Текст книги "Виски со льдом (СИ)"

Автор книги: Байки Седого Капитана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 41 страниц)

XLIV
ОДНО СЛОВО ВМЕСТО ДРУГОГО

Когда мы вышли из гостиницы «Корона», собираясь прогуляться по городу и познакомиться с его достопримечательностями, то прежде всего в глаза нам бросился памятник, изображающий Арнольда фон Винкельрида: герой сжимал в руках пучок копий, пронзивших его грудь.

Вот еще один из прекрасных и великих подвигов, вписанных в историю Швейцарии, и, насколько мне известно, никто еще не осмелился усомниться в самоотверженном поступке этого мученика. Леопольд Австрийский, сын того, чье войско было разгромлено в сражении у Моргарте-на, поклялся отомстить за поражение отца. Он призвал под свои знамена всю знать, чтобы начать крестовый поход тирании, и встал во главе его. Авангардом армии командовал барон фон Райнах: он ехал впереди своего отряда на телеге, груженной веревками, и кричал жителям края, что, прежде чем зайдет солнце, на шее у каждого из них будет по веревке. В составе войска находился отряд косарей, присоединившихся к Леопольду Австрийскому не для того, чтобы участвовать в сражении, а чтобы уничтожить урожай, и, останавливаясь в селениях в те часы, когда земледельческие работники принимали пищу, они забирали себе похлебку жнецов. Однако, когда они пришли в Земпах, местные жители запоздали с обедом; при виде этого косари принялись угрожать, требуя принести им еду. "Терпение! – ответили те, кому эти угрозы были адресованы. – Вот идут господа из Люцерна: они вам уже все доставили". И в самом деле, в этот момент по дороге из Адельвиля спускались жители Люцерна, шедшие на соединение со своими братьями из Швица, Ури, Унтервальдена, Цуга и Гларуса, которые ждали их в лагере, с одной стороны примыкавшем к подножию горы, а с трех других окруженном рвом, и встретили вновь прибывших громкими криками радости.

И тогда герцог Леопольд понял, что пришла пора начать сражение; однако, желая узнать, с кем ему предстоит иметь дело, он послал на разведку графа фон Хазенбурга, старого, опытного и храброго военачальника. Граф подъехал к самому краю рва, окружавшего лагерь; швейцарцы, ничуть не опасаясь этого шага, ибо они были уверены в своих силах, не стали чинить старому воину препятствий и позволили ему составить полное представление об их численности и имеющихся у них средствах нападения и защиты. Эта спокойная уверенность показалась графу более грозной, чем какая-нибудь воинственная и шумная демонстрация силы, и он медленным шагом вернулся к герцогу Леопольду, который ждал его, уже сидя в седле и облаченный в ратные доспехи, лишь его голова еще не была покрыта шлемом. Возле герцога, тоже верхом на коне, но в церковном облачении, находился глава страсбургского капитула. На вопрос своего повелителя, поинтересовавшегося его мнением об увиденном, граф фон Хазен-бург заявил, что он полагал бы необходимым дождаться подкрепления и что эти люди, которые всем представлялись такими ничтожными, ему показались грозными и преисполненными решимости.

– Заячье сердце! – презрительно заметил прелат и, обернувшись к герцогу Леопольду, произнес: – Ваше сиятельство, как мне лучше подать вам к столу всех этих мужланов – сваренными или зажаренными? Выбирайте!

В эту минуту герцог увидел, что к нему приближается новый советник: это был его шут, уроженец Ури, которому герцог позволил отлучиться и навестить земляков. На его глазах отряд швейцарцев покидал этот кантон, и он стал свидетелем того, с каким воодушевлением они вооружались и как клялись умереть все до одного, если это потребуется, защищая священное наследство своих предков.

И потому он был согласен с мнением графа фон Хазен-бурга и умолял герцога не начинать битву, но новая презрительная шутка прелата возымела верх над всеми предостережениями; герцог Леопольд приказал подать ему шлем, надел его на голову и скомандовал:

– Вперед!

Едва заметив, что австрийцы двинулись с места, швейцарцы вышли из лагеря и направились навстречу им; два войска: одно, насчитывавшее четыре тысячи прекрасно вооруженных рыцарей, и второе, состоявшее из тысячи трехсот крестьян, которые не были защищены латами, встали друг против друга на расстоянии выстрела из арбалета. Что касается косарей, то они рассыпались по склону горы и, распевая песни, принялись за истребление посевов.

Местность, на которой, по-видимому, предстояло развернуться битве, была неровной и кочковатой; зажатая к тому же между берегом озера, с одной стороны, и склоном горы, с другой, она совершенно не годилась для маневров конницы. Герцог приказал своим дворянам спешиться; его тяжеловооруженные конники поступили так же. Тогда герцог тоже сошел с коня и занял место в первых рядах своих воинов; несколько его приближенных, и в их числе был старый граф фон Хазенбург, просили герцога вновь сесть в седло и занять менее опасную позицию, но он, велев им замолчать, сказал:

– Я иду сражаться за мои права и за мое наследство, и Господу придется не по нраву, если вы погибнете, а я останусь жив и буду благоденствовать! У всех нас одна судьба – хоть добрая, хоть злая! И все мы либо вместе победим, либо вместе умрем!

Оба войска вновь стали сближаться, но на этот раз каждая сторона использовала свою особую тактику: австрийские рыцари шли в ряд, бок о бок, выставив впереди себя железную стену из копий и положив их на опорные крюки на своих нагрудниках; швейцарцы же, напротив, прибегли к своему излюбленному приему – построились клином и с яростным воодушевлением направили этот живой таран на вражеские ряды, намереваясь пробить в них брешь; но, не защищенные кирасами и вооруженные лишь короткими алебардами, чья длина не достигала даже двух третей длины австрийских копий, они были не в силах проломить заслон, противопоставленный им рыцарями. Дважды они безуспешно бросались в атаку, причем во второй раз во главе их встал Петерман фон Гундольдинген, подняв над головой стяг кантона; но все было тщетно: Петерман фон Гундольдинген упал, крепко сжимая штандарт, который так и не смогли вырвать у него из рук (этот стяг, со следами его крови, можно увидеть теперь в городской ратуше Люцерна). И тогда Арнольд фон Вин-кельрид, входивший в число командиров и потому облаченный в кирасу, снял ее с себя, сел на коня и занял место во главе клина, в третий раз с прежней настойчивостью пошедшего в атаку и в третий раз наткнувшегося впереди вражеского фронта на непоколебимую железную стену из копий, у которой уже пятьдесят конфедератов нашли свою смерть. Но тут Винкельрид, отбросив в сторону меч, широко раскинул руки, обхватил ими пучок копий и, направив себе в грудь, всей тяжестью тела упал на их концы. Из-за этого падения в строю рыцарей образовалась брешь, и острие клина вошло в нее.

С этой минуты длина их копий уже стала мешать австрийцам отражать натиск противника. Швейцарцы же, напротив, благодаря своим коротким мечам и алебардам, которые были едва ли длиннее топоров, получили полное преимущество в ближнем бою. В этот миг старому, опытному графу фон Хазенбургу стало понятно, что сражение проиграно, но он все же решил предпринять последнюю попытку переломить его ход: взбежав на склон горы, где находились косари, он увлек их за собой, чтобы повести на другую жатву, и, встав впереди, подал им пример, первым с косой в руках выйдя на людскую ниву, такую же обильную, как и хлебная.

Эта неожиданная атака, непривычное оружие в руках нападающих, отвага старого воина, руководившего ими, – все вместе в первые минуты вызвало смятение в рядах швейцарцев. Герцог, увидев в образовавшемся просвете, что главный австрийский стяг вот-вот попадет в руки конфедератов, решил воспользоваться их растерянностью, бросился к нему и, оказавшись рядом со знаменосцем как раз в тот миг, когда тот упал, подхватил знамя из рук умирающего; в то же мгновение конфедераты общими усилиями атаковали герцога, и, прежде чем рыцари из его свиты смогли прийти ему на помощь, он упал, покрытый ранами, сжимая в зубах и в руках лоскуты своего стяга, который он позволял отнять у него лишь вместе с жизнью.

Шестьсот семьдесят шесть рыцарей, из числа которых триста пятьдесят носили шлемы, увенчанные коронами, пали мертвыми вокруг своего герцога. Его тело было перевезено в аббатство Кёнигсфельден на той самой телеге, на которой прежде восседал барон фон Райнах, и в ней еще лежали веревки, которыми собирались связать тех самых крестьян, что одержали победу над герцогом!

Рядом с памятником Винкельриду, воздвигнутым в честь этого памятного события, высится церковь Штанса: она напоминает о сражении не столь отдаленном, но не менее кровопролитном. В 1798 году французские войска напали на Унтервальден; жители Штанса оказали им яростное сопротивление, но швейцарцы потерпели поражение, и им пришлось покинуть поле битвы, посреди которого осталась стоять часовня Винкельрида, заваленная телами погибших; позже среди них нашли тела семнадцати юных девушек. Сражаясь бок о бок со своими братьями и возлюбленными, они укрылись в церкви, где уже пряталось множество стариков и женщин, но эта слабая крепость вскоре пала: французы проникли внутрь церкви, несмотря на ожесточенную ружейную пальбу защитников, и при первом же ответном залпе французских солдат священник, который стоял, воздев к небу руки со святой облаткой, упал; пуля пронзила ему грудь и проделала в алтаре отверстие, которое можно увидеть и в наши дни. Новоявленного мученика звали Вислер Лузен.

Позади церкви, на том месте, где похоронены погибшие в тот день четыреста четырнадцать человек, среди которых были сто две женщины и двадцать пять детей, построена небольшая часовня; на ней выбиты такие слова:

DEN ERSCHLAGENEN FROM MEN UNTERWALDNERN

VON 1798, VON IHREN EDELDENKENDEN ERE UNDEN UND VERWANDTEN GEWIDMET .[27]27
  Посвящается благочестивым жертвам бойни в Унтервальдене в 1798 году, от их друзей и родных. (Примем, автора.)


[Закрыть]

Осмотрев напоследок часовню Винкельрида, мы отправились в Зарнен и пришли туда в два часа пополудни.

По пути, слева от нас, осталась дорога на Виль, которая ведет в Вольфеншиссен, родину Конрада фон Баумгартена и то место, где разыгралась трагическая сцена в бане. Поскольку от этого памятного события не осталось никаких следов, кроме самой памяти о нем, мы не сочли нужным утруждать себя, отыскивая в устных преданиях подробности, сохраненные для нас историей; кроме того, с Зарненом связаны столь же значительные события прошлого, ибо на вершине горы, господствующей над ним, стоял замок Ланденберга, который 1 января 1308 года захватили деревенские жители, для виду доставив туда провизию; в центре города, на том самом месте, где выкололи глаза старику Мельхталю, построен дом г-на Ландвель-беля.

Пока мы осматривали эту достопримечательность, до нас стали поминутно доноситься звуки выстрелов, и мне тут же вспомнилось, что день этот был воскресным и что излюбленное развлечение швейцарцев в такой день – стрельба по мишени. Я слышал много хвалебных речей в адрес стрелков Энтлибуха и Мельхталя, и мне захотелось удостовериться собственными глазами в их прославленной меткости, поэтому я послал Франческо за моим карабином и велел принести мне его на стрельбище.

Найти дорогу туда не составило труда, для этого достаточно было идти на звуки выстрелов, и десять минут спустя я уже был около дощатого сооружения, предназначенного для стрелков. Напротив него, на расстоянии трехсот шагов, у подножия горы стояла мишень, а возле нее находилась будка, где прятался человек, в чьи обязанности входило показывать на круге ту точку, куда попала пуля стрелка, и затыкать образованное ею отверстие деревянной пробкой, которую он молотком забивал в него.

При моем появлении стрелки приветствовали меня со свойственной швейцарцам учтивостью, а я жестом попросил их не беспокоиться и продолжать свое занятие. Приблизившись к ним, я стал с увлечением следить за ходом состязания, и тогда, заметив мой интерес, один из стрелков протянул мне свое ружье, которое он только что зарядил. Надо сказать, что та меткость, какую у меня на глазах проявляли участники состязания, позволяла мне надеяться, что я с легкостью могу соперничать с ними. Из трех выстрелов самый удачный проделал отверстие в шести дюймах от центра мишени, и я мог быть уверен, что если только ружье не окажется совсем уж никуда не годным, то мне удастся добиться по меньшей мере такого же результата.

Перед тем как воспользоваться предоставленным оружием, я хотел его испытать и уже собирался положить палец на спусковой крючок, чтобы проверить, насколько он тугой, но хозяин ружья удержал меня за руку. Не понимая, чего он хочет, я спросил по-французски, говорит ли кто-нибудь в этом достойном обществе по-английски или по-итальянски; и тогда какой-то человек из Линталя, случайно оказавшийся в толпе, попытался объяснить мне, используя те несколько слов миланского наречия, которые он усвоил в Гризоне, что спуск у ружья очень мягкий и оно выстрелит, едва я прикоснусь к курку; поскольку объяснение затягивалось и было заметно, что все взгляды собравшихся устремлены на меня, я прервал наш разговор, поднеся ружье к плечу. И только в этот миг я увидел, что на огнивную пластинку, о которую должен был ударить кремень, надет кожаный чехольчик; не понимая, для какой цели он предназначается, я хотел было его снять, но стрелок вновь удержал меня за руку, пытаясь объяснить на своем плохом немецком, в котором мне не удалось разобрать ни слова, для чего нужно это приспособление. Когда он закончил свое объяснение, в разговор вступил мой новый знакомый из Линталя и стал переводить его наставление на плохой итальянский. Поскольку речи обоих мне были в равной степени непонятны и мне стало казаться, что у меня вид г-на де Пурсоньяка в обществе двух врачей, я ответил одному по-немецки: "Sehr gut"[28]28
  Очень хорошо! (Нем.)


[Закрыть], а другому по-итальянски: «Va bene»[29]29
  Очень хорошо! (Ит.)


[Закрыть]. Затем, положив кожаный чехольчик в карман своего жилета, я снова застегнул надетую поверх него блузу и приложил ружье к плечу.

Не успел я поднести палец к курку, как раздался выстрел, и пуля пролетела примерно в трехстах футах над мишенью. Между тем находившийся в будке человек, который не догадывался о том, что со мной приключилось, и даже не знал, что это был мой выстрел, вышел из своего укрытия, поискал на мишени след от пули, которого, естественно, там не было, а затем, не найдя его, повернулся спиной к стрелкам и сделал в адрес мазилы, потратившего впустую заряд, жест, заставивший меня всерьез пожалеть, что в тот момент мое ружье не было заряжено теми мелкими кусочками свинца, к которым с таким презрением отнесся Санчо Панса. Это проявление чувств было встречено смехом и рукоплесканиями собравшихся.

Оказаться жертвой розыгрыша, с чьей бы стороны он ни исходил, всегда крайне обидно, но он несет с собой дополнительно унижение, если дело происходит в обществе людей, стоящих ниже тебя по своему общественному положению, или в краю, где говорят на незнакомом тебе языке: в том и другом случае ты не имеешь никакой возможности ответить насмешкой на насмешку. Так что я отошел назад, уступив место очередному стрелку, и, кусая губы, принялся обследовать ружье, сыгравшее со мной столь скверную шутку, как вдруг житель Линталя, следивший за всеми моими движениями и, казалось, решивший покровительствовать мне, отвел меня в сторону, и, понимая, что вместо слов лучше изъясняться жестами, взвел курок карабина, из которого мне довелось так неудачно произвести выстрел, нанеся урон своей чести, а затем, дунув на спусковой крючок, привел собачку в движение лишь силой своего выдоха.

И тут мне стало понятно, что чувствительность наших пистолетов с механизмом двойного спуска не идет ни в какое сравнение с чувствительностью ружей, которые швейцарцы используют на стрельбищах, и, если вы хотите наилучшим образом проявить свои способности стрелка, надо лишь поднести палец к спусковому крючку, чтобы прозвучал выстрел. Увидев, что я разобрался в этой особенности швейцарских ружей, мой покровитель подвел меня к стрелку, собиравшемуся поразить мишень; на огнивную пластинку его ружья был надет кожаный чехольчик, похожий на тот, что я положил в карман своего жилета. По знаку жителя Линталя его сосед снял чехол, и почти сразу же раздался выстрел; пуля попала в нижнюю часть яблочка мишени. Человек, изъяснявшийся жестами, вышел из своей будки, указал рукояткой молотка на отверстие, оставленное пулей, весьма одобрительно приветствовал того, кто дал это доказательство своей меткости, и вернулся в свое укрытие.

– Avete capito?[30]30
  Вы поняли? (Ит.)


[Закрыть]– спросил меня мой покровитель.

– Черт возьми! Понял ли я?! Разумеется: кожаный чехольчик не дает собачке произвести выстрел в том случае, когда механизм сработал раньше нужного момента. Если бы я оставил свой чехольчик на месте, а не положил его, как дурак, коим я и являюсь, к себе в карман, ружье не выстрелило бы раньше времени и мне не пришлось бы испытывать унижения, видя, как швейцарец показывает мне…

– Va bene, va bene, – произнес мой новый знакомый, – voi avete capito.[31]31
  Отлично, отлично… вы поняли (ит.).


[Закрыть]

– Отлично понял; начнем все сначала. Вот ваш чехольчик, верните его на место и не снимайте, пока я не подам сигнал.

– Siete sicuro.[32]32
  Будьте уверены (ит.).


[Закрыть]

– Прекрасно; тогда давайте заряжать.

Я хотел ему помочь во время этой операции, но он дал мне понять, что она слишком важна, чтобы можно было доверить хотя бы малейшую ее деталь рукам непосвященного. Вначале он заткнул запальный канал тонкой палочкой, затем самым тщательным образом отмерил порох, буквально пересчитав его крупинки, из которых должен был состоять заряд, сверху положил кожаный пыж, затолкал в ствол пропитанную маслом ветошь и, наконец, вставив туда пулю, забив ее деревянной колотушкой; затем он вынул из запального отверстия палочку, взвел курок, надел чехольчик на огнивную пластинку и вручил мне ружье.

Странное это чувство, над которым ничто не может взять верх, – самолюбие! Я находился здесь среди сборища крестьян, мнение которых должно было быть мне безразлично тем более, что никто из них не знал ни моего имени, ни, возможно, страны, откуда я прибыл; я был в Зарнене проездом и, без сомнения, не собирался никогда приезжать сюда снова, а раз так, то что мне было за дело до того, какое воспоминание я оставлю тут после себя своей ловкостью или неловкостью? А между тем, когда я подходил к барьеру, сердце мое билось, как в начале моей театральной карьеры, когда я ждал третьего удара, возвещающего о поднятии занавеса на представлении моей первой пьесы.

Воцарилась глубокая тишина; собравшиеся перестали заниматься своими делами и с интересом следили за моими действиями. Все видели, что один из самых искусных местных стрелков одолжил мне свое оружие, обменявшись перед этим со мной несколькими словами на иностранном языке; все заметили, как тщательно он заряжал ружье, а значит, он полагал, что заряд не будет истрачен впустую; наконец, сама по себе уверенность, с какой я взял в руки оружие, позволяла судить о том, что я умею с ним обращаться. Догадавшись, без сомнения, что первый выстрел прозвучал раньше, чем я был к нему готов, все отнеслись к первой попытке так, словно ее и не было, и теперь ждали результатов второго выстрела, чтобы составить суждение о моем мастерстве.

На этот раз мною были приняты все необходимые меры предосторожности: я убрал с плеча все, что могло хоть как-то помешать устойчивому положению приклада, снизу вверх навел ружье на цель и, когда оно оказалось на одной линии с мишенью, подал знак снять чехольчик, что и было проделано с исключительной ловкостью; но я не торопился стрелять, продолжая целиться, и поднес палец к спуску лишь тогда, когда был полностью уверен в выбранном направлении, и это было правильно, ибо, как только я коснулся спускового крючка, грянул выстрел; но на этот раз я был спокоен. Поставив приклад на землю, я стал ждать.

Человек, находившийся в будке, вышел из своего укрытия, взглянул на мишень, взял флаг, спрятанный позади нее, и, повернувшись в нашу сторону, принялся размахивать им в знак уважения и приветствия. В тот же миг раздались рукоплескания зрителей, а мой поручитель похлопал меня по плечу.

– Что случилось? – спросил я у него.

– Вы попали в яблочко, – ответил он мне.

– Правда?

– Честное слово!

Я посмотрел вокруг и по глазам зрителей понял, что это истинная правда. В эту минуту появился Франческо с моим карабином.

– Послушай, – сказал я ему, – возьми этот талер, отдай его служителю стрельбища в обмен на мишень и принеси ее мне.

Пока Франческо выполнял поручение, стрелки обступили меня и принялись рассматривать мой карабин; это было прекрасное оружие системы Лефошё, усовершенствованное Девимом и заряжавшееся с казенной части. Это последнее достижение оружейного дела было совершенно незнакомо моим аркебузирам, и им никак не удавалось понять принцип действия этого механизма, который они исследовали с внимательностью истинных ценителей. Особое любопытство и недоверие у них вызвал короткий ствол, породивший сомнение в дальнобойности карабина. Тогда я вставил в ствол патрон и, указав им на одиноко стоящую ель, расстояние до которой было примерно в два раза больше, чем до мишени, прицелился с быстротой, какую дает привычка к оружию, и выстрелил.

Ни один стрелок не устоял на месте: все побежали наперегонки к ели, чтобы увидеть результат этого выстрела, ибо, по их мнению, ствол длиной в двадцать дюймов не мог обеспечить подобную дальнобойность. Первый, кто добежал до дерева, изумленно вскрикнул, и его примеру последовали все остальные: пуля так глубоко вонзилась в ствол, что, когда в проделанное ею отверстие вставили железный прут, он вошел туда на глубину полутора дюймов. Тем временем с другой стороны подошел Франческо и принес мне мишень, пробитую моей пулей.

Это событие прервало состязание; мой карабин вызвал восхищение всех собравшихся, и, если бы сначала я не стрелял из ружья одного из них, они, вероятно, сошлись бы во мнении, что мое оружие заговорено. Что же касается моего покровителя, то он весь сиял от радости, словно и ему причиталась часть славы, выпавшей на мою долю; он подошел ко мне, положил руку мне на плечо и спросил:

– Вы охотник?

– Я родился в лесу.

– Вы когда-нибудь охотились на серну?

– Никогда.

– Так вот, если вам доведется приехать в Гларус, вспомните о Проспере Лемане, разыщите его и попросите устроить вам охоту на серну.

– Минутку, – сказал я, – давайте условимся: если вы мне это обещаете, я намерен там побывать.

– Вы будете желанным гостем.

– Значит, договорились?

– Решено. А вы позволите мне теперь разок или два выстрелить из вашего карабина?

– А как же! Да хоть десять, если пожелаете. Вот куча патронов, а вы уже видели, как их заряжать; после вы принесете мне карабин в гостиницу "Охотничий рог", где я остановился, – только и всего. Ну а я отправляюсь обедать.

С этими словами я расстался со стрелками, пришедшими в изумление от того, что можно изобрести нечто, превосходящее достижения оружейников Лозанны и Берна.

Два часа спустя Леман принес мне мой карабин: он расстрелял все патроны до единого, два или три раза попав в яблочко мишени, так что, возвращая оружие, он не смог сдержать своего восхищения им. Я показал ему мое двуствольное ружье той же системы и, подойдя к окну, выстрелил в двух ласточек: они тотчас упали на землю.

Этот опыт совершенно потряс бедного охотника, что вполне объяснимо, ведь швейцарцы незнакомы с нашей охотой на равнинах и стреляют всегда лишь по неподвижным целям; в некоторых частях страны, таких, как Аппенцелль или Тургау, они даже ставят свои ружья на рогатины, чтобы выстрел попал точно в цель. Стрельба влёт или по движущейся цели им совершенно чужда, потому в этом отношении завсегдатай равнины Сен-Дени мог бы вызвать у них полнейший восторг.

Я провел вечер с моим новым приятелем, прекрасно освоившись с его местным говором; он рассказал о своих охотах в горах – а в этом деле он не знал себе равных – и вновь предложил мне принять участие в одной из них; это было уже делом решенным, и я обещал охотнику, что обязательно навещу его в Гларусе, даже если ради этого мне придется отклониться от маршрута. На следующий день ему предстояло вернуться в Линталь, а мне – в Люцерн, но мы договорились, что не расстанемся не простившись и что он разбудит меня в четыре часа утра, чтобы скрепить на прощание нашу дружбу стаканчиком вишневой настойки.

На следующее утро Леман разбудил меня, как и было условлено; я спустился в обеденный зал и увидел там всех наших вчерашних стрелков: они собрались, чтобы проститься со мной по-братски. Ведь охотники образуют своего рода всемирное тайное сообщество.

Я расстался с этими славными людьми, которых, без сомнения, мне никогда в жизни не доведется увидеть снова, но которые, хотя и не зная моего имени, сохранят, в чем я уверен, память обо мне, и отправился в путь. По дороге мне не встретилось ничего примечательного вплоть до самого Альпнаха, где я остановился на краткое время у самого жизнерадостного трактирщика, какого мне когда-либо приходилось видеть. Затем я продолжил свой путь в Люцерн, рассчитывая нанять лодку в Хергисвиле или Штайнбахе.

После Гштада дорога перестает быть проезжей, и только в Винкеле она вновь становится доступной для колясок. Поэтому я не удивился, заметив за очередным поворотом этой ужасающей дороги, в двадцати шагах от себя, опрокинутую карету, а рядом с ней какого-то господина и его слугу, пытающихся ее поднять. Я направился к карете, задаваясь вопросом, как могло прийти в голову здравомыслящему человеку попытаться проехать по такой дороге, и, признаться, за все то время, пока я шел к путешественникам, мне так и не удалось найти удовлетворительного ответа на этот вопрос. Зато в том из них, кто показался мне господином, я узнал англичанина, который за четыре или пять дней до этого на глазах у меня стал бегом спускаться с Риги, оставив в моем распоряжении своего проводника. Полагая, что моя помощь может быть ему полезной, я приблизился к англичанину и на скверном английском языке поинтересовался у него, какому случаю я обязан честью встретить его вместе с коляской на тропе, предназначенной для мулов. Англичанин, высокий молодой человек, худой и бледный, сильно покраснел, пробормотал несколько слов, которые сначала навели меня на мысль, что он заикается, но затем, когда он немного пришел в себя, мне удалось кое-что уловить в его затрудненной речи: ему будто бы сказали, что по этой дороге он сможет проехать в своем экипаже.

– Кто вам сказал такое?

– Швейцарцы.

– Это меня удивляет, – в ответ сказал я. – Местные жители здесь мало расположены к такого рода шуткам. А что вы у них спросили?

– Можно ли в экипаже переехать через эти горы, и при этом я показал им пальцем на самую высокую, ту, что вдали.

– Брюниг?

– Я не знаю ее названия.

– И что же они ответили?

– Они засмеялись и сказали, что да, можно.

– А на каком языке вы их спрашивали?

– На немецком.

– Так, значит, вы говорите по-немецки?

– Немного.

– А что вы им сказали?.. Ascolta, Francesco, il signor inglese va parlare tedesco.[33]33
  Послушай, Франческо, англичанин сейчас будет говорить по-немецки (ит.).


[Закрыть]

– Я сказал: "Капп einen Vogel Uber dieser Berg fahren?[34]34
  Может ли птица проехать через эту гору? (Нем.)


[Закрыть]"

– Что означает слово "vogel"? – спросил я у Франческо.

– "Птица".

– Как это?! – вскричал англичанин.

– Ну что ж, – заметил я, – моя догадка подтвердилась: вы перепутали слова и сказали "vogel" вместо "wagen[35]35
  Экипаж (нем.).


[Закрыть]", тем самым спросив, может ли птица перелететь через эти горы.

– О! – воскликнул англичанин.

– Поэтому крестьяне, посчитав, что вы над ними пошутили, рассмеялись и ответили вам, что да, может.

– Хорошо, но что же теперь делать?

– Поставить вашу коляску на колеса и продолжить путь в Люцерн.