Текст книги "Виски со льдом (СИ)"

Автор книги: Байки Седого Капитана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

XLVII
ГОВОРЯЩИЕ НЕМЫЕ И ЧИТАЮЩИЕ СЛЕПЫЕ

Выйдя из библиотеки, мы отправились осматривать приют для глухонемых, основанный г-ном Шерром. Несколько разговоров, которые я, изъясняясь знаками, перед своим отъездом провел с одним чрезвычайно талантливым молодым человеком, глухонемым, преподающим в Королевском институте в Париже, позволили мне получить представление о тех усилиях, какие были предприняты к настоящему времени, дабы улучшить положение этих несчастных и призвать их воспользоваться теми благами, какие способно предоставить им общество, равно как и исполнять обязанности, какие оно возлагает на них. Молодой человек был настолько любезен, что накануне моего отъезда из Парижа он передал мне кое-какие заметки на эту тему, попросив тщательно изучить опыт Цюрихского института, где, по его уверению, удается обучать глухонемых говорить. Я пользуюсь сегодня этими заметками, чтобы представить моим читателям некоторые довольно любопытные и малоизвестные, на мой взгляд, подробности этого своеобразного и необыкновенного обучения.[41]41
  Этот молодой человек – г-н Ф.Бертье, который благодаря своим глубоким познаниям в этой области удостоился особой чести: Исторический институт поручил ему написать доклад об обучении глухонемых во все времена и во всех странах. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

В Спарте глухонемых относили к разряду неполноценных или уродливых существ, которых было бесполезно оставлять в живых, поскольку они не могли принести никакой пользы республике. Поэтому, едва заметив у них такой изъян, их предавали смерти. В Риме законы предусматривали ограничение ряда гражданских прав для таких людей: их объявляли неспособными распоряжаться своим имуществом, назначали им опекунов и отсекали их от общества. Христианская религия, исполненная любви и милосердия, признала в этих несчастных людей, которых скупая природа наделила лишь тремя чувствами; она открыла перед ними двери монастырей, где стали зарождаться первые ростки их обучения; однако это обучение было очень грубым и крайне несовершенным: так, один писатель XV века рассказывает как о чуде, что глухонемой зарабатывает себе на жизнь плетением рыболовных сетей.

Испанский бенедиктинец Педро де Понсе из Саагун-ского монастыря в королевстве Леон, умерший в 1584 году, первым осознал, что глухонемые, хотя они и лишены дара речи и слуха, способны воспринимать мысли и передавать их. По воле случая он приобрел четырех учеников из знатных семей: это были два брата и сестра коннетабля де Веласко, а также сын губернатора Арагона. Методика, которую использовал Педро де Понсе, к сожалению, неизвестна, поскольку он не оставил никаких сочинений на эту тему, но она имела такой успех, что ученики из низшего сословия стали прибывать к нему со всех сторон, а некоторые из них достигли столь больших успехов, что способны были вести открытые дискуссии по вопросам астрономии, физики и логики, причем делали они это так хорошо, утверждают авторы того времени, что могли бы сойти за людей толковых и образованных даже в глазах самого Аристотеля. В том же веке и примерно в ту же эпоху, а именно, с 1550 по 1576 год, итальянский философ по имени Джироламо Кардано занимался, хотя и косвенно, этой проблемой, и в его сочинениях впервые отмечена возможность обучения глухонемых чтению и письму.

В 1620 году, через тридцать шесть лет после смерти Педро де Понсе и через сорок четыре года после смерти Джироламо Кардано, в Испании появилась книга под названием "Arte para ensenar a hablar a los mudos"[42]42
  «Искусство обучать речи немых» (исп.).


[Закрыть]. Ее автор, некий француз, секретарь коннетабля Кастилии, задумавший облегчить участь его брата, онемевшего в четырехлетием возрасте, направил свои изыскания в эту новую область педагогики. В книге, оставшейся после него, Пьер Бонне преподносит себя как изобретателя этой методики; впрочем, и этого нельзя отрицать, что, как бы то ни было, именно он первым включил в свой труд ручную азбуку, принятую позднее, хотя и с некоторыми поправками, просвещенным и добрым аббатом де Лепе.

Примерно в 1660 году Дж. Уоллис, профессор математики в Оксфордском университете, попытался сделать для Англии то, что Пьер Бонне сделал для Испании, то есть предоставил глухонемым возможность выражать свои мысли жестами или письменно и понимать мысли других. В письме, адресованном доктору Беверли, он сам восторгается своими успехами на избранном им поприще.

"За короткое время, – сообщает он, – мои ученики усвоили значительно больше знаний, нежели можно было ожидать от людей в таком положении, и они вполне могли бы, если бы их развивали, усвоить все знания, обретаемые посредством чтения".[43]43
  «Философские труды Лондонского королевского общества», октябрь 1698 года. («История обучения глухонемых» Фердинана Бертье, 1830.) (Примем, автора.)


[Закрыть]

Через некоторое время швейцарский врач по имени Конрад Амман опубликовал трактат, названный сначала "Surdus loquens"[44]44
  «Говорящий немой» (лат.).


[Закрыть], а позднее – «Рассуждением о речи»; этот трактат был переведен на французский язык Бове де Прео.

В начале XVIII века этой проблемой занялись и в Германии. Кергер направил Эттмюллеру датированное 1704 годом письмо о способе обучения глухонемых. Семьдесят четыре года спустя курфюрст Саксонии основал школу в Лейпциге и назначил ее директором Хайнике.

Франция, однако, в этом отношении отставала: португалец Родригес Перейра, явившийся в Париж как изобретатель новой дактилогической методики и получивший от короля пенсион и звание секретаря-переводчика, предложил продать секрет этой методики, однако цену, которую он назначил, сочли непомерной и правительство отказалось от этого приобретения; в итоге Родригес Перейра приступал к обучению лишь после того как ученики давали ему клятву не открывать его секрета, и неукоснительно хранимая тайна умерла вместе с ним. Как раз в это время случайное обстоятельство раскрыло аббату де Лепе его святое призвание.

Придя однажды по своим церковным обязанностям в дом некой дамы, жившей на улице Фоссе-Сен-Виктор в Париже, он увидел двух ее дочерей, занимавшихся шитьем, и заметил, что они были настолько поглощены своим занятием, что на звук его шагов не подняли глаза; тогда славный аббат подошел к девочкам и попытался заговорить с ними, но тщетно: они, казалось, не слышали его. Посетитель, не допуская мысли, что это может быть розыгрыш, присел рядом с труженицами и стал терпеливо ждать. Через десять минут в дом вошла их мать, и все тотчас объяснилось: девочки были глухонемыми.

Эту встречу аббат де Лепе воспринял как наставление свыше, указывающее на путь христианского служения, которым ему надлежало следовать; он испросил разрешения заняться обучением двух девочек, начатым отцом Ваненом, и с помощью одних лишь гравюр, поскольку ему не была известна ни одна из принятых методик, приступил к труду, требующему терпения и сострадания; однако он не хотел ограничиваться лишь двумя этими ученицами и начал проводить открытые занятия, призвав на помощь все свои способности и обратившись к европейским ученым с просьбой поддержать его в предпринятом им начинании.

Во время одного из таких открытых занятий какой-то незнакомец предложил ему испанскую книгу, где обсуждалась данная проблема. Аббат де Лепе, не знавший языка, на котором была написана эта книга, хотел было отказаться от такого приобретения, но вдруг, открыв ее наугад, наткнулся на ручную азбуку Пьера Бонне, воспроизведенную способом глубокой печати. Эта книга носила название "Искусство обучать речи немых".

С этого дня аббат де Лепе обрел твердую почву под ногами и устремился к цели. Из четырнадцати тысяч ренты, которые были в его распоряжении, он оставил для своих личных нужд лишь две, а все остальное предназначил на нужды учеников. Наконец, после его десятилетних ходатайств, обращенных к королю, Людовик XVI выделил ему из своих собственных средств годовое содержание и предоставил в пользование дом по соседству с монастырем целестинцев. Через два года после кончины аббата де Лепе этот дом, согласно указам от 21 и 29 июля 1791 года, стал королевским учреждением. Произошло это за несколько лет до того, как г-н Шерр основал школу в Цюрихе, которую мы собирались посетить и которая прилегает к школе для слепых, основанной г-ном Фауком примерно в тот же период времени.

В данное время в этом учебном заведении занимались восемнадцать или двадцать глухонемых, причем некоторые из них, помимо ручной азбуки, овладели еще и лабиальным копированием. Поскольку такого рода обучение мало распространено во Франции, так как оно считается бесполезным, мы сообщим некоторые подробности о нем нашим читателям.

Лабиальное копирование – это приобретенная учениками способность читать по губам тех, кто с ними говорит, а также повторять слово в слово то, что они произнесли. К нам привели красивого пятнадцатилетнего юношу с умными глазами и печальным выражением лица; войдя в комнату, он бросил взгляд на своего учителя, а затем, переведя глаза на нас, без всякого выражения произнес по-французски:

– Здравствуйте, господа.

Мы тотчас заговорили с ним, и на все наши вопросы, обращенные к нему, он, немедленно переведя взгляд на учителя, отвечал нам одним и тем же ровным и монотонным голосом, нисколько не изменяя интонации в зависимости от того, какую мысль выражали произносимые им слова. Нам казалось, что происходит чудо, а это было просто-напросто механическое действие: мальчик читал ответ, который ему следовало дать нам вслух, по губам учителя, беззвучно произносившего его, а затем с величайшей точностью воспроизводил сказанное им.

Впрочем, несмотря на такое объяснение, происходящее все равно вызывало удивление. Посредством какого приема удавалось добиться автоматического повторения звуков, которых ухо юноши не слышало и, следовательно, не могло воспринять? Но, тем не менее, пришлось признать очевидное: наш юный немой дословно воспроизводил все фразы, с какими мы обращались к нему по-французски, по-английски и по-итальянски, однако он всегда повторял их одним и тем же монотонным и печальным голосом, напоминавшим живое и близкое эхо; причем он копировал не только те слова, с какими мы обращались к нему вслух или беззвучно, сопровождая, тем не менее, каждую свою мысль движением губ, но и те, какие мы произносили, повернувшись к нему спиной и стоя перед зеркалом, в котором он, следя за движением наших губ, отыскивал отражение сказанного нами.

Когда наш опыт с немым закончился, пригласили слепого; он вошел, храня на лице то доверчивое и счастливое выражение, какое свойственно почти всем несчастным, лишенным зрения: как и первому юноше, ему было лет четырнадцать-пятнадцать; в руке у него была толстая книга, которую он положил на стол так решительно, будто прекрасно видел все вокруг; затем, проделав это, он словно инстинктивно повернулся к учителю.

– Что мне надо сделать? – с улыбкой спросил он.

– Дорогое дитя, – сказал ему учитель, – здесь два иностранца: один – француз, другой – англичанин, они прослышали о нашей школе и пришли ознакомиться с ней. Не могли бы вы прочитать им что-нибудь?

– Охотно, – сказал мальчик.

– Какую книгу вы принесли?

– Не знаю, я наугад взял ее в библиотеке.

– Прочтите заголовок.

Слепой открыл книгу, провел пальцем по написанным строчкам на первой странице и ответил:

– Это "Исповедь святого Августина".

– На латыни?

– Да.

– Ну что ж, прочтите этим господам какой-нибудь отрывок из нее: наугад, что хотите, это не столь важно.

Мальчик пропустил сорок страниц, затем, нащупав пальцем абзац, минут пять или шесть читал, проводя пальцем по буквам, причем делал это так же быстро, как другой читал бы глазами.

Мне неизвестно, каким способом обучают читать слепых в Париже, поскольку я никогда не бывал в учреждениях такого рода, но в Цюрихе используют простой и легкий метод: буквы проколоты булавкой с одной стороны бумажного листа, так что они рельефно выделяются с другой его стороны. Проводя пальцем по этим выпуклостям, слепой читает посредством касания, заменяя таким образом один орган чувств другим.

С помощью алфавита, подготовленного для подобных опытов, мы сами написали несколько фраз на разных языках, и слепой тут же прочел их без колебаний, хотя в каждом языке сохранял немецкую постановку ударений.

По завершении этого упражнения ему принесли учебник сольфеджио, изготовленный тем же способом, и он исполнил несколько церковных песнопений и народных мелодий. Затем мы повторили с мелодией тот же опыт, который был проделан нами с фразой, однако юноша тотчас разобрал мелодию, пользуясь пальцами, и пропел ее так же точно, как это сделал бы второразрядный музыкант, читая ноты, увиденные им впервые.

За этими столь новыми для нас занятиями время прошло быстро, и часы отсчитывал лишь наш желудок; в итоге он дал нам знать, что настало время обеда, и мы распрощались с нашими немыми и слепыми.

По возвращении в гостиницу мы обнаружили, что стол уже накрыт; после обеда нам пришло в голову поинтересоваться у трактирщика, нет ли в городе какого-нибудь кафе; он ответил нам, что их здесь несколько, но, если у нас есть желание, чтобы нас обслужили прямо в гостинице, он пошлет за тем, чего мы хотим, в ближайшее из них, а заодно велит принести английские и французские газеты, которые там получают. Мы согласились. Минут через десять нам доставили "Национальную газету" и "Таймс". Каждый из нас взял в руки свою газету и, как можно глубже погрузившись в кресла, поставив локти на край стола, где дымился наш кофе, и протянув ноги к огню, мы начали поглощать нашу политическую пищу с жадностью путешественников, в течение двух или трех месяцев лишенных всяких новостей.

Внезапно, в разгар нашего чтения, послышался сдавленный крик сэра Уильямса. Я обернулся к нему и увидел, что он страшно побледнел.

– Что случилось? – спросил я у него. – Что с вами?

– Прочтите, – ответил он, протянув мне английскую газету.

Я бросил взгляд на указанное им место и прочел:

«Вчера, 3 августа, король подписал брачный контракт мисс Дженни Бардет и сэра Артура Лесли, члена Палаты лордов».

Я хотел было хоть как-то утешить сэра Уильямса, но он прервал меня и, протягивая мне руку, сказал:

– Мне надо побыть одному, при вас я бы не осмелился плакать.

Пожав руку этому славному и несчастному молодому человеку, я удалился в свою комнату.

XLVIII
ПРОСПЕР ЛЕМАН

На следующий день, в семь часов утра, гостиничный слуга вошел в мою комнату и передал мне письмо от сэра Уильямса; англичанин извинялся за то, что он покидает меня не попрощавшись, оставляя человека, проявившего такое сочувствие к его прежним невзгодам; однако, по его словам, он опасается злоупотребить моим терпением, делясь со мной своими новыми бедами, и уезжает, чтобы в одиночестве пережить все их бремя. К письму была приложена маленькая золотая печатка, которую он просил меня сохранить в память о нем. Я задал слуге несколько вопросов, но он не знал ничего, кроме того, что сэр Уильямс часть ночи писал письма, а в три часа утра велел запрячь лошадей в коляску и покинул Цюрих.

Остаток дня я употребил на осмотр кафедрального собора, который, по преданию, был заложен Карлом Великим, кабинета естественной истории и могилы Лафатера, убитого, как известно, в ту минуту, когда он хотел вырвать одного из своих друзей из рук французских солдат, которые над ним издевались. Массена, оставивший в Цюрихе безупречную память о себе, сделал все, что мог, разыскивая убийцу, но безрезультатно.

В шесть часов я сел в лодку и поплыл по озеру. Дело в том, что мне вспомнилось обещание, данное мною Просперу Леману на стрельбище в Зарнене, и, поскольку Гларус находился довольно близко, я подумал, что пришло время сдержать свое слово.

Я не знаю ничего восхитительнее плавания по озерам Швейцарии ясным весенним или осенним утром, особенно если легкий ветерок избавляет матросов от необходимости пользоваться веслами: лодка скользит тогда как по волшебству, с легкостью лебедя, расправляющего крылья. Иногда даже кажется, что убегает берег, а лодка стоит неподвижно. Что касается меня, то я лежал на дне своей лодки, устремив взгляд в вечерние облака, которые сворачивались и разворачивались, приобретая фантастические очертания, и позади которых одна за другой вспыхивали все небесные звезды; одновременно озарялась земля. В тысячах домов, разбросанных по обоим берегам озера и окруженных виноградниками, зажигались ночные фонари, и, поскольку озеро отражало одновременно огни земли и огни неба, казалось, что лодка плывет в эфире. Постепенно разные части этого грандиозного зрелища смешались у меня перед глазами, и я больше не мог удерживать их в своем сознании на тех местах, какие предназначила им природа. Я видел дворцы, встающие в небе, облака, опускающиеся на землю, звезды, падающие на дно озера, и заснул, надеясь во сне причалить в порту какого-нибудь неведомого мира.

Проснувшись от холода, я открыл глаза и не увидел ни неба, ни звезд, ни домов; вместо всего этого были лишь облака, изливавшие воду, неспокойное озеро и северный ветер, к счастью, подгонявший нас к Рапперсвилю, куда мы прибыли в чрезвычайно плачевном состоянии к десяти часам вечера.

На наше счастье гостиница "Павлин", где мы остановились, оказалась одной из лучших в Швейцарии: нас ожидали там приветливые лица, жаркий огонь и вкусный ужин, а для того, чтобы прийти в себя, большего и не требовалось. Я поинтересовался у трактирщика, сможет ли он раздобыть мне на следующий день кабриолет и лошадь для поездки в Гларус. В течение минуты он обсудил этот вопрос с каким-то человеком, по виду конюхом, который был занят в это время тем, что просушивал свои башмаки и отогревал ноги, и в результате этих переговоров выяснилось, что я получу желаемое.

Поскольку достопримечательности, которые я намеревался осмотреть в Рапперсвиле, то есть башни и мост, можно было увидеть лишь при солнечном свете, а гроза, продолжавшая бушевать, не позволяла рассчитывать даже на лунное сияние, я расстался с компанией славных фермеров, беседовавших о зерне и скотине, и пошел спать.

На следующий день погода все еще не прояснилась, однако ветер утих, а вчерашний ливень сменился мелким дождичком, который, строго говоря, не мог помешать осмотру городских достопримечательностей, и я направился к мосту, переброшенному через озеро и являющемуся главным здешним чудом.

Мост был построен в 1358 году Леопольдом Австрийским, который, купив старый Рапперсвиль и Марх, пожелал связать город с левым берегом озера. Во исполнение воли герцога был сооружен деревянный мост на ста восьмидесяти опорах и длиной в тысячу семьсот четыре шага, который я преодолел с часами в руке за двадцать две минуты хода.

Если, дойдя до конца этого моста, вы обернетесь, то Рапперсвиль предстанет перед вами в особенно живописном виде: его готические башни придают ему довольно грозный и внушительный облик, который дополняет низкая сводчатая потерна, образующая один из входов в кантон Санкт-Галлен.

Вернувшись в гостиницу, я увидел, что стол для меня накрыт, а мой экипаж стоит у дверей; я быстро проглотил обед и немедленно вскочил в кабриолет. Наш кучер пристроился сбоку на козлах, и мы понеслись во весь опор, увлекаемые бегом нашего скакуна, явно не привыкшего еще к ремеслу упряжной лошади, но, тем не менее, доставившего нас в Везен целыми и невредимыми.

На следующий день мы отправились в путь довольно рано и, оставив озеро Валензее по левую руку от себя, поехали по дороге вдоль русла Линта. Примерно через полчаса езды я безмятежно заснул, читая историю кантона Вале, написанную отцом Шинером, и неизвестно сколько времени проспал, как вдруг меня разбудили крики Франческо и беспорядочная тряска моего экипажа. Я приоткрыл глаза и увидел, что возницы не было больше на козлах, а наш кабриолет мчался, как ветер, между пропастью в полторы тысячи футов глубиной и почти отвесной горой: наша лошадь просто-напросто понесла, устав тянуть за собой повозку; так, по крайней мере, я расценил ее ржание и брыкание.

Положение было довольно безнадежным: наш кучер, покинув свой пост, бросил вожжи, и они волочились по земле, цепляясь за каждый булыжник и каждый раз при этом вынуждая коляску совершать опасные броски в сторону на дороге шириной не более двенадцати футов. Схватить вожжи рукой оказалось невозможно: каждую секунду копыта лошади сверкали своими подковами в восьми или десяти дюймах от моего лица; соскочить с кабриолета тоже не представлялось возможным, потому что с левой стороны мы в прыжке неизбежно скатились бы в пропасть, а справа нас раздавило бы между колесом и склоном горы. Франческо молился по-немецки и по-итальянски всем святым в раю и настолько растерялся, что не воспринимал ни одного моего слова. Тогда я решил выпутываться из этого положения своими силами, так как на помощь с его стороны рассчитывать не приходилось. Мне удалось опустить откидной верх кабриолета и завладеть одним из наших дорожных посохов: концом палки я приподнял поводья, удачно подцепив их; это было уже не так мало, поскольку с их помощью я надеялся удерживать лошадь посередине дороги вплоть до Нефельса, который уже был виден впереди, в полульё от нас; я боялся лишь одного, как бы наша коляска, непривычная по своей старости к таким резким движениям, не развалилась. К счастью, этого не произошло, и мы со скоростью вихря въехали в город; я ожидал, что какое-нибудь случайное препятствие остановит бешеную скачку нашего Буцефала, но он беспрепятственно ворвался в начало улицы и продолжал нестись, нисколько не считаясь с тем, что обстановка изменилась.

Однако долго так продолжаться не могло, ведь мы могли раздавить собак или детей, попадавшихся на нашем пути. Заметив дом с выступающим на улицу фасадом, я решил, что именно здесь и закончится наша поездка. И в самом деле, поравнявшись с ним, я резко потянул вожжи правой рукой, и лошадь, подчиняясь этому рывку и ничего не видя, врезалась головой в стену, словно таран. Удар был так силен, что у нее подкосились задние ноги и она отскочила назад почти с той же скоростью, с какой до этого неслась вперед; однако в этом движении она оказалась под какой-то вывеской; я воспользовался этим благоприятным обстоятельством: бросив поводья и палку и крикнув Франческо, чтобы он сделал то же самое, я ухватился обеими руками за железную раму и, выскочив из кабриолета, словно клинок из ножен, повис, как Авессалом; однако, поскольку повис я не на волосах, мне достаточно было разжать руки, чтобы тут же оказаться на земле, от которой, учитывая длину моих ног, меня отделяли всего два-три фута. Что же касается кабриолета, лошади и Франческо, то они продолжали свою триумфальную скачку под крики "Halt ab! Halt ab![45]45
  Стой! Стой! (Нем.)


[Закрыть]", в результате чего их бег лишь ускорялся.

Я тут же бросился вслед за ними, крича в свою очередь:

– Стой! Стой!

Больше всего я боялся не за коляску и не за лошадь, а за несчастного Франческо, который в том положении, в каком он оказался, никак не мог помочь себе сам. Я бежал так минут пять, как вдруг за поворотом улицы увидел коляску, лошадь и человека, валявшихся на куче вязанок хвороста, на которую, к счастью, они натолкнулись у двери пекаря. Больше всего пострадал кабриолет: одна оглобля у него была сломана, а полог для защиты от грязи разорван в клочья. Пока мы изучали эти повреждения, появился наш возница и потребовал возместить ему убытки.

Эта претензия породила серьезные разногласия, поскольку я, со своей стороны, заявил, что если кому-то здесь и следует жаловаться, так это, бесспорно, мне, ибо, вследствие неумелости и предательского поведения кучера, я чуть было не сломал себе шею.

Поскольку спор разгорался, мы обратились к судье.

Выслушав жалобы с той и другой стороны, судья приказал осмотреть лошадь, и знающие люди немедленно определили, что это двухлетний жеребец, которого никогда прежде не запрягали в карету. В результате этого осмотра был вынесен приговор, достойный царя Соломона: меня приговорили к уплате пятнадцати франков за наем, кучера – к тюремному заключению сроком на месяц, а хозяина гостиницы "Павлин" обязали починить поломанную двуколку. При этом судье Нефельса хватило получаса на то, чтобы ознакомиться с делом, выслушать мнения сторон и вынести решение. Прежде чем распрощаться с этим славным человеком, я попросил его назвать мне свое имя и адрес, пообещав рассказать о нем моим друзьям и знакомым; затем я благоговейно записал эти сведения в мой путевой дневник, и, взяв свои заплечные мешки и посохи, мы продолжили путь пешком. К счастью, до Гларуса нам оставалось пройти всего лишь два льё.

Придя в город, я подошел к первой же группе людей, которая мне встретилась, и поинтересовался у них, знают ли они охотника Лемана. Мне ответили утвердительно, но, поскольку он жил не в самом Гларусе, а в шале по дороге на Митлёди, крестьянин, направлявшийся в ту сторону, предложил проводить меня. В Гларусе я задержался лишь на то время, какое понадобилось мне, чтобы осмотреть фрески, украшающие дом напротив гостиницы: они изображали схватку крестоносца и сарацина, женщину, бросающую из окна букет, и льва, стоящего в клетке; после этого мы вышли из города, и минут через десять ходу мой проводник показал мне прелестный домик, около которого паслись две коровы, а под навесом из виноградных лоз – самого Лемана, его жену и дочь, греющихся в ласковых лучах заходящего летнего солнца. Я в самом деле тотчас узнал моего альпийского медведя и, перепрыгнув через ров, протянувшийся вдоль дороги, направился к шале.

Заметив меня издалека, Леман пошел мне навстречу.

– Отлично, – сказал он, обращаясь ко мне, – вижу, что вы человек слова, а то я уже начал сомневаться в вас.

– И совершенно напрасно, – ответил я, – пообещав мне охоту на серну, вы могли бы заставить меня добираться до самого Тироля. Но я весь день мучился мыслью, будет ли нам благоприятствовать погода.

– Разумеется, – сказал Леман. – Посмотрите на дальние горы: они совсем побелели от снега, выпавшего сегодня утром, а это знак хорошей погоды на четыре или пять дней вперед.

– И мы этим воспользуемся?

– Завтра же, если пожелаете.

– Прекрасно; а теперь мне остается лишь сделать вам одно признание.

– Какое?

– Мы с Франческо голодны как волки.

– Тем лучше: тогда наша скромная кухня понравится вам больше. Ну, давайте, давайте, – сказал он по-немецки жене и дочери, – несите поскорее окорок серны на вертеле и печеные яйца! Это не роскошный обед, – продолжал он, обернувшись ко мне, – но, по крайней мере, с голоду вы не умрете. А пока не хотите ли взглянуть на вашу комнату?

– Что значит мою комнату?

– Да-да! С тех пор как моя жена узнала, что вы должны приехать, она приготовила для вас покои: вас ожидают там наша свадебная кровать, вышитое стеганое одеяло и две единственные в доме картины – на них изображены дама и господин, которых, я полагаю, вы знаете.

Я пошел за Леманом, и он привел меня в очаровательную комнатку, к окнам которой прилегал великолепный балкон, заставленный цветочными горшками и украшенный резьбой в ренессансном стиле. Когда вы стояли на этой террасе, вам открывался вид на Глернишский хребет, протянувшийся в западной стороне, ваш взгляд следовал вдоль долины, охватывал целиком весь город Гларус, поднимался по течению Линта вплоть до его истоков и упирался в белоснежную вершину Дёди, высившуюся на горизонте, словно непреодолимая крепостная стена изо льда.

– А теперь, когда вы разместились, – сказал мне Леман, – я оставлю вас, чтобы вы могли умыться с дороги. В этом шкафу – вишневая настойка и сахар, в этих кувшинах – вода, в этих выдвижных ящиках – салфетки; если вам что-то понадобится, постучите ногой, и к вам поднимутся.

С минуту я постоял на балконе, но потом, вспомнив о двух картинах, упомянутых Леманом и изображающих, по его словам, знакомых мне господина и даму, тотчас вернулся в комнату и в картинах, висевших в рамах из черного дерева, узнал, хотя имен под ними не было, раскрашенные портреты Тальмй и мадемуазель Марс: одного в костюме Суллы, другую – в костюме из "Школы стариков". Определенно, мой медведь был культурнейшим человеком.

Мадемуазель Марс и Тальма в швейцарской хижине, в затерянной долине Линта! Два величайших театральных гения нашей эпохи, оказавшиеся вместе в комнате, которая была приготовлена для меня! По-видимому, меня хотели поразить утонченностью гостеприимства, довольно удивительной для гризонского охотника. Но, по какой бы причине эти картины тут ни появились, они, тем не менее, настроили мои мысли совсем на другой лад: величественная картина гор скрылась из виду, панорама долины исчезла, декорация сцены изменилась на глазах, и я мысленно перенесся в театр на улице Ришелье, увидев себя сидящим в партере и присутствующим на первом представлении "Школы стариков".

Успех, я помню, был огромный. Это было прекрасное произведение, к тому же великолепно сыгранное, и никогда еще Тальма и мадемуазель Марс не казались мне прекраснее. Их вызывали, затем стали вызывать автора. Брат с трудом притащил его в ложу; они бросились друг другу в объятья, и партер разразился рукоплесканиями. То было настоящее торжество!

В то время я уже немного знал Казимира и теперь был рад и счастлив за него; я никогда не испытывал зависти, тем более тогда, ведь в ту пору никто обо мне ничего не знал, и это дурное чувство никак не могло меня затронуть. И все же я был охвачен грустью, но лишь потому, что меня удручала одна мысль. Вот уже три или четыре года я испытывал мучительную потребность работать для театра, добросовестно изучал опыт наших великих мастеров и восхищался ими всей душой, но у меня было ощущение моей полной неспособности сделать что-то по правилам, которые были установлены ими и которым они следовали; так что я крайне редко пропускал новые представления, всегда надеясь найти у современных авторов исходную точку, с которой можно было бы отправиться в новый мир, магнитную стрелку, которая указала бы мне ту еще скрытую туманом звезду, какую я искал в небе, порыв ветра, который забросил бы меня в океан человеческих страстей, именуемый театральной пьесой.

Нечто подобное тому, что я искал, было в спектакле, разворачивавшемся на моих глазах. Сила, точность и искренность игры Тальма и мадемуазель Марс в отдельных сценах утвердила меня в мысли, что можно создать стиль более естественный по форме, более свободный по динамике и более правдивый в деталях; но все эти ощущения пока еще были подобны полету птиц в небе и водорослям в океане, возвещавшим Христофору Колумбу, что он близок к земле, но не указывавшим, где находится эта земля.

Полгода спустя в Париж приехали английские актеры. Тремя годами раньше в театре Порт-Сен-Мартен их освистали и забросали огрызками яблок. Тогда это называлось проявлением национального духа. На этот раз они играли в театре Одеон, и сливки парижского общества выстраивались в очередь, чтобы наградить аплодисментами Смитсон и Кембла. Признаться, в те времена Шекспир, к моему стыду, был известен мне лишь в переработке Дюси. Я видел, как Тальма играл в "Гамлете", но, каким бы трагичным ни выглядел актер в этой бледной имитации, произведение само по себе не доставило мне большого удовольствия, поэтому я чуть ли не с трудом решился пойти в театр и посмотреть ту же пьесу в исполнении Кембла, известность которого ни в коей мере не могла сравниться со славой нашего великого трагика.