Текст книги "Виски со льдом (СИ)"

Автор книги: Байки Седого Капитана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 41 страниц)

– Но что заставляет тебя так думать?..

– Прислушайся! Ты замечаешь, как медленно приближается лай? Они держат его на поводке, чтобы не потерять наш след; иначе Напфт уже давно был бы рядом с нами, а так ему понадобится еще час, чтобы догнать нас.

Напфт залаял снова, но звуки его голоса не стали ближе. Казалось даже, будто он раздавался дальше, чем в первый раз.

– Он потерял наш след, – радостно промолвила Розхен, – лай удаляется.

– Нет-нет, – ответил Конрад, – Напфт слишком хорошая собака, чтобы пойти по ложному следу. Просто ветер изменил направление. Слушай, слушай!

Страшный удар грома прервал лай, который в самом деле послышался ближе; но едва громовые раскаты затихли, как он зазвучал снова.

– Бежим! – воскликнула Розхен. – Бежим к гроту!

– Чем нам теперь поможет грот? Если через два часа между нами и нашими преследователями не окажется озеро, мы погибли!

Конрад взял Розхен за руку и увлек за собой.

– Куда ты идешь, куда ты идешь?! – закричала Розхен. – Ты же направляешься в сторону от дороги к озеру.

– Идем, идем: хитрость поможет нам победить этих охотников на людей; от этого места до озера три льё, и если мы пойдем по прямой, то через двадцать минут, бедное дитя, ты окончательно выбьешься из сил. Идем же, повторяю!

Розхен, не вымолвив в ответ ни слова, собрала все свои силы и пошла в том направлении, какое избрал ее муж; так они шли минут десять и внезапно оказались на краю одной из тех широких трещин, что так часто встречаются в горах. Она образовалась после землетрясения, случившегося в незапамятные времена, и теперь глубокой пропастью шириной в двадцать футов и протяженностью в целое льё охватывала гору. Это была одна из тех морщин, какие выдают возраст земли и возвещают о приближении ее старости. Но, подойдя к пропасти, Конрад издал ужасный крик: хрупкий мост, соединявший два ее края, был разрушен огромным валуном, скатившимся с вершины Ротштока. Розхен, ощутив всю силу отчаяния, прозвучавшего в крике мужа, сочла, что они погибли, и опустилась на колени.

– Нет-нет, еще не время молиться! – вскричал Конрад, и его глаза засверкали от радости. – Будь смелее, Розхен, не отчаивайся! Господь еще не оставил нас!

С этими словами Конрад подбежал к старой сосне, которая, потеряв свои ветви во время гроз, одинокая и голая, стояла на краю пропасти, и принялся рубить ее топором, пролагая путь к спасению; дерево, атакованное врагом более сильным и упорным, чем гроза, задрожало от корней до макушки; и по правде сказать, никогда еще ни один дровосек не наносил по дереву такие сильные удары.

Розхен подбадривала мужа, одновременно прислушиваясь к лаю Напфта, который стал нагонять беглецов, так как им приходилось время от времени задерживаться и на их пути то и дело возникали препятствия.

– Не сдавайся, любимый! – восклицала она. – Смелее! Смотри, как дрожит дерево! О, как ты силен и могуч! Не останавливайся, Конрад: оно качается, оно падает!.. Оно падает! О Господи! Благодарю тебя, мы спасены!

И в самом деле, срубленная у самого основания сосна поддалась толчку Конрада, упала поперек пропасти и образовала мост, по которому не мог бы пройти никто, кроме горца, но который был преодолим для охотника с его легкой поступью.

– Ничего не бойся! – вскричала Розхен, первой взлетев на это непрочное сооружение. – Ничего не бойся, Конрад, следуй за мной!

Однако, вместо того чтобы последовать за ней, Конрад, не осмеливаясь смотреть на этот рискованный переход, бросился ничком на землю и грудью налег на дерево, чтобы оно не раскачивалось под ногами Розхен; в это время послышался лай Напфта: преследователи были не дальше, чем в четверти льё; внезапно Конрад почувствовал, что дерево перестало колебаться под тяжестью тела Розхен, и осмелился взглянуть в ее сторону: Розхен стояла на другом краю пропасти, призывно протягивая к нему руки.

Конрад тотчас ступил на этот шаткий мост столь же решительно и твердо, как если бы под ногами у него был каменный пролет; дойдя до конца бревна и оказавшись возле жены, он повернулся и одним толчком ноги сбросил сосну в пропасть. Розхен проследила за ней взглядом и, побледнев, отвернулась при виде того, как та, ударяясь об утесы и подпрыгивая, все глубже проваливается в пропасть. Конрад же, напротив, издал один из тех радостных криков, какие испускают львы или орлы, одержав победу; затем, обняв Розхен за талию, он двинулся по тропе, проложенной дикими зверями. Несколько минут спустя преследователи, которых вел Напфт, показались на краю пропасти!..

Между тем гроза набирала силу, молнии сверкали не переставая, раскаты грома не затихали ни на мгновение, дождь лил потоками; крики преследователей, лай Напфта – все растворилось в этом хаосе. Спустя четверть часа Розхен остановилась.

– Я не могу больше идти, – сказала она, в бессилии опуская руки и падая на колени. – Беги один, Конрад, беги, спасайся, молю тебя…

Конрад осмотрелся вокруг, желая знать, как далеко они находятся от озера, но было слишком темно, и под покровом грозовых облаков все предметы приобрели настолько расплывчатые очертания, что ему не удалось сориентироваться. Тогда он посмотрел на небо, но там не было ничего, кроме грома и молний, а солнце исчезло, словно король, согнанный с трона восставшим народом. Уклон земли более или менее верно указывал ему направление, какого следовало придерживаться, но на этом пути их могли поджидать складки местности, так часто встречающиеся в горах, и только ноги серны или крылья орла способны были бы их преодолеть. Конрад, в свою очередь, бессильно опустил руки и застонал, будто борец, чувствующий, что он уже наполовину побежден.

В этот миг со стороны вершины Ротштока донесся протяжный и странный шелест; гора трижды покачнулась, будто пьяный человек, и горячий туман, подобный пару от кипящей воды, пересек пространство.

– Смерч! – вскричал Конрад. – Смерч!..

И, подхватив Розхен на руки, он бросился вместе с ней под свод громадного утеса; одной рукой прижимая ее к груди, другой он цеплялся за выступы скалы.

Едва им удалось спрятаться в этом укрытии, как верхушки елей задрожали, а вскоре это дрожание передалось и их нижним ветвям. Вой, заглушавший свист бури, доносился со всех сторон; лес полег, словно колосья в поле; то там, то тут раздавался жуткий треск, и вскоре они увидели, как самые могучие деревья разбивало в щепки, вырывало с корнем, поднимало в воздух, словно демон, проносясь мимо, рукой хватал их за густые кроны, и они летели, опережая дыхание смерча, и, кружась, напоминали безумный хоровод гигантских ужасающих призраков. Над ними, подхваченная тем же порывом, неслась плотная масса из веток, сучьев, обломков древесины, выдернутого кустарника; по земле катились, кружась в вихре, подобно пыли, тысячи валунов, вырванных со своего места на склонах горы. К счастью, тот утес, под которым они нашли убежище, выстоял, связанный многовековыми узами с могучим остовом горы; он оставался неподвижным, защищая беглецов, оказавшихся в самом центре урагана и испуганно следивших за продвижением ужасного смерча, который, следуя по прямой линии и сметая на своем пути все препятствия, двинулся к Бауэну, пронесся над каким-то домом, исчезнувшим вместе с ним, достиг озера, рассек надвое покрывавший его туман, образовав в нем проход с двумя стенами, казавшимися твердыми, встретил на своем пути и уничтожил лодку, а затем и сам разбился об утесы Аксенберга, оставив позади себя голую ободранную землю, похожую на обнажившееся дно реки.

– Идем, вот дорога, проложенная для нас! – вскричал Конрад, увлекая Розхен в овраг. – Нам надо лишь следовать вдоль этой раны, нанесенной земле, и она приведет нас к озеру.

– Но может быть… – произнесла Розхен, собирая все свои силы, чтобы последовать за Конрадом, – может быть, ураган избавил нас от наших врагов.

– Да, – ответил Конрад, – да, именно так и было бы, если бы я не уничтожил мост позади нас… Тогда они оказались бы на одной линии с нами, и мы, вероятно, увидели бы их трупы, пронесшиеся над нашими головами. Но они были вынуждены взять влево, чтобы обойти пропасть. Смерч, задержав нас, дал им время, только и всего… А вот и доказательство… Слышишь, слышишь… Вот они!

И в самом деле, до них вновь донесся лай Напфта.

Конрад, чувствуя, что силы Розхен на исходе, подхватил ее на руки и продолжил путь, двигаясь с этой ношей быстрее, чем если бы жена следовала за ним.

За несколькими словами, которыми супруги обменялись между собой, наступили десять минут мертвой тишины. Но за эти десять минут Конрад успел уйти далеко, и сквозь туман и дождь его взору открылось озеро, находившееся всего лишь в пятистах шагах от него. Что же касается Розхен, то ее взгляд был обращен к странной лощине, которую они только что миновали. Внезапно Конрад почувствовал, как Розхен вздрогнула всем телом, и одновременно послышались радостные крики: это кричали солдаты, преследовавшие беглецов и, наконец, заметившие их. В тот же миг Напфт одним прыжком оказался около хозяина: узнав Конрада, собака с такой силой дернула цепь, что она порвалась в руках солдата, державшего ее, и несколько звеньев цепи еще болтались на ошейнике Напфта.

– Да-да, – прошептал Конрад, – ты верный пес, но твоя преданность погубит нас скорее, чем предательство. Теперь это уже не преследование, а гонки.

Конрад направился прямо к озеру, а за ним, отстав от него примерно на триста шагов, гнались восемь или десять лучников сеньора фон Вольфеншиссена. Но, когда Конрад и Розхен были уже на берегу, они столкнулись с новым препятствием; озеро разбушевалось, как море в шторм, и никто из лодочников, несмотря на мольбы Конрада, не захотел рискнуть своей жизнью ради спасения жизней беглецов.

Конрад мчался, словно безумный, не выпуская из рук наполовину потерявшую сознание Розхен и громкими криками взывая о защите и о помощи, по-прежнему преследуемый по пятам лучниками, которые настигали его с каждым шагом.

Вдруг какой-то незнакомец спрыгнул с утеса на середину дороги.

– Кто тут просит о помощи? – спросил он.

– Я, я, – ответил Конрад, – для себя и для этой женщины, которую вы видите. Лодку, во имя Неба, лодку!

– Идите сюда, – сказал незнакомец, садясь в лодку, стоявшую у берега в небольшой бухточке.

– О Господи! Вы мой спаситель!

– Спаситель – это тот, кто пролил свою кровь ради людей; на вашу дорогу меня привел Господь, так что вознесите ему вашу благодарность, а главное – ваши молитвы, ведь мы будем нуждаться в том, чтобы он не терял нас из виду.

– Но вам хотя бы следует знать, кого вы спасаете.

– Вы в опасности – вот все, что мне следует знать; идите же сюда!

Конрад прыгнул в лодку и положил в нее Розхен. Незнакомец расправил парус и, сев за руль, отсоединил цепь, удерживавшую лодку у берега. Лодка тут же устремилась вперед, подпрыгивая на каждой волне и подталкиваемая порывами ветра, словно лошадь, которую шпорами и голосом подгоняет всадник. Едва беглецы отплыли на сто шагов от того места, где они сели в лодку, как там появились лучники.

– Вы опоздали, господа, – прошептал незнакомец, – вам теперь до нас не добраться. Но это еще не все, – продолжал он, обращаясь к Конраду, – ложитесь на дно, юноша, ложитесь: разве вы не видите, что они роются в своих сумках? Стрела летит быстрее самой лучшей лодки, даже если ту подгоняет сам демон бури. Ложитесь ничком, да ложитесь же, повторяю!

Конрад повиновался. В тот же миг над их головами раздался свист: одна стрела попала в мачту лодки и дрожала, вонзившись в нее, а остальные упали в озеро.

Незнакомец посмотрел со спокойным любопытством на стрелу, железный наконечник которой целиком ушел в пробитое ею отверстие.

– Да-да, – прошептал он, – в наших горах растут ясени, клены и тисы, из которых можно сделать добрые луки; если бы рука, которая натягивает тетиву, и глаз, который направляет стрелу, были бы опытнее, то мишеням было бы от чего волноваться. Впрочем, не такое это легкое дело – попасть в бегущую серну, в летящую птицу или в лодку, прыгающую на волнах. Пригнитесь еще раз, юноша, пригнитесь. Они выстрелили снова, и к нам летит вторая стая.

Действительно, еще одна стрела вонзилась в нос лодки, а две другие, пробив парус, застряли в нем, удерживаемые оперением. Рулевой презрительно посмотрел на них.

– Теперь, – заявил он Конраду и Розхен, – вы можете расположиться на скамье, как если бы находились на воскресной прогулке. Пока они достанут третью стрелу из своих сумок, мы будем уже вне досягаемости: лишь арбалетная стрела с оперением, пущенная стальной тетивой, может поразить цель на том расстоянии, на каком мы находимся; а вот, посмотрите, и доказательство моей правоты.

И в самом деле, лучники сделали третий залп, и стрелы упали в воду позади лодки; беглецы спаслись от людского гнева, и теперь им грозил лишь Божий гнев; но незнакомец, казалось, был привычен ко второму так же, как и к первому, и спустя полчаса после того, как они отплыли от одного берега озера, Конрад и его жена высадились на противоположном. Напфт же, о котором они совершенно забыли в этой суматохе, последовал за ними вплавь.

Расставаясь с незнакомцем, Конрад подумал, насколько полезен был бы такой смельчак для заговорщиков, в числе которых он состоял, и начал было рассказывать ему о клятве, принесенной на поляне Рютли, но после первых же произнесенных им слов незнакомец прервал его:

– Вы взывали о помощи, и я помог вам так, как, хочу надеяться, помогут мне, если я окажусь в подобном же положении, но не просите у меня большего, ибо я не стану ничего делать.

– Но скажите нам хотя бы ваше имя, – воскликнула Розхен, – чтобы оно осталось навек в наших сердцах наряду с именами наших матерей и отцов; ведь мы обязаны вам жизнью так же, как и им!

– Да-да, назовите ваше имя, – подхватил Конрад, – ведь у вас нет никаких причин скрывать его от нас.

– Разумеется, нет, – простодушно ответил незнакомец, отчаливая от берега, – я родился в Бюрглене и служу сборщиком податей в монастыре Фраумюнстер в Цюрихе, а зовут меня Вильгельм Телль.

Сказав это, он простился с супругами и направил свою лодку во Флюэлен.

XXXI
ВИЛЬГЕЛЬМ ТЕЛЛЬ

На следующий день после описанных выше событий ландфогту Герману Гесслеру фон Брунегу доложили о прибытии посланца рыцаря Берингера фон Ланденберга. Ландфогт приказал его впустить.

Посланец рассказал о случае с Мельхталем и о мщении фон Ланденберга.

Едва он смолк, как ландфогту доложили о прибытии лучника сеньора фон Вольфеншиссена.

Лучник рассказал о смерти своего господина и о том, что убийце удалось скрыться благодаря помощи, оказанной ему неким Вильгельмом из Бюрглена, селения, на которое распространялась власть Гесслера. Ландфогт дал слово учинить расправу над этим человеком.

Едва он произнес эти слова, как ему доложили о прибытии солдата из гарнизона в Шванау.

Солдат рассказал, что управителя замка, покусившегося на честь юной девушки из Арта, подстерегли, когда он охотился, и убили два ее брата; убийцы скрылись в горах, и преследователи не смогли их поймать.

Тогда Гесслер встал и поклялся, что если молодой Мельхталь, сломавший руку слуге Ланденберга, если Конрад фон Баумгартен, зарубивший сеньора фон Вольфеншиссена у себя в бане, если молодые люди, убившие управителя замка Шванау, попадут ему в руки, то все они будут наказаны смертной казнью. Выслушав этот ответ, все посланцы вознамерились отбыть обратно, но Гесслер задержал их и предложил им отправиться вместе с ним на городскую площадь Альтдорфа.

Прибыв туда, он приказал воткнуть в землю высокий шест и, повесив на него свою шляпу, украшенную гербом герцогов Австрийских, приказал объявить всему населению края, что всякий, будь то знатный человек, горожанин или крестьянин, кто пройдет мимо этого символа могущества и власти графов Габсбургов, обязан в знак верности и преданности обнажить голову. После этого он отпустил посланцев, велев им рассказать об увиденном тем, кто их направил к нему, и передать им его призыв следовать его примеру в управляемых ими землях, ибо, добавил он, это лучший способ выявить врагов Австрии; перед тем как покинуть площадь, он распорядился оставить там охрану из двенадцати лучников, приказав брать под стражу всякого, кто откажется исполнить его повеление.

Три дня спустя его известили, что лучники арестовали человека, отказавшегося обнажить голову перед гербом герцогов Австрийских. Гесслер немедленно вскочил в седло и в сопровождении своей стражи поскакал в Альтдорф. Виновный был привязан к тому самому шесту, на конце которого висела шляпа наместника, и, насколько можно было судить по его камзолу из зеленого базельского сукна и по его шляпе, украшенной орлиным пером, это был охотник-горец. Остановившись напротив задержанного, Гесслер велел развязать его. Когда это приказание было исполнено, охотник, прекрасно понимавший, что никто не собирается возвращать ему свободу, расправил руки и с простодушным спокойствием, которое нельзя было счесть ни слабостью, ни высокомерием, посмотрел на наместника.

– Правда ли, – спросил его Гесслер, – что ты отказался кланяться шляпе?

– Да, ваша светлость.

– Но почему?

– Наши отцы учили нас, что следует обнажать голову лишь перед Господом, стариками и императором.

– Но этот герб представляет Империю.

– Вы ошибаетесь, ваша светлость: это герб графов Габсбургов и герцогов Австрийских. Установите его на площадях Люцерна, Фрибура, Цуга, Бьена и Гларуса, которые принадлежат им, и я уверен, что тамошние жители воздадут ему должные почести; но мы, кому император Рудольф даровал исключительное право самим назначать наших судей, жить по собственным законам и подчиняться только власти Империи, обязаны с уважением относиться ко всем гербам и коронам, но с почтением – только к короне и гербу императора.

– Но император Альбрехт, вступив на трон Империи, не подтвердил этих вольностей, дарованных вам его отцом.

– Он совершил ошибку, ваша светлость, и как раз поэтому кантоны Ури, Швиц и Унтервальден заключили теперь между собой клятвенный союз и обязались вместе защищать против всех и вся свои жизни, свои семьи и свое добро, а также помогать друг другу советом и оружием.

– И ты полагаешь, что они сдержат клятву? – усмехнувшись, спросил Гесслер.

– Я уверен в этом, – спокойно ответил охотник.

– И что горожане скорее умрут, чем нарушат данное слово?

– Все до одного.

– Ну что ж, на это стоит посмотреть.

– Послушайте, ваша светлость, – продолжал охотник, – императору следовало бы поостеречься; он не слишком удачлив в подобных походах: вспомните осаду Берна, когда было захвачен его императорский стяг; вспомните Цюрих, в который он так и не отважился войти, хотя все городские ворота были открыты; и ведь в этих двух случаях речь шла не о свободе, а лишь о спорных границах. Я знаю, что он отомстил за эти две неудачи, захватив Гларус, но Гларус был слаб, и его жителей удалось застать врасплох, они даже не оборонялись, тогда как мы, конфедераты, предупреждены и вооружены.

– Но где ты смог изучить законы и историю, ведь, судя по твоему наряду, ты простой охотник?

– Я знаю наши законы, поскольку это главное, что наши отцы учат нас уважать и защищать; я знаю историю, потому что я в некотором роде писец, ибо воспитывался в монастыре Айнзидельн, и это помогло мне получить место сборщика податей в монастыре Фраумюнстер в Цюрихе. Что же касается охоты, то она для меня не ремесло, а развлечение, как для всякого свободного человека.

– А как тебя зовут?

– Вильгельм – имя, данное мне при крещении, Телль – имя, унаследованное мною от предков.

– А! – радостно вскричал Гесслер. – Не ты ли во время последнего урагана пришел на помощь Конраду фон Баумгартену и его жене?

– Я перевез в своей лодке молодого мужчину и молодую женщину, за которыми гнались преследователи, но я не спрашивал их имен.

– А не о тебе ли идет слава, как о самом метком стрелке во всей Гельвеции?

– Он с пятидесяти шагов собьет яблоко с головы собственного сына, – произнес кто-то из толпы.

– Да простит Господь эти слова тому, кто их произнес! – воскликнул Вильгельм. – Но я уверен, что они не могли выйти из уст того, кому Господь даровал самому стать отцом.

– Так, значит, у тебя есть дети? – спросил Гесслер.

– Четверо: три мальчика и одна девочка. Господь благословил мой дом.

– А кого из них ты любишь больше всего?

– Я люблю их всех одинаково.

– Но разве ты не испытываешь к одному из них более нежного чувства?

– Возможно, к самому младшему, которому всего семь лет; ведь он слабее остальных и, следовательно, больше других нуждается во мне.

– Как его зовут?

– Вальтер.

Гесслер повернулся к одному из стражников, сопровождавших его верхом.

– Отправляйся в Бюрглен, – сказал он ему, – и привези сюда малыша Вальтера.

– Что вы задумали, ваша светлость?

Гесслер жестом подтвердил свой приказ, и стражник пустил лошадь галопом.

– О! У вас, несомненно, самые добрые намерения, ваша светлость, но зачем вам понадобился мой мальчик?

– Ты сам все увидишь, – сказал Гесслер и, повернувшись к отряду, приехавшему вместе с ним, спокойно заговорил с конюшими и со стражниками.

Что же касается Вильгельма, то он продолжал стоять на том же месте; на лбу у него выступил пот, взгляд был неподвижен, а кулаки крепко стиснуты.

Спустя десять минут стражник вернулся, привезя с собой мальчика, сидевшего у передней луки его седла. Подъехав к Гесслеру, он ссадил Вальтера на землю.

– Вот малыш Вальтер, – сказал стражник.

– Прекрасно, – ответил наместник.

– Сын мой! – воскликнул Вильгельм.

Ребенок бросился в его объятия.

– Ты звал меня, отец? – спросил мальчик, хлопая от радости в маленькие ладошки.

– Как только твоя мать позволила тебя забрать? – прошептал Вильгельм.

– Ее не было дома; со мной были лишь два моих брата и сестра. О! Знаешь, они мне так завидовали! Они сказали, что ты любишь меня больше, чем их.

Вильгельм подавил вздох и прижал мальчика к груди.

Гесслер внимательно наблюдал за этой сценой, и в глазах его светилась свирепая радость. Затем, выждав, пока два сердца – отца и сына – раскрылись, преисполненные любви и нежности, он сказал, показывая на дуб, росший на противоположном конце площади:

– Привяжите ребенка к этому дереву!

– Что вы собираетесь с ним сделать? – вскричал Вильгельм, еще сильнее прижимая сына к груди.

– Я хочу тебе доказать, что среди моих стражников есть стрелки, которые хоть и не пользуются твоей славой, но все же умеют точно направить стрелу в цель, – ответил Гесслер.

Вильгельм приоткрыл рот, словно не понимая, о чем идет речь, но бледность его лица и капли пота, стекавшие по лбу, свидетельствовали о том, что он все понял.

Гесслер сделал знак, и стражники приблизились.

– Сделать моего ребенка мишенью для твоих лучников, чтобы они могли состязаться в меткости! – воскликнул Вильгельм. – О! Не делай этого, наместник! Господь этого не допустит.

– Сейчас мы это проверим, – произнес Гесслер.

И он повторил приказание.

Глаза Вильгельма сверкали, как у льва; он бросал вокруг себя взгляды, пытаясь найти путь к спасению, но его окружали стражники.

– Что они хотят со мной сделать, отец? – в ужасе спросил малыш Вальтер.

– Что они хотят с тобой сделать, дитя мое? Что они хотят с тобой сделать? О! Это тигры в людском обличье! Они хотят тебя убить!

– Но почему, отец? – заплакал ребенок. – Я ведь никому не сделал ничего плохого.

– Палачи! Палачи! Палачи!.. – вскричал Вильгельм, заскрежетав зубами.

– Ну что ж, пора кончать с этим, – распорядился Гес-слер.

Солдаты набросились на Вильгельма и вырвали из его рук сына. Вильгельм бросился под ноги коня Гесслера.

– Ваша светлость, – произнес он, молитвенно сжав руки, – ваша светлость, это я нанес вам оскорбление, значит, вы должны наказать меня; ваша светлость, так накажите меня, убейте меня, но отправьте этого ребенка обратно к матери.

– Я не хочу, чтобы они тебя убили! – закричал ребенок, пытаясь вырваться из рук лучников.

– Ваша светлость, – продолжал Вильгельм, – моя жена и мои дети покинут Гельвецию; они оставят вам все: мой дом, мои земли, мои стада; они пойдут просить милостыню из селения в селение, из дома в дом, из хижины в хижину; но, во имя Неба, помилуйте этого ребенка.

– Есть средство спасти его, Вильгельм, – сказал Гес-слер.

– Какое же?! – вскричал Телль, вставая с колен и стискивая руки. – О! Какое?! Говорите же, не медлите, и, если во власти человека совершить то, что вы хотите потребовать от меня, я это сделаю.

– Я не потребую от тебя ничего сверх того, что ты, как считают, способен выполнить.

– Я слушаю.

– Не так давно кто-то из толпы сказал, будто ты настолько искусный охотник, что с расстояния в сто пятьдесят шагов можешь сбить яблоко с головы сына.

– О! Будь проклят тот, кто это сказал: я думал, что только Господь и я расслышали его.

– Так вот, Вильгельм, если ты согласишься дать мне такое доказательство твоей меткости, я помилую тебя за то, что ты ослушался моего повеления и не поклонился шляпе, обнажив голову.

– Это невозможно, ваша светлость, невозможно; это значит искушать Господа.

– Что ж, тогда я докажу тебе, что мои лучники не такие трусы, как ты. Привяжите, ребенка, – приказал Гесслер солдатам.

– Подождите, ваша светлость, подождите; пусть это ужасно, жестоко и подло, но все же дайте мне подумать.

– Я даю тебе пять минут.

– Верните мне сына, хотя бы на это время.

– Отпустите ребенка, – распорядился Гесслер.

Мальчик подбежал к отцу.

– Они простили нас, отец? – спросил он, вытирая глаза своими маленькими ладошками, плача и смеясь одновременно.

– Простили? Знаешь ли ты, чего они хотят? О Господи! Как только подобная мысль могла прийти в голову человека! Они хотят… но нет, они не хотят этого, это немыслимо, чтобы они хотели подобного. Они хотят, бедное дитя, они хотят, чтобы я со ста пятидесяти шагов сбил стрелой яблоко с твоей головы.

– А почему ты не хочешь этого, отец? – простодушно спросил ребенок.

– Почему? А если я промахнусь, если стрела поразит тебя?..

– О! Ты прекрасно знаешь, отец, что опасности нет, – с улыбкой произнес ребенок.

– Вильгельм! – крикнул Гесслер.

– Терпение, ваша светлость, терпение, пять минут еще не прошло.

– Ты ошибаешься, время вышло. Решайся, Вильгельм.

Мальчик жестом подбодрил отца.

– Так что же? – прошептал Вильгельм. – О! Никогда! Никогда!

– Возьмите сына! – закричал Гесслер.

– Мой отец сделает это, – произнес мальчик.

Он выскользнул из объятий Вильгельма и сам подбежал к дубу.

Вильгельм был совершенно подавлен, его руки безвольно свисали вдоль тела, голова опустилась на грудь.

– Дайте ему лук и стрелы, – приказал Гесслер.

– Я не лучник, – вскричал Вильгельм, выходя из оцепенения, – я не лучник, я арбалетчик!

– Да-да, это так! – раздались голоса из толпы.

Гесслер повернулся к солдатам, задержавшим Вильгельма, словно хотел получить от них подтверждение.

– Да-да, – сказали они, – у него при себе был арбалет и вращающиеся стрелы с оперением.

– А что с ними сделали?

– Их забрали, когда его разоружили.

– Пусть их вернут ему, – распорядился Гесслер.

Арбалет и стрелы были найдены, их принесли и вручили Вильгельму.

– А теперь принесите яблоко, – сказал Гесслер.

Ему подали полную корзину яблок, Гесслер выбрал одно.

– О, только не это! – воскликнул Вильгельм. – Только не это; я его с трудом различу со ста пятидесяти шагов; вы выбрали самое маленькое: у вас нет жалости в сердце!

Гесслер отбросил яблоко и взял другое, на треть крупнее.

– Видишь, Вильгельм, я хочу тебе подыграть, – сказал он. – Что ты скажешь об этом?

Вильгельм взял яблоко, посмотрел на него и, вздохнув, отдал обратно.

– Ну что ж, вот мы и договорились; теперь отмерим расстояние, – произнес наместник.

– Минуту, минуту, – остановил его Вильгельм, – королевская дистанция измеряется шагами в два с половиной фута, и никак не более того. Такова установленная мера, не правда ли, господа лучники, ведь именно эту меру используют на стрельбищах и во время состязаний?

– Все будет сделано так, как ты пожелаешь, Вильгельм.

И лучники отмерили расстояние в сто пятьдесят шагов по два с половиной фута каждый.

Вильгельм не сводил глаз с лучника, отсчитывавшего шаги и лично трижды перепроверил дистанцию; затем, видя, что расстояние отмерено честно, он подошел к тому месту, где лежали его арбалет и стрелы.

– Одну стрелу! – крикнул Гесслер.

– По крайней мере, позвольте мне ее выбрать, – сказал Вильгельм. – Выбором стрелы не следует пренебрегать. Ведь некоторые стрелы отклоняются в полете: либо у них железные наконечники слишком тяжелые, либо дерево попалось сучковатое, либо оперение плохое, не правда ли, господа лучники?

– Да, это так, – отозвались лучники.

– Хорошо, выбирай, – согласился Гесслер, – но только одну, слышишь?

– Да-да, – прошептал Вильгельм, пряча арбалетную стрелу за пазуху, – да, одну, решено.

Вильгельм тщательно осмотрел все стрелы: он несколько раз перебирал их, осматривая одну за другой; вкладывал в арбалет, желая удостовериться, что они точно ложатся в паз, клал их на палец, приводя в равновесие и проверяя, не перетягивает ли вниз железный наконечник, что уменьшило бы высоту полета. Наконец, он нашел ту, которая обладала всеми необходимыми качествами, но, стараясь выиграть время, он еще долго делал вид, что продолжает свои поиски.

– Ну что? – нетерпеливо спросил его Гесслер.

– Я готов, ваша светлость, – промолвил Вильгельм. – Но мне нужно время, чтобы помолиться.

– Как, еще ждать?

– О! Ведь люди не сжалились надо мной, и я прошу милосердия у Господа! В этом не отказывают даже смертнику, стоящему на эшафоте.

– Молись.

Вильгельм опустился на колени и, казалось, целиком погрузился в молитву.

Тем временем ребенка привязали к дереву; ему хотели также завязать глаза, но он не дал это сделать.

– Подождите, подождите! – воскликнул Вильгельм, прерывая молитву. – Разве вы не завяжете ему глаза?

– Он сказал, что хочет вас видеть, – крикнули в ответ лучники.

– А я не хочу, чтобы он видел меня, – заявил Вильгельм, – я не желаю этого, слышите? А иначе я отказываюсь от нашего договора; ведь увидев летящую стрелу, он сделает непроизвольное движение, и я убью моего ребенка. Позволь им завязать тебе глаза, Вальтер, я умоляю тебя об этом на коленях.

– Завязывайте, – дал согласие ребенок.

– Благодарю тебя, – обратился к сыну Вильгельм, вытирая лоб и лихорадочно оглядываясь вокруг, – благодарю, ты храбрый мальчик!

– Давай же, отец, смелее! – крикнул ему Вальтер.

– Да-да, – отозвался Вильгельм, вставая на одно колено и натягивая тетиву арбалета.

Затем он повернулся к Гесслеру и сказал:

– Ваша светлость, пока не поздно, не дайте мне совершить преступление и избавьте себя от угрызений совести. Скажите, что вы лишь хотели испытать меня, что все это должно было послужить мне наказанием и что теперь вы прощаете меня, разве не так, ваша светлость? Вы ведь помилуете нас, не правда ли? – продолжил он, на коленях подползая к Гесслеру и моля о пощаде: – Во имя Неба, во имя Девы Марии, во имя всех святых – пощадите! Пощадите!..