Текст книги "Виски со льдом (СИ)"

Автор книги: Байки Седого Капитана

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 41 страниц)

– Поторопись же, Вильгельм, – промолвил Гесслер. – Не испытывай долее моего терпения, мы ведь договорились? Давай же, охотник, покажи свою меткость!

– Господь Всемогущий, сжалься надо мной! – прошептал Вильгельм, подняв глаза к небу.

Затем, подобрав арбалет, он вставил в него стрелу, прислонил приклад к плечу и стал медленно поднимать оружие; затем, когда оно оказалось на нужной высоте, этот человек, только что дрожавший, словно лист на ветру, неподвижно застыл, напоминая каменное изваяние лучника. Над площадью повисла мертвая тишина – все затаили дыхание, не сводя глаз с Вильгельма. Но как только он выстрелил, раздался крик радости: стрела пригвоздила яблоко к дереву, не задев мальчика. Вильгельм хотел подняться с колен, но покачнулся, выронил арбалет и упал без чувств.

Он пришел в себя в объятиях сына и, в свою очередь, принялся его обнимать и целовать; затем он повернулся к наместнику и наткнулся на его пылающий гневом взгляд.

– Я сделал все, как вы мне приказали, ваша светлость, не так ли? – сказал ему Вильгельм.

– Да, – ответил Гесслер, – ты замечательный стрелок. Итак, я прощаю тебе, как и обещал, неуважение, проявленное тобой к моим приказам.

– А я, ваша светлость, – сказал Вильгельм, – прощаю вам мои страдания отца.

– Но нам предстоит вместе уладить еще одно дело. Ты помог бежать Конраду фон Баумгартену, предателю и убийце, и должен быть наказан как его соучастник.

Вильгельм посмотрел вокруг себя, его взгляд блуждал, словно он лишился рассудка.

– Отведите этого человека в тюрьму, – продолжал Гесслер. – Его будут судить по всем правилам, дабы наказать за соучастие в убийстве и государственной измене.

– О! Тут понадобится небесное правосудие, – произнес Вильгельм и, не протестуя, дал отвести себя в темницу.

Что касается мальчика, то его, как и было обещано, вернули матери.

XXXII
ГЕССЛЕР

Тем временем слух о событиях этого дня разнесся по соседним селениям и вызвал сильное волнение. Вильгельм был любим повсеместно. Мягкость характера, добродетели семьянина, бескорыстная помощь всем обездоленным сделали его желанным гостем и в хижинах бедняков, и в домах богачей. Благодаря его необыкновенной ловкости и меткости, к этой всеобщей любви добавилось чувство наивного восхищения, и на него стали смотреть как на особенного человека, наделенного исключительными талантами. Такова природа примитивных народов: вынужденные добывать себе пропитание с помощью ловкости и защищаться с помощью силы, они ценят эти два качества превыше всего, а наделенного ими человека возводят в ранг полубога. Геркулес, Тесей, Кастор и Поллукс поднялись на небо именно по этим ступеням.

И вот среди ночи Гесслеру доложили, что может произойти народное возмущение, если не принять никаких мер и позволить разгореться этому пожару. Гесслер решил, что лучшее средство предотвратить бунт – это вывезти Вильгельма за пределы кантона[4]4
  Позвольте нам использовать это слово, хотя в Гельвеции той эпохи еще не было такого территориального деления, как в современной Швейцарии. Нам следовало бы скорее сказать «ю р и с д и к ц и я», но слово «кантон» точнее отражает границы земель, ибо достаточно взглянуть на карту, чтобы определить место действия нашего рассказа. Так что мы просим простить нас за эту хронологическую ошибку и сдвиг во времени на триста лет. (Примеч. автора.)


[Закрыть] Ури, в крепость, принадлежавшую герцогам Австрийским и стоявшую у подножия Риги, между Кюснахтом и Веггисом. А потому, полагая, что путь по воде будет безопаснее, чем по суше, он отдал приказ приготовить лодку и за час до рассвета доставить Вильгельма на берег озера. Гесслер, шесть стражников, пленник и трое лодочников составляли весь экипаж небольшого судна.

Прибыв во Флюэлен, откуда им предстояло отплыть, Гесслер увидел, что все его приказания исполнены. Вильгельм со связанными руками и ногами лежал на дне лодки; рядом с пленником, как вещественная улика, лежало то страшное оружие, которое помогло ему таким впечатляющим образом доказать накануне свою меткость и, тем самым, породило столько опасений в сердце Гесслера. Вильгельма сторожили лучники, сидевшие на нижних скамейках; два матроса, стоявшие возле невысокой мачты, были готовы распустить парус, а кормчий ждал на берегу приезда наместника.

– Ветер благоприятствует нам? – спросил его Гесслер.

– Да, ваша светлость. Ветер попутный, по крайней мере, сейчас.

– А небо?

– Обещает прекрасную погоду днем.

– Тогда отчаливаем немедленно.

– Как прикажете.

Гесслер занял место на высоком конце лодки, кормчий сел за руль, матросы развернули парус, и маленькое судно с легкостью и изяществом лебедя заскользило по глади озера.

Однако, несмотря на прозрачную голубизну озера, несмотря на ясное звездное небо, несмотря на эти добрые предзнаменования, было что-то зловещее в этом суденышке, беззвучно, словно дух воды, скользящем по зеркальной поверхности озера. Наместник пребывал в глубокой задумчивости, солдаты не осмеливались нарушить его раздумий, а гребцы, нехотя повинуясь, уныло выполняли молчаливые указания кормчего. Внезапно свет падающей звезды пересек пространство и, оторвавшись от небесного свода, исчез в озере. Два гребца переглянулись, а кормчий перекрестился.

– Что случилось, кормчий? – спросил его Гесслер.

– Ничего, пока ничего, ваша светлость, – ответил старый моряк. – Однако кое-кто утверждает, что падающая с неба звезда – это предзнаменование, которое посылает вам душа близкого человека.

– И какое же это предзнаменование: хорошее или плохое?

– Гм! – пробормотал кормчий. – Небо редко посылает нам добрые предзнаменования. Счастье и так всегда желанный гость.

– Так, значит, эта звезда – знак близкой смерти?

– Среди старых моряков бытует мнение, что когда люди видят подобный знак, отплывая от берега, то им лучше вернуться на сушу, если это еще возможно.

– Ну а если неотложные дела заставляют продолжить путь?

– Тогда надо положиться на чистоту своей совести и доверить жизнь Господу, – ответил кормчий.

После этих слов наступила глубокая тишина; лодка продолжала скользить по водной глади, словно у нее, как у морской птицы, были крылья.

Однако после того, как они увидели падающую звезду, кормчий все чаще с тревогой поглядывал на восток, поскольку именно оттуда явилась эта вестница несчастья. И скоро уже не оставалось сомнений, что погода меняется: по мере того как рассветало, звезды бледнели на небе, но не так, как обычно, когда их яркий свет постепенно угасает, а как если бы невидимая рука повесила туманный занавес между небом и землей. За четверть часа до рассвета ветер внезапно полностью стих; поверхность озера из голубой стала свинцовой, а его гладь, хотя ее не возмущал никакой ветер, вдруг покрылась рябью, будто вот-вот собираясь закипеть.

– Спускайте парус! – закричал кормчий.

Два моряка бросились к мачте, но, прежде чем они успели выполнить полученный ими приказ, со стороны Бруннена стали быстро приближаться невысокие пенные буруны, которые, казалось, стремились навстречу лодке.

– Ветер! Надвигается буря! – закричал кормчий. – Спускайте парус!

Однако то ли виной тому была неловкость матросов, получивших эту команду, то ли плохо завязанный узел помешал выполнению предписанного маневра, но порыв ветра настиг судно раньше, чем был спущен парус. Застигнутая врасплох лодка вздрогнула, будто лошадь, заслышавшая рычание льва, а затем, подобно ей, казалось, встала на дыбы; в конце концов, она развернулась на месте, словно желая вырваться из объятий столь могучего противника, но в этом движении подставила ему свой бок.

Повисший было парус надулся, словно собираясь лопнуть; лодка сильно наклонилась и уже готова была опрокинуться. В этот миг кормчий перерезал ножом веревку, крепившую парус; какое-то мгновение тот, словно стяг, реял наверху мачты, не в силах оторваться от нее, но затем удерживавшие его веревки лопнули, и, подхваченный последними порывами ветра, он, как птица, взмыл в воздух. Шквалистому ветру более не за что было зацепиться, и лодка, медленно выпрямившись, вновь обрела равновесие. В этот миг показались первые лучи солнца, и кормчий снова сел возле руля.

– Ну что ж, – промолвил Гесслер, – предзнаменование не обмануло и предсказанное им несчастье не заставило себя долго ждать.

– Да-да, обещания Господа не так обманчивы, как слова человека… и редко кто отваживается пренебречь его предупреждениями.

– Как вы думаете, все худшее для нас позади или же этот порыв ветра был всего лишь вестником более жестокой бури?

– Порой, пока солнце не появилось на горизонте, духи воздуха и воды спешат устроить подобные представления, не получив на то дозволения Всевышнего, но при первом же луче дневного света порывы ветра стихают, и он исчезает вместе с ночным мраком. Но все же чаще именно глас Божий повелевает разразиться буре. Вот тогда она должна полностью выполнить свою миссию, и горе тем, против кого она была послана!

– Надеюсь, ты помнишь, что не только моя, но и твоя жизнь подвергается опасности.

– Да, конечно, ваша светлость. Я знаю, что мы все равны перед смертью, но все в руках Господа: он наказывает тех, кого хочет наказать, и спасает тех, кого хочет спасти. Он повелел апостолу идти по волнам, и апостол пошел по воде, как по суше. И ваш пленник, как ни крепко он связан по рукам и ногам, больше верит в свое спасение, коль скоро он в милости у Господа, чем любой свободный человек, над которым тяготеет Божье проклятье… Греби, Франц, греби! Мы должны подставлять нос ветру, ибо еще не все закончено, и буря возвращается к нам.

И в самом деле, на озере поднялись волны, более высокие и пенистые, чем в первый раз; они угрожающе приближались к лодке, и, хотя ему уже почти не за что было на ней цепляться, ветер, гнавший перед собой волны, заставлял ее нестись вспять с той же скоростью, с какой летят, подпрыгивая, плоские камешки, которые дети бросают вдоль поверхности воды.

– Но раз ветер препятствует идти нам в Бруннен, – вскричал Гесслер, начиная понимать всю степень грозившей им опасности, – значит, он будет попутным, если мы пойдем обратно в Альтдорф?

– Да, конечно, я думал об этом, – продолжал кормчий, – и именно поэтому так часто смотрел в ту сторону. Но взгляните на небо, ваша светлость; вы видите тучи, что плывут между Дёдибергом и Титлисом? Они спускаются с Сен-Готарда и следуют вдоль течения Ройса. Ветер, который их гонит, дует навстречу тому, что поднял волны на озере и теперь катит их, так что через несколько минут тот и другой столкнутся.

– И что тогда?

– Тогда наступит миг, когда или Господь должен будет подумать о нас или нам надо будет подумать о Господе.

Предсказание кормчего не замедлило исполниться. Два урагана, стремительно несшихся навстречу друг другу, наконец, столкнулись. Сверкнула молния, и ужасный удар грома дал знать, что сражение началось.

Озеро незамедлительно откликнулось на это безумство стихий: его волны поочередно то накатывались, то откатывались, гонимые встречными потоками ветра; они вздувались, словно их заставлял кипеть жар какого-то подводного вулкана, и вскоре лодка явно стала казаться им не тяжелее тех хлопьев белой пены, что они несли на своих гребнях.

– Нам грозит смертельная опасность, – заявил кормчий, – так что пусть те, кто не занят управлением лодкой, предадутся молитве.

– Что ты такое говоришь, провозвестник несчастья?! – вскричал Гесслер. – И почему ты не предупредил нас раньше?..

– Я сделал это при первом же знаке, посланном мне Господом, ваша светлость, но вы не захотели прислушаться к этому предупреждению.

– Вы должны были пристать к берегу, вопреки моей воле.

– Я посчитал своим долгом повиноваться вам, так же как ваш долг – повиноваться императору, а долг императора – повиноваться Господу.

В этот миг яростная волна разбилась о борта суденышка и захлестнула его: дно лодки на фут залило водой.

– За работу, господа солдаты! – закричал кормчий. – Верните озеру воду, которую оно нам посылает, ибо лодка и так перегружена. Быстрее! Быстрее! Вторая такая волна нас потопит, но, какой бы неотвратимой ни была смерть, человек всегда должен бороться против нее.

– И ты не видишь никакого средства спасти нас? Нам не на что больше надеяться?

– Надежда есть всегда, ваша светлость, даже когда человек признает, что все его знания бессильны его спасти. Ведь милосердие Господа превосходит людские познания.

– Как ты мог взяться за столь ответственное дело, так плохо зная свое ремесло, негодяй? – пришел в ярость Гес-слер.

– Раз уж речь зашла о моем ремесле, – ответил старый моряк, – то вот уже сорок лет, как я занимаюсь им, и, возможно, во всей Гельвеции найдется лишь один человек, умеющий управлять лодкой лучше меня.

– Тогда почему он сейчас не на твоем месте? – вскричал Гесслер.

– Он здесь, ваша светлость, – заявил кормчий.

Гесслер с удивлением посмотрел на старика.

– Прикажите развязать пленника, – промолвил кормчий, – ибо, если рука человека еще способна спасти нас в этот час, то это его рука.

Гесслер жестом дал знать, что он согласен. Едва заметная торжествующая улыбка мелькнула на губах Вильгельма.

– Ты все понял? – спросил его старый моряк, перерезая ножом веревки, связывавшие пленника.

Вильгельм в ответ кивнул, затем потянулся, чтобы размять онемевшие члены, и занял освободившееся у руля место, тогда как старик, готовый ему во всем повиноваться, сел у основания мачты рядом с двумя матросами.

– У тебя есть второй парус, Руденц? – спросил кормчего Вильгельм.

– Да, но сейчас не время им пользоваться.

– Достань его и будь готов поднять.

Старик с удивлением посмотрел на Вильгельма.

– Вы же, – продолжал тот, обращаясь к морякам, – садитесь за весла, ребята, и по моему сигналу начинайте грести.

Говоря это, он надавил на руль; лодка, не ожидавшая столь резкого маневра, мгновение колебалась в нерешительности, а затем, будто лошадь, покорившаяся воле наездника, совершила, наконец, разворот.

– Гребите! – крикнул Вильгельм матросам, и те тотчас склонились над веслами, заставив лодку двигаться в нужном направлении, несмотря на противодействие волн.

– Да, конечно, – прошептал старик, – она признала своего хозяина и повинуется ему.

– Стало быть, мы спасены! – вскричал Гесслер.

– Гм! – произнес старик, пристально глядя в глаза Вильгельму. – Пока еще рано говорить об этом, но мы на верном пути, и я догадываюсь… Да, клянусь, ты прав, Вильгельм: между двумя горами на правом берегу должен дуть в направлении озера сильный ветер, и если мы попадем в его струю, то за десять минут он отгонит лодку на другой берег. Ты рассчитал все точно: не бывает так, чтобы западный ветер не принял участия в подобном представлении на озере; и слышите, вот он свистит и завывает, как озерный царь.

И в самом деле, Вильгельм направил лодку к разрыву между горами, о котором говорил старый моряк; в этом месте было устье долины, и поток западного ветра несся в теснине между горами с такой силой, что, вырвавшись в чашу озера, он оставлял после себя дорожку на воде. Вильгельм подвел лодку к этой своеобразной колее, проложенной на поверхности воды, и, повернув судно кормой к ветру, подал матросам знак сушить весла, а кормчему – поднять парус. Его команда была мгновенно исполнена, и лодка стремительно понеслась к подножию Аксенберга.

Спустя десять минут, как и предсказал старый моряк, лодка действительно оказалась возле берега. Ни Гесслер, ни стражники не успели еще прийти в себя от удивления, как Вильгельм уже приказал спустить парус и, сделав вид, что наклоняется за канатом, чтобы бросить его на берег, положил левую руку на свой арбалет, а правой надавил на руль; лодка тут же развернулась кормой к берегу, и Вильгельм прыгнул, словно серна, на утес, выступавший над водой. Между тем от резкого толчка лодка вновь устремилась в открытое пространство. Вторым прыжком Вильгельм преодолел расстояние между утесом и берегом и исчез в лесу раньше, чем Гесслер и его стражники успели издать хотя бы один возглас.

Едва опомнившись от изумления, вызванного этим происшествием, Гесслер приказал высадиться на берег, чтобы броситься в погоню за беглецом; сделать это не составляло труда: хватило двух взмахов веслами, чтобы лодка пристала к берегу. Один из гребцов спрыгнул на землю, закрепил цепь, и, несмотря на бушевавшие волны, высадка прошла благополучно; тотчас же в Альтдорф был послан стражник с приказом выслать конюших и лошадей в Бруннен, где их должен был ждать наместник.

Едва вступив в это селение, Гесслер велел повсеместно объявить, что тот, кто выдаст властям Вильгельма Телля, получит пятьдесят марок серебра, а он сам и его потомки вплоть до третьего колена будут избавлены от налогов; такое же вознаграждение было обещано и за поимку Конрада фон Баумгартена.

К полудню лошади и конюшие прибыли; Гесслер, обуреваемый жаждой мести, не стал задерживаться в Бруннене и тотчас же выехал в Арт, где ему предстояло распорядиться о суровом наказании убийц управителя замка Шванау; в три часа он покинул это селение и, следуя вдоль берега Цугского озера, въехал в Иммензее, но не стал там останавливаться и направился прямо в Кюснахт.

Заключительные события истории, о которой мы ведем рассказ, происходили холодным мрачным ноябрьским днем[5]5
  19 ноября. (Примен. автора.)


[Закрыть]. Уже близился вечер, и Гесслер, желая еще до наступления темноты прибыть в крепость, пришпоривал коня, чтобы побыстрее проехать зажатую меж двух склонов дорогу на Кюснахт. В конце ее он придержал коня и сделал знак своему конюшему подъехать ближе. Тот, до этого почтительно державшийся в отдалении, приблизился к хозяину, тогда как стража и лучники остались позади них; так они некоторое время ехали молча; наконец, Гесслер, повернувшись к конюшему лицом, пристально посмотрел на него, словно собираясь прочесть все мысли, какие могли таиться в тайниках души его слуги, а затем неожиданно спросил:

– Ты мне предан, Никлаус?

Конюший вздрогнул.

– Ну же, почему ты молчишь? – продолжал Гесслер.

– Извините, ваша светлость, но этот вопрос застал меня врасплох…

– И ты не готов на него ответить, не правда ли? Так вот, даю тебе время: обдумай хорошенько твой ответ, ибо я должен быть уверен в нем.

– Вам не придется долго ждать, ваша светлость: я к вашим услугам, если это не противоречит моему долгу перед Господом и императором.

– И ты готов исполнить мой приказ?

– Готов.

– Тогда сегодня вечером ты отправишься в Альтдорф, возьмешь там четырех стражников и этой же ночью вместе с ними явишься в Бюрглен; лишь прибыв туда, ты скажешь им, что они должны будут сделать.

– А что они должны будут сделать, ваша светлость?

– Они должны будут схватить жену Вильгельма Телля и четверых его детей. Как только пленников доставят к тебе, ты незамедлительно переправишь их в крепость Кюс-нахт, где я буду тебя ждать. А вот тогда…

– Да, я понимаю вас, ваша светлость.

– … тогда ему придется сдаться самому, потому что каждая неделя промедления будет стоить жизни одному из его детей, ну а последней умрет его жена.

Едва Гесслер произнес эти слова, как он вскрикнул, выпустил из рук поводья, обмяк и упал с лошади; конюший спешился, чтобы прийти ему на помощь, но было уже поздно: стрела пронзила Гесслеру сердце.

Это была та самая стрела, которую Вильгельм Телль спрятал под камзолом, когда Гесслер заставил его выстрелить на городской площади Альтдорфа в яблоко на голове сына.

В ночь с воскресенья на понедельник заговорщики собрались на поляне Рютли, причиной чего послужила внезапная смерть Гесслера.

Некоторые из них высказывались за то, чтобы приблизить день освобождения края, и в их числе были Конрад фон Баумгартен и Мельхталь.

Но Вальтер Фюрст и Вернер Штауффахер воспротивились этому, утверждая, что рыцарь фон Ланденберг теперь будет держаться настороже, и потому вооруженное выступление стало в тысячу раз опаснее; если же, напротив, в краю по-прежнему, несмотря на смерть Гесслера, будет сохраняться спокойствие, то Ланденберг посчитает эту смерть актом личного мщения и займется лишь поисками убийцы.

– Но тем временем, – вскричал Конрад, – что станет с Вильгельмом, что станет с его семьей? Вильгельм спас мне жизнь, и речи быть не может о том, чтобы я бросил его на произвол судьбы.

– Вильгельм и его семья в безопасности, – раздался голос из толпы.

– Тогда мне нечего более добавить, – заявил Конрад.

– Ну а теперь, – сказал Вальтер Фюрст, – разработаем план восстания.

– Если старейшины позволят мне сказать, – выступил вперед молодой человек из Верхнего Унтервальдена, звавшийся Цагели, – то я мог бы кое-что предложить.

– Что именно? – спросили старейшины.

– Позвольте мне захватить замок Роцберг.

– Сколько человек тебе для этого надо?

– Сорок.

– Учти, что замок Роцберг – одна из самых сильных крепостей в нашем краю.

– У меня есть средство туда проникнуть.

– Какое же?

– Я не могу этого открыть, – ответил Цагели.

– Ты уверен, что наберешь сорок человек, которые тебе понадобятся?

– Я в этом уверен.

– Хорошо, действуй, мы согласны.

Цагели вернулся в толпу.

– Ну а я, – сказал Штауффахер, – если мне будет доверено, возьму на себя замок Шванау.

– А я, – заявил Вальтер Фюрст, – захвачу крепость Ури.

Два эти предложения были встречены единодушным одобрением. Каждый из присутствующих пообещал за оставшиеся пять недель привлечь на сторону заговорщиков как можно больше сильных и смелых воинов из числа своих друзей, а перед тем как разойтись, собравшиеся выбрали три знамени, под которыми им предстояло идти в бой. На стяге Ури была изображена голова быка с разорванным кольцом в носу – символом ига, которое им предстояло сбросить; Швиц начертал на своем полотнище крест в память о страстях Господних, а Унтервальден – два ключа в честь святого апостола Петра, которого весьма почитали в Зарнене.

Как и предвидели старейшины, смерть Гесслера сочли за проявление личной мести. Поиски Вильгельма не принесли результата и были приостановлены. В краю вновь воцарились тишина и спокойствие, и так продлилось до того дня, на который было назначено восстание.

Вечером 31 декабря управитель замка Роцберг, как было заведено, обошел посты, расставил часовых, отдал необходимые распоряжения и приказал дать сигнал к тушению огней. Замок, казалось, и сам погрузился в сон, последовав примеру людей, собравшихся под его крышей; огни погасли один за другим, и мало-помалу воцарилась полная тишина, которую нарушали только мерные шаги часовых на башнях, а также их голоса во время переклички, повторявшейся каждые четверть часа.

Внезапно, хотя казалось, что весь замок спит, в нем осторожно приоткрылось небольшое окно, выходившее в сторону крепостного рва, и оттуда боязливо высунула голову девушка лет восемнадцати – девятнадцати, которая, несмотря на ночной мрак, стала пристально вглядываться в черноту рва. По прошествии нескольких минут, когда ей стало понятно, что в сгустившемся сумраке невозможно что-либо разглядеть, девушка шепотом позвала: «Цагели!» Она произнесла это имя так тихо, что звук ее голоса можно было принять за дуновение ветра или едва слышное журчание ручейка. Однако ее услышали, ибо в ответ раздался голос более громкий и более решительный, хотя и не лишенный осторожности, и в тишине прозвучало: «Аннели!»

Девушка застыла на мгновение, прижав к груди ладонь, как если бы она пыталась усмирить бешеное биение сердца. Но вот снова послышалось, как кто-то произносит ее имя: «Аннели!»

– Да-да, – прошептала она, наклоняясь к тому месту, откуда с ней разговаривал, казалось, дух ночи. – Да, мой любимый… Но прости меня, мне так страшно!..

– Чего ты боишься? – произнес тот, к кому она обращалась. – В замке все спят, одни лишь часовые бодрствуют на вершинах башен… Я не могу тебя разглядеть и едва тебя слышу; неужели ты думаешь, что они смогут нас услышать и увидеть?

Девушка не промолвила в ответ ни слова, но что-то бросила вниз: это был конец веревки, к которой Цагели привязал лестницу. Аннели подтянула лестницу вверх и закрепила ее на перекладине окна. Мгновение спустя юноша был в ее комнате. Аннели хотела было подтянуть к себе веревочную лестницу, но Цагели не дал ей это сделать.

– Подожди, любимая, – сказал он, – мне еще понадобится эта лестница, а главное, прошу тебя, не бойся того, что сейчас произойдет, ибо малейшее твое слово, малейший твой возглас будут означать мою смерть.

– Но что это?.. О Боже!.. – воскликнула Аннели. – Ах, мы пропали!.. Смотри!.. Смотри!.. – и она указала Цагели на человека, появившегося в окне.

– Нет-нет, Аннели, мы не пропали: это друзья.

– Но я, я… Я обесчещена! – воскликнула девушка, закрывая лицо руками.

– Напротив, Аннели, я беру этих людей в свидетели моей клятвы. Я клянусь взять тебя в жены, как только наша родина станет свободна.

Девушка бросилась в объятия любимого. Тем временем двадцать человек один за другим поднялись по лестнице в комнату, после чего Цагели подтянул к себе лестницу и закрыл окно.

Двадцать товарищей Цагели тотчас рассыпались по замку. Гарнизон, пребывавший во сне, был застигнут врасплох и не оказал никакого сопротивления; заговорщики заперли немцев в тюрьме замка и переоделись в их форму, оставив знамя императора Альбрехта развеваться над крепостью, ворота которой распахнулись на следующий день в обычное время.

В полдень стоявший на вершине башни часовой заметил несколько всадников, галопом направлявшихся к крепости. Двое заговорщиков встали около ворот, а остальные выстроились во дворе. Десять минут спустя рыцарь фон Ланденберг проехал под заградительной решеткой замка, и она опустилась за ним. Рыцарь был взят в плен, как и гарнизон крепости.

План Цагели полностью удался. Мы видели, как двадцать из тех сорока человек, что были нужны ему для успеха задуманного предприятия, проникли вместе с ним в замок и захватили его; остальные двадцать тем временем отправились в Зарнен, где произошло следующее.

В ту минуту, когда Ланденберг выехал из королевского замка Зарнен, чтобы присутствовать на обедне, эти двадцать человек подошли к нему, дабы поднести как положенные дары ягнят, коз и кур. Управитель велел им отнести эти подношения в замок, а сам поехал в церковь. Войдя в ворота, заговорщики вытащили спрятанные под одеждой железные наконечники, прикрепили их к своим посохам и овладели замком, после чего один из них поднялся на верхнюю площадку крепости и трижды протяжно протрубил в рог, каким пользуются горцы. Это был условный сигнал: в ответ на улицах города раздались призывы к восстанию. Бунтовщики бросились к церкви, чтобы схватить Ланденберга, однако его вовремя предупредили о мятеже, и он, вскочив на коня, бежал в замок Роцберг. Но именно это и предвидел Цагели.

Весь остаток дня к наместнику императора относились с величайшей предупредительностью и оказывали ему все подобающие знаки уважения. Вечером он попросил вывести его на верхнюю площадку замка подышать свежим воздухом. Цагели пошел вместе с ним. Оттуда перед Лан-денбергом предстала панорама края, еще накануне находившегося в его полном подчинении; отведя глаза от стяга, на котором австрийского орла сменили ключи Унтер-вальдена, он устремил взгляд в направлении Зарнена и застыл в глубокой задумчивости.

У другого угла парапета, глядя в другую сторону, стоял Цагели, также погруженный в раздумья. Оба они замерли в ожидании: один ждал, что вот-вот придут на помощь тирании, другой – что вот-вот будет оказана поддержка делу свободы.

Минуту спустя на вершине Аксенберга вспыхнуло пламя. Цагели радостно вскрикнул.

– Что это за огонь? – спросил его Ланденберг.

– Это сигнал.

– А что означает этот сигнал?

– Что Вальтер Фюрст и Вильгельм Телль захватили замок Урийох.

В то же мгновение, подтверждая слова Цагели, по всему замку стали раздаваться радостные крики.

– Неужели все Альпы превратились в пылающий вулкан?! – вскричал Ланденберг. – Я вижу пламя на вершине Риги.

– Да-да, – ответил Цагели, подпрыгивая от радости, – там тоже подняли знамя свободы.

– Как?! – едва слышно произнес Ланденберг. – Это тоже сигнал?

– Да, и он означает, что замок Шванау перешел в руки Вернера Штауффахера и Мельхталя. А теперь, ваша светлость, взгляните в эту сторону.

Ланденберг вскрикнул в изумлении, увидев, что и вершина Пилата увенчана огненной диадемой.

– Вот он, – продолжал Цагели, – тот сигнал, который дает знать жителям Ури и Швица, что их братья в Унтервальдене не отстают от них и что они захватили замок Роцберг и взяли в плен наместника императора.

Новые восторженные возгласы послышались по всему замку.

– И что вы собираетесь со мной сделать? – спросил Ланденберг, опустив голову на грудь.

– Мы собираемся заставить вас, ваша светлость, дать клятву, что никогда ваша нога не ступит более в земли Ури, Швица и Унтервальдена; что никогда вы не выступите с оружием в руках против конфедератов и никогда не станете подстрекать императора вести против нас войну; а когда вы принесете эту клятву, мы вас отпустим, и вы будете вольны уехать, куда пожелаете.

– А мне будет позволено дать своему повелителю отчет о моей миссии?

– Разумеется, – ответил Цагели.

– Хорошо, – сказал Ланденберг. – А теперь я хочу спуститься в свои покои; подобную клятву нужно обдумать, особенно если ее предстоит сдержать.