Текст книги "Виски со льдом (СИ)"

Автор книги: Байки Седого Капитана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 41 страниц)

LVI
БЫВШАЯ КОРОЛЕВА

Замок Арененберг вовсе не кажется королевской резиденцией: это красивый дом, который вполне мог бы принадлежать в равной степени г-ну Агвадо, г-ну Шиклеру или г-ну Скрибу; таким образом, испытываемые мною ощущения относились исключительно к области душевных переживаний, которые волновали мои мысли, и ни в коей мере не были связаны с предметами внешнего мира, которые могли бы поразить мой взгляд.

Эти переживания были настолько сильными, что я, так страстно желавший увидеть г-жу де Сен-Лё, в то самое время, когда это желание должно было вот-вот осуществиться, останавливался на каждом шагу, чтобы оттянуть миг встречи, вглядывался в каждую прогалину, ничего не различая, и скорее был расположен вернуться назад, чем продолжать путь; ведь скоро мне предстояло либо увидеть, как осуществится моя мечта, либо утратить иллюзию; и меня мучила мысль, а не лучше ли удалиться немедленно, оставшись в неведении, чем уйти позже, испытав разочарование. Внезапно в тридцати шагах от меня, на повороте аллеи, показались три женщины и молодой человек; я хотел обратиться в бегство, но было уже поздно: они заметили меня и подобное отступление явно выглядело бы нелепым, а потому, всмотревшись в приближающуюся группу и по наитию узнав королеву, я направился прямо к ней.

Разумеется, идя мне навстречу, г-жа де Сен-Лё не догадывалась, что творилось в ту минуту у меня в душе; ей и в голову не могло прийти, что никогда во времена ее могущества ни один человек, входя в приемный зал дворца в Гааге и приближаясь к трону, на котором она восседала во всем величии своей власти и блеске своей красоты, не испытывал волнения, подобного тому, какое переживал теперь я; все благородные чувства, заключенные в сердце человека, – любовь, уважение, сострадание – готовы были излиться из моих уст; я едва не упал на колени и, конечно, сделал бы это, будь она там одна.

Госпожа де Сен-Лё, вероятно, заметила мою взволнованность, поскольку она непередаваемо приветливо улыбнулась мне и протянула руку.

– Вы чрезвычайно добры, – сказала она мне, – ибо, оказавшись неподалеку от бедной изгнанницы, не проехали мимо и навестили ее.

Это я оказался добр, это с ее стороны прозвучали слова признательности! Прекрасно, дружище; на этот раз ты не ошибся, молодой человек: это королева из твоего детства, она добра и великодушна; именно такое звучание голоса, именно такой взгляд ты представлял себе, о поэт, грезя о дочери Жозефины; так пусть же твое сердце бьется легко: на этот раз действительность возвысилась до мечты; смотри, слушай и будь счастлив.

Королева взяла меня под руку и повела, потому что я утратил способность видеть; мы прошагали так непонятно сколько времени, а затем вошли в гостиную. И первое, что привело меня в чувство, обратило на себя мое внимание и приковало мой взгляд, был великолепный портрет.

– О! Как это прекрасно! – воскликнул я.

– Да, – сказала г-жа де Сен-Лё, – это Бонапарт на мосту Лоди.

– Должно быть, это полотно кисти Гро, не так ли?

– Именно его.

– И конечно, оно написано с натуры: такое великолепное сходство и такая пластика не могут быть достигнуты иначе.

– Император позировал три или четыре раза.

– У него хватило столько терпения?

– Гро нашел великолепное средство для этого.

– Какое?

– Он усаживал его на колени моей матери.

Вы только представьте себе эту дочь, которая рассказывает о своей матери, то есть Жозефине, и о своем отчиме, то есть Наполеоне, и позволяет мне увидеть семейную сцену, показывая кроткого и прирученного льва – императора на коленях у императрицы, а перед ними – Гро,

побывавшего в Яффе, Эйлау и Абукире и с кистью в руке запечатлевающего на полотне эту огромную голову, способную вместить весь мир: и все это не было сном!

Я присел в уголке гостиной и, опустив голову на руки, погрузился в нескончаемые размышления. Придя в себя и подняв глаза, я увидел, что г-жа де Сен-Лё с улыбкой смотрит на меня: она слишком хорошо понимала причины моего столь неподобающего поведения, чтобы ждать от меня извинений, которые, впрочем, я никоим образом и не собирался ей приносить. Госпожа де Сен-Лё встала и, подойдя ко мне, спросила:

– Угодно вам будет последовать за мной?

– О, разумеется!

– Идемте!

– И какое чудо вы намерены показать мне?

– Мою императорскую сокровищницу.

Она подвела меня к предмету мебели, который напоминал закрытый книжный шкаф с зеркальными дверцами и на каждой полке которого, как на этажерке, были выставлены вещи, принадлежавшие прежде Жозефине или Наполеону.

Во-первых, там была украшенная буквами "Ж" и "Н" папка, где хранилась личная переписка императора и императрицы. Все эти письма были подлинными, присланными с полей сражений при Маренго, Аустерлице и Йене; их писали на лафете пушки, стоя в лужах крови, и все они несли весть о победе. Были в них и страницы любви – той глубокой, горячей, страстной любви, какую испытывали Вертер, Рене и Антони.

Каких невероятных масштабов был этот человек, одновременно вмещавший столько всего в голове и в сердце!

Во-вторых, там был талисман Карла Великого; с этим талисманом связана целая история: послушайте ее.

Когда в Ахене вскрыли гробницу, в которой покоился великий император, там был обнаружен его скелет с сохранившимися на нем римскими одеждами; на его иссохшем черепе оставалась двойная корона властителя Франции и Германии, а сбоку, рядом с котомкой паломника, лежал Жуайёз, славный меч, которым, как писал монах из Сен-Дени, император разрубал надвое закованного в латы рыцаря; ноги скелета лежали на щите из массивного золота, подаренном папой Львом, а на его шее висел талисман, позволявший императору всегда одерживать победы. Этим талисманом была частица истинного креста, присланная ему императрицей. Талисман был вставлен в изумруд, а изумруд прикреплен на цепочке к большому золотому кольцу. Граждане Ахена подарили эту реликвию

Наполеону, когда он вошел в их город, а в 1813 году Наполеон, забавляясь, повесил эту цепочку на шею королевы Гортензии, уверяя ее, что в дни сражений при Аустерлице и Ваграме он сам носил ее на груди, как за девятьсот лет до этого поступал Карл Великий.

Наконец, там был пояс, опоясывавший фигуру Наполеона в битве при Пирамидах; обручальное кольцо, собственноручно надетое им на палец вдовы Богарне, а также вышитый Марией Луизой портрет короля Римского, на который лег последний взгляд императора. Эти орлиные глаза закрылись, глядя на тот самый предмет, на который смотрел теперь я; губы умирающего коснулись этого атласа, с последним вздохом увлажнив его; и вот едва прошел месяц, как, в свою очередь, умер и сын, устремив взгляд на портрет своего отца. Время и общественная свобода, быть может, откроют нам тайну двух этих кончин, произошедших по воле Провидения, а пока падем ниц и поклонимся этим кумирам.

Я попросил показать мне шпагу, привезенную со Святой Елены Маршаном и завещанную герцогом Рейхштадтским принцу Луи; но королева еще не получила этого посмертного дара и опасалась, что она так никогда его и не получит.

В это время колокол прозвонил к обеду.

– Уже?! – воскликнул я.

– Вы увидите все это завтра, – сказала мне г-жа де Сен-Лё.

После обеда мы вернулись в гостиную. Через десять минут доложили о приходе г-жи Рекамье. Это была еще одна королева, королева красоты и ума, и потому герцогиня де Сен-Лё приняла ее как сестру.

Я слышал много разговоров о возрасте г-жи Рекамье; по правде сказать, мне довелось увидеть ее лишь в вечернее время, одетую в черное платье, с головой и шеей, прикрытыми вуалью того же цвета, однако по молодому звучанию голоса, красоте ее глаз, форме ее рук я дал бы ей лет двадцать пять.

И потому для меня было крайне удивительно слышать, как две эти женщины говорили о Директории и Консульстве как о чем-то, что они видели собственными глазами. Наконец, г-жу де Сен-Лё попросили сыграть на фортепьяно.

– Вам это доставит удовольствие? – спросила она, обернувшись ко мне и приподнявшись в ожидании ответа.

– О, да! – ответил я, молитвенно сложив ладони.

Госпожа де Сен-Лё спела несколько романсов, музыку для которых она незадолго до этого сочинила.

– Осмелюсь ли я попросить вас кое о чем? – в свою очередь спросил я.

– Так о чем же вы хотите меня попросить?

– Исполните один из ваших старых романсов.

– Какой?

– "Со мной расстался ты, чтобы пробиться к славе…"

– О Господи! Это самый старый романс из всех, какие я помню, он относится к тысяча восемьсот девятому году. Как вы могли припомнить его? Ведь вы только родились, когда он вошел в моду.

– Мне было тогда пять с половиной лет, но из всех романсов, какие пела моя сестра, а она старше меня на несколько лет, этот особенно нравился мне.

– Есть лишь одна трудность, – я уже не помню его.

Я встал и, облокотившись о спинку стула, начал подсказывать ей стихи:

Со мной расстался ты, чтобы пробиться к славе;

Печаль моей души с тобой в любой стране.

Ко храму памяти ты устремиться вправе;

Везде будь доблестным, но помни обо мне!

– Да, это так, – печально сказала мне королева.

Я продолжил:

Любви и долгу мы всегда верны с тобою;

Ты славой дорожишь, но ведь и жизнь в цене.

Тобою правит честь и призывает к бою;

Иди на подвиги, но помни обо мне!

– Бедная моя матушка! – вздохнула г-жа де Сен-Лё.

Что делать мне?! Моя мучительна тревога,

Ведь мира я страшусь с войною наравне:

Везде увидишь ты красавиц новых много,

Ты им понравишься, но помни обо мне!

Красавиц побеждать ты будешь раз за разом:

Марс и Амур к тебе благоволят вполне!

Хмелея от страстей, терять не стоит разум.

Будь счастлив, милый мой, но помни обо мне![54]54
  Перевод Ю.Денисова.


[Закрыть]

Королева поднесла руку к глазам, утирая слезы.

– Какое печальное воспоминание! – сказал я ей.

– Да, конечно! Очень печальное! Знаете, в тысяча восемьсот восьмом году начали распространяться слухи о разводе; они поразили мою мать в самое сердце, и, видя, что Наполеон собирается отправиться в Ваграм, она попросила господина де Сегюра написать романс к этому отъезду; он принес ей слова, которые вы только что напомнили мне, моя мать дала их мне, чтобы я написала к ним музыку, и накануне отъезда императора я исполнила ему этот романс. Бедная моя матушка! Я еще вижу, как она, следя за выражением лица своего мужа, встревоженно слушавшего меня, пыталась угадать то впечатление, какое производит на него этот романс, так соответствующий положению, в котором она и он оказались. Император прослушал его до конца; наконец, когда умолк последний звук фортепьяно, он подошел к моей матери.

"Вы лучшая из всех женщин, каких я знаю", – сказал он ей, а затем, со вздохом поцеловав ее в лоб, удалился в свой кабинет; моя мать разразилась слезами, ибо с этой минуты ей стало понятно, что она приговорена.

Теперь вы понимаете, какого рода воспоминания пробуждает во мне этот романс, и, напомнив его мне, вы затронули все струны моего сердца, как на клавиатуре.

– Тысячи извинений! Как я не догадался об этом? Больше я ни о чем не стану просить вас.

– О, нет! – сказала королева, вновь присаживаясь к фортепьяно. – Ведь столько других несчастий случилось потом, что это воспоминание я храню в душе как одно из самых сладостных, ибо моя мать, даже будучи разведена с императором, всегда была им любима.

Госпожа де Сен-Лё пробежала пальцами по клавиатуре, и послышалась жалобная прелюдия; затем королева запела, вкладывая в исполнение всю свою душу, с тем же выражением, с каким, должно быть, она пела перед Наполеоном.

Сомневаюсь, что кому-нибудь из людей довелось хоть раз почувствовать то, что я пережил в тот вечер.

LVII
ПРОГУЛКА В ПАРКЕ АРЕНЕНБЕРГ

Госпожа герцогиня де Сен-Лё пригласила меня к завтраку на следующий день к десяти часам утра; проведя часть ночи за составлением своих записей, я явился на несколько минут позже установленного часа и уже намеревался извиниться за то, что заставил ее ждать, а это было особенно непростительно, поскольку она уже не была королевой, но г-жа де Сен-Лё чрезвычайно любезно успокоила меня, сказав, что завтрак состоится лишь в полдень и она пригласила меня к десяти часам только для того, чтобы у нее было время поговорить со мной; она спросила, не хочу ли я прогуляться вместе с ней по парку, и в ответ я предложил ей свою руку.

Шагов сто мы прошли в полном молчании, а затем я первым прервал его:

– Вы хотели мне что-то сказать, госпожа герцогиня?

– Это правда, – ответила она, взглянув на меня, – я хотела поговорить с вами о Париже: что нового происходило там, когда вы его покидали?

– Много крови на улицах, много раненых в больницах, недостаток тюрем и переизбыток заключенных.[55]55
  Эти строки были написаны до амнистии: я не захотел вычеркивать их, поскольку вместо порицания, выраженного в них, они сделались теперь похвалой; во всем сказанном должен сохраняться признак того времени, когда оно было произнесено. (Примен. автора.)


[Закрыть]

– Вы были очевидцем пятого и шестого июня?

– Да, сударыня.

– Простите, быть может, я окажусь бестактной, но после нескольких слов, произнесенных вами вчера, я решила, что вы республиканец, это так?

Я улыбнулся:

– Вы не ошиблись, госпожа герцогиня, и тем не менее, хотя благодаря политическому направлению газет, представляющих партию, к которой я принадлежу и все устремления, но не все взгляды которой я разделяю, это слово укоренилось, я, прежде чем согласиться с тем, как вы меня расценили, прошу вас разрешить мне изложить свои убеждения; подобное исповедание веры, сделанное любой другой женщине, выглядело бы смешным, но вам, госпожа герцогиня, вам, которой пришлось выслушать столько же суровых суждений как королеве, сколько и легкомысленных слов как женщине, мне можно без колебаний признаться, в какой мере я разделяю республиканские взгляды в отношении общественного устройства и как далеко я отстою от революционного республиканского духа.

– Значит, среди вас нет полного согласия?

– Наши надежды совпадают, сударыня, но способы, какими каждый из нас желает действовать, различны: одни утверждают, что надо рубить головы и делить собственность, – это невежды и безумцы. Вас, должно быть, удивляет, что я не употребляю более резкого слова, называя их, но это бесполезно: эти люди не из пугливых, однако и пугаться их не стоит; им кажется, что они идут впереди, а на самом деле, они остались далеко позади; их время – девяносто третий год, а мы уже в тысяча восемьсот тридцать втором. Правительство делает вид, что оно очень боится их, и было бы очень недовольно, если бы они не существовали, поскольку их теории – это тот колчан, из которого оно извлекает свои стрелы; эти люди не республиканцы, они – республиканщики.

Есть и другие, забывшие, что Франция – старшая сестра наций, не помнящие, что ее собственное прошлое изобилует всякого рода памятными событиями, и пытающиеся выбрать среди конституций Швейцарии, Англии и Америки ту, какая более всего подходит нашей стране, – это мечтатели и утописты: целиком погрузившись в свои кабинетные теории, они, в своем воображении претворяя их в жизнь, не замечают, что конституция того или иного народа может быть долговременной лишь тогда, когда она обусловлена его географическим положением, порождена его национальным самосознанием и соответствует его обычаям. А поскольку в мире нет двух народов, чье географическое положение, национальное самосознание и обычаи одинаковы, из этого следует, что, чем совершеннее конституция, чем она уникальнее, тем менее применима она в другой местности, отличной от той, где ей суждено было появиться на свет; эти люди тоже не республиканцы, они – республиканисты.

Третьи же верят, что взгляды – это ярко-синий сюртук, жилет с широкими отворотами, развевающийся галстук и остроконечная шляпа; это притворщики и крикуны, подстрекающие к мятежам, но остерегающиеся принимать в них участие; они возводят баррикады и позволяют другим умирать позади них; они подвергают опасности друзей и разбегаются в разные стороны, будто им самим что-то угрожает; эти люди тоже вовсе не республиканцы, они – республиканишки.

Но есть и такие, сударыня, для которых честь Франции – понятие святое и которые не хотят, чтобы ее оскорбляли; для них данное слово – это нерушимое обязательство, и они не могут терпеть, когда у них на глазах его нарушают, даже если это обещание, данное народу королем; их обширное и благородное братство распространяется на любую страдающую страну, на любую пробуждающуюся нацию: они проливали кровь в Бельгии, Италии и Польше и вернулись, чтобы оказаться убитыми или схваченными на улице Клуатр-Сен-Мерри; эти, сударыня, – пуритане и мученики. И придет день, когда не только призовут тех, кто был изгнан, когда не только откроют двери тюрем тем, кого туда бросили, но и станут искать тела мертвых, чтобы поставить памятники над их могилами; и в упрек им можно будет поставить лишь то, что они опередили свою эпоху и родились на тридцать лет раньше, чем надо; вот это, сударыня, настоящие республиканцы.

– Нет нужды спрашивать вас, – сказала мне королева, – к ним ли относитесь вы.

– Увы, сударыня! – ответил я ей. – У меня нет уверенности, что я достоин такой чести; да, конечно, все мои симпатии – на их стороне, но, вместо того чтобы дать волю своим чувствам, я воззвал к своему разуму; мне хотелось сделать в отношении политики то, что Фауст задумал совершить в отношении науки: дойти до самых ее основ. В течение целого года я был погружен в бездны прошлого; я устремился туда, имея интуитивные воззрения, а возвратился оттуда, располагая продуманными убеждениями. Мне стало ясно, что революция тысяча восемьсот тридцатого года побудила нас сделать шаг вперед, это так, но этот шаг привел нас всего лишь от аристократической монархии к монархии буржуазной, и эта буржуазная монархия стала эпохой, которую следует пережить, перед тем как перейти к народному правлению. С тех пор, сударыня, ничего не сделав для сближения с правительством, от которого я был далек, и перестав быть его врагом, я спокойно наблюдаю, как оно проходит отведенный ему срок, конца которого, вероятно, мне не дано увидеть; я приветствую то хорошее, что оно делает, и возражаю против того плохого, что оно себе позволяет, но все это – без восторга и без ненависти; я не принимаю его и не отвергаю: я его терплю и считаю не благом, а всего лишь необходимостью.

– Но если послушать вас, то нет надежды, что оно сменится?

– Нет, сударыня.

– А если бы герцог Рейхштадтский не умер и сумел предпринять попытку это сделать?

– Он потерпел бы неудачу, во всяком случае, мне так кажется.

– Ну да, правда, я и забыла, что при ваших республиканских взглядах Наполеон должен быть для вас всего лишь тираном.

– Прошу прощения, сударыня, но я смотрю на него совсем с другой точки зрения; на мой взгляд, Наполеон один из тех избранных, которые с начала времен получали от Бога особую, обусловленную волей Провидения миссию. Этих людей, сударыня, надо судить по законам, сообразующимся не с человеческой волей, которая заставляла их действовать, а с божественной мудростью, которая их наставляла; следует оценивать их не по совершенным им поступкам, а по результату, к которому эти поступки привели. Когда их миссия оказывается выполнена, Бог призывает их к себе; все полагают, что они умерли, а на самом деле они отправляются давать отчет Господу.

– И в чем, по вашему мнению, состояла миссия императора?

– Это миссия свободы.

– Знаете, любой другой человек, кроме меня, попросил бы вас привести тому доказательство.

– И я представил бы его даже вам.

– Послушайте, вы не поверите, до какой степени мне это интересно!

– Когда Наполеон, или, скорее, Бонапарт, явился нашим отцам, Франция выбиралась из положения, в какое завела ее не республика, а революция. В одном из приступов политической горячки она настолько опередила все другие нации, что нарушила равновесие в мире; этому Буцефалу понадобился Александр Македонский, этому льву – Андрокл; тринадцатое вандемьера поставило их лицом к лицу: революция была побеждена; короли, которым следовало признать брата в человеке, стоявшем у пушки на улице Сент-Оноре, увидели врага в диктаторе, пришедшем к власти восемнадцатого брюмера; они приняли за консула республики того, кто был уже главой монархии, и, в своем безумии, вместо того, чтобы лишить его свободы посредством условий всеобщего мира, навязали ему европейскую войну. Тогда Наполеон призвал к себе всех молодых, отважных и умных людей Франции, а затем рассеял их по всему миру; став воплощением реакции для нас, он способствовал прогрессу у других; повсюду, где он прошел, были посеяны семена революций: Италия, Пруссия, Испания, Португалия, Польша, Бельгия, даже Россия поочередно призвали своих сынов к священной жатве, а он, как пахарь, утомленный рабочим днем, скрестил руки и с высоты утеса Святой Елены наблюдал за тем, как трудились другие; именно тогда он осознал свою божественную миссию и с его уст сорвалось пророчество о республиканской Европе.

– А верите ли вы, – промолвила королева, – что если бы герцог Рейхштадтский не умер, он продолжил бы дело своего отца?

– По-моему мнению, сударыня, у таких людей, как Наполеон, не бывает отцов и не бывает сыновей: они рождаются, как метеоры, в утренних сумерках, пролетают от одного горизонта до другого по небу, освещая его, и теряются в вечернем мраке.

– Не считаете ли вы, что сказанное вами не слишком утешительно для тех членов его семьи, которые еще питают какую-то надежду?

– Это так, сударыня, ведь мы предоставили ему место в нашем небе лишь при условии, что он не оставит наследников на земле.

– И тем не менее он завещал свою шпагу сыну.

– Дар стал для него роковым, сударыня, и Бог отменил завещание.

– Но вы пугаете меня, ибо сын Наполеона, в свою очередь, завещал ее моему сыну.

– Эту шпагу тяжело будет носить простому офицеру Швейцарской конфедерации.

– Да, вы правы: ведь эта шпага – скипетр.

– Остерегайтесь впасть в заблуждение, сударыня; я очень опасаюсь, что вы живете в той обманчивой и опьяняющей атмосфере, какую привозят с собой ссыльные. Время, продолжающее идти для всех остальных, словно останавливается для изгнанников. Люди и предметы по-прежнему видятся им такими, какими они их оставили, а тем временем у людей меняются лица, а у предметов – облик; поколение, видевшее, как Наполеон возвращается с острова Эльба, угасает с каждым днем, сударыня, и этот поразительный поход уже не воспоминание людей, а исторический факт.

– Значит, вы полагаете, что для семьи Наполеона уже нет надежды вернуться во Францию?

– Если бы я был королем, я призвал бы ее завтра же.

– Я не это имела в виду.

– Вернуться иным путем шансов мало.

– Какой совет вы дали бы члену этой семьи, грезящему о возрождении наполеоновской славы и наполеоновского могущества?

– Я посоветовал бы ему проснуться.

– А если бы, несмотря на первый совет, по моему мнению, наилучший, он продолжал упорствовать и попросил бы вас дать ему второй совет?

– Тогда, сударыня, я посоветовал бы ему добиться отмены изгнания, купить землю во Франции, стать депутатом, постараться своим талантом склонить на свою сторону большинство в Палате и, воспользовавшись этим, низложить Луи Филиппа и сделать так, чтобы его избрали королем вместо него.

– И вы считаете, – продолжила герцогиня де Сен-Лё, печально улыбнувшись, – что любое иное средство не будет иметь успеха?

– Я в этом убежден.

Герцогиня вздохнула.

В эту минуту колокол прозвонил к завтраку; задумчивые и молчаливые, мы направились к замку и по пути туда герцогиня не сказала мне ни одного слова, но, подойдя к двери, она остановилась и, с неописуемой тревогой взглянув на меня, сказала:

– О! Я бы очень хотела, чтобы мой сын находился здесь и услышал то, что вы сейчас мне сказали.