видел: но это уже другая история, моя.

– Ах да, правда, ведь мы еще не закончили с историей Пьеро.

– Вот именно. Итак, примерно льё все шло, как было задумано. Они миновали селение Шёненбух, обогреваясь, как я вам рассказывал, и замедляя шаг лишь для того, чтобы подбросить веток в огонь. Все жители вышли из домов и смотрели на это зрелище. Как вы понимаете, такого у нас никто еще никогда не видел. Но мало-помалу снег, благодаря которому Пьеро не чувствовал жара, растаял, два слоя сена высохли, и оно загорелось, но парижане этого даже не заметили. И чем сильнее горело сено, тем ближе огонь подбирался к шкуре Пьеро, поэтому он первым почувствовал опасность. Он весь затрясся, потом заревел, потом побежал рысью, потом пустился галопом, так что наши молодые люди не могли уже за ним угнаться; но чем быстрее он бежал, тем сильнее встречный поток воздуха раздувал огонь. В конце концов бедное животное словно взбесилось: Пьеро принялся кататься по земле. Но огонь добрался до седла, оно загорелось и стало поджаривать беднягу: он то вскакивал, то снова катался по земле, пока не оказался на крутом берегу реки и не скатился по откосу прямо в воду. Шутники же продолжили свой путь, ничуть не волнуясь о его судьбе, ведь за него было заплачено.

Когда Пьеро нашли два часа спустя, огонь погас, но, так как берега Муоты крутые, бедняга не смог выбраться наверх и все это время оставался в ледяной воде. Так что если прежде он чуть не поджарился, то теперь весь заледенел. Его хотели подвести поближе к огню, но, едва завидев пламя, он ускакал прочь, словно одержимый бесами. А так как дорога была ему известна, он сам вернулся домой и проболел после этого полтора месяца. Вот с тех-то пор он не выносит более ни огня, ни воды.

С этой минуты, поскольку я знавал и более необычные неприязни, чем те, какие были свойственны Пьеро, он вернул себе мое уважение и расположение, утраченные им прежде из-за двух его выходок.