Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 44 страниц)

Глава 6

Последние несколько недель Догги держалась особняком, и в какой-то мере так было с самого её первого дня в Белом доме.

Она ходила на работу, выполняла свои обязанности, судя по всему, к общему удовлетворению, а спустя двенадцать часов уходила из офиса, садилась в метро на станции «Метро-Сентер», ехала до «Дюпон-Серкл» и проходила последние несколько метров на другую сторону площади с круговым движением, к своей маленькой квартире. Продуктами она закупалась раз в неделю, набивая такси пакетами до отказа, – вот, собственно, и всё.

Время, проводимое в квартире, казалось бескрайней пустыней уныния; всё здесь оставалось точно в том же виде, в каком было расставлено в день переезда. Постель на диване-футоне посреди гостиной постоянно стояла незаправленной, а полуоткрытые коробки для переезда громоздились стопками друг на друге. Единственным признаком человеческой жизни в квартире были шум транспорта с Коннектикут-авеню и шипение кофеварки, которая гудела на кухонном столе с позднего вечера до раннего утра. У неё не хватало сил даже на то, чтобы включить телевизор для фона, и так прошло уже три-четыре недели. Даже когда судебный процесс наконец-то приблизился к началу, её состояние отчаяния, разочарования и глубокого, глубокого гнева ничуть не изменилось.

Она словно оцепенела.

Ходатайство со стороны защитников отца Догги поступило парой месяцев ранее, всего через несколько дней после убийства. Разумеется, адвокаты хотели повлиять на то, какой именно суд будет рассматривать дело, и потому уведомили прокуратуру, что, учитывая характер дела и статус именитых свидетелей, они будут просить о переносе судебного разбирательства в Вашингтон, а не в Ричмонд или Норфолк, что в иных обстоятельствах было бы вполне естественным.

И тут начался настоящий ад. Все ведь понимали, что защитникам глубоко плевать, потратят ли президент и его люди на полчаса больше или меньше на дорогу до здания суда, – дело было совсем не в этом. На самом деле они хотели избежать сурового и бескомпромиссного правосудия Вирджинии в отношении дел об убийствах. Проще говоря – застраховать Бада Кёртиса от того, чтобы он закончил свои дни с иглой в вене в камере смертников одной из тюрем штата – «Сассекс» или «Гринсвилл».

Главный прокурор Мортимер Делойт, тёртый калач, за плечами которого было более семидесяти дел об убийствах, преследовал противоположные цели и требовал смертной казни. «Для такого изменника родины и заговорщика, как Кёртис, никакое наказание не может быть слишком суровым», – раз за разом заявлял он. Однако проблема Делойта заключалась в том, что если бы дело рассматривалось в суде округа Колумбия как гражданское уголовное дело, то смертная казнь исключалась, поскольку в округе Колумбия казни не проводились со времён некоего Роберта Э. Картера в апреле 1957 года[35]35
  Роберт Юджин Картер был казнён на электрическом стуле 26 апреля 1957 года; это была последняя казнь, проведённая властями округа Колумбия.


[Закрыть]. Поэтому Делойту оставалось добиться, чтобы дело в Вашингтоне рассматривалось как федеральное, – что он и сделал. В случае обвинительного приговора Кёртиса, вероятнее всего, казнили бы в федеральной камере смертников в Индиане[36]36
  Федеральная тюрьма в Индиане – речь идет о тюрьме строгого режима в городе Терре-Хот (штат Индиана). На ее территории расположен единственный в США федеральный блок для смертников, где приводятся в исполнение приговоры, вынесенные не судами отдельных штатов, а федеральной судебной системой США.


[Закрыть]. Это было очевидно всем.

Поэтому защитники Кёртиса – коих за прошедшие недели набралось немало – встретились в самом помпезном из адвокатских офисов, занимавшем весь шестой этаж с видом на тот угол здания суда, где президент Трумэн когда-то заложил первый камень. В этом кабинете ученые мужи полдня и всю ночь обсуждали, что же замышляет обвинение, и пребывали в ужасном замешательстве. Поскольку Бад Кёртис наотрез отрицал соучастие в убийстве Мими Тодд Янсен, и поскольку в то же время нельзя было с уверенностью доказать, что убийца, который, к сожалению, скончался, действительно намеревался лишить жизни именно супругу Янсена, обвинение вряд ли смогло бы привлечь Бада Кёртиса по статье об умышленном убийстве – в этом они были абсолютно единодушны. И тем не менее прокуратура всё же заявила, что намерена добиваться высшей меры наказания. Вопрос заключался в том, какую стратегию они выберут, чтобы зайти так далеко.

Если дело будет федеральным – а всё к тому и шло, – предъявит ли прокуратура Баду Кёртису обвинение по разделу 18 Свода законов США, статья 115(b), касающейся убийства из мести близкого члена семьи сотрудника правоохранительных органов? Но можно ли вообще назвать сенатора Янсена сотрудником правоохранительных органов? Да, его именем были названы многие законопроекты, и да, в бытность свою губернатором Вирджинии он какое-то время обеспечивал исполнение законов, причём зачастую самым суровым образом, когда рассматривал прошения о помиловании приговорённых к смерти; однако все сходили во мнении, что это основание для обвинения прокуратура использовать не сможет. Но что они используют вместо этого? Смогут ли они сослаться на статью 351 раздела 18 Свода законов США, карающую за убийство члена Конгресса, если жертва убийства, Мими Тодд Янсен, де-факто была лишь замужем за таковым? И так далее, и тому подобное. Они засучивали рукава, спорили, пили кофе, вели дискуссии день и ночь напролёт без какого-либо результата, а затем возвращались к прокуратуре, чтобы попытаться согласовать рамки обвинения. При их почасовой ставке торопиться им было некуда.

Окружной прокурор Мортимер Делойт был человеком импозантным, но высокомерным и чертовски непримиримым. Убийство супруги президента, разумеется, недопустимо ни в каком виде, говорил он – с чем все вынуждены были согласиться, – и по этой причине он отвергал любые переговоры о сделке. Это стало делом принципа, продолжал он, торжествующе добавляя, что по этой причине обвинение будет требовать смертной казни на федеральном уровне, несмотря на то, что в Вашингтоне, округ Колумбия, по подобным делам никого не казнили с 1942 года. Дело в том, пояснял он, что прецедент для применения смертной казни создало дело «США против Марвина Габриона»,[37]37
  Марвин Габрион был приговорён федеральным судом к смерти за убийство Рэйчел Тиммерман в национальном лесу Манисти – на федеральной территории. Хотя штат Мичиган отменил смертную казнь, федеральная юрисдикция позволила применить федеральный закон.


[Закрыть] приговорённого к смерти федеральным судом за убийство, совершённое в 1997 году в национальном лесу Манисти в штате Мичиган. Ведь хотя в штате Мичиган смертная казнь отсутствовала, Габриона потребовали приговорить к высшей мере именно по федеральным законам, поскольку жертва была убита на государственной территории.

Против этого вся коллегия защитников Бада Кёртиса выразила решительный протест. Офису прокурора должно быть прекрасно известно, что отель «Сплендор» в Вирджиния-Бич, где произошло убийство, – отнюдь не государственная собственность; однако всё было тщетно. Выхода не оставалось. Даже если в округе Колумбия сами казни больше не приводились в исполнение, Бада Кёртиса в случае вынесения обвинительного приговора просто перевели бы в федеральную тюрьму в Индиане и казнили там.

«То, что подошло для оклахомского подрывника Тимоти Маквея, подойдёт и для Бада Кёртиса»,[38]38
  Тимоти Маквей, организатор взрыва федерального здания в Оклахома-Сити, был осуждён по федеральному закону и казнён 11 июня 2001 года в федеральной тюрьме Терре-Хот, штат Индиана.


[Закрыть] – заявил прокурор Мортимер Делойт. И адвокаты снова оказались ни с чем.

С этим известием они отправились к Баду Кёртису, который содержался под стражей в камере размером четыре на пять метров в Ричмонде.

Бад Кёртис воспринял это на удивление спокойно. Он с минуту поразмыслил над тем, что его ждёт, а затем попросил защитников передать прокуратуре, что в таком случае он всё-таки желает предстать перед судом в Ричмонде. Лучше там, где живут все его друзья и близкие, чем в Вашингтоне, где власть принадлежит тем, кого он ненавидит.

Двое защитников принялись перечислять судей, которые могли бы вести процесс в Вирджинии, что не сулило ничего хорошего ни одной из сторон, и в итоге указали на судью, которой, по их мнению, скорее всего, поручили бы дело, проводись оно в Вашингтоне. Некая Марша У. Таннер, ранее продемонстрировавшая незаурядную проницательность в сложных федеральных делах, построенных исключительно на косвенных уликах. Женщина строгая и беспощадная, но справедливая, которая не станет терпеть чушь ни от одной из сторон.

Выбор был очевиден, если жизнь дорога. Всё указывало на Маршу Таннер.

После этого Бад Кёртис попросил час на размышление, а затем выступил с заявлением, что он, разумеется, по-прежнему настаивает на своей невиновности, но по ряду причин больше не станет возражать против рассмотрения дела на федеральном уровне в Вашингтоне. Но если, к несчастью, дело примет столь немыслимый, несправедливый и нелепый оборот, что его приговорят к смерти, он потребует, чтобы его поместили в тюрьму в Вирджинии и привели приговор в исполнение именно там. Они должны были пообещать ему заключить именно такую сделку с прокуратурой.

«Чёрта с два я соглашусь умирать в этой Индиане», – заявил он.

Защитники Кёртиса настоятельно отговаривали его от подобной сделки, которая более чем явно намекала на признание вины, но Кёртис был непреклонен. Если уж и свершится судебный произвол, то пускай это, чёрт побери, произойдёт на его собственном поле.

Адвокаты пытались воззвать к его разуму, но Кёртис упорствовал и в конце концов крикнул охранникам, чтобы те отвели его обратно в камеру.

Именно об этом развитии событий адвокаты Бада Кёртиса и сообщили Догги. Так Догги впервые столкнулась с этим делом лицом к лицу.

С момента ареста отца у Догги не было ни желания, ни душевных сил даже на малейший контакт с ним, а теперь звонили его адвокаты и посвящали её в детали, знать о которых она совершенно не хотела. В связи с этим они сообщили ей, что получено особое разрешение, позволяющее ей навещать отца в любой день недели; это было устроено ради того, чтобы рабочие обстоятельства не помешали ей навестить его и попросить обдумать их доводы. Таким образом, она могла бы внушить ему важность стремления адвокатов перевести дело на федеральный уровень в штат, где нет смертной казни, благо выбор таких штатов был велик. Ей следовало попытаться убедить отца, что это единственный верный шаг, пусть даже неизбежно придётся поторговаться с прокуратурой.

Суть заключалась в том, что этот контрвыпад затянет дело. Учитывая нынешнюю доказательную базу, было бы весьма полезно отдалиться по времени от самого преступления, уверяли защитники. А в крайнем случае всегда можно согласиться на Вашингтон, округ Колумбия. Никто не спрашивал, как она сама ко всему этому относится, а спроси они её – она бы и не знала, что ответить. Она оказалась зажата со всех сторон и чувствовала себя использованной. В одну минуту она проклинала отца, желая ему гореть в пламени чистилища, а в следующую – просто сидела и тупо глядела перед собой. В такие моменты она не была на стороне отца. Косвенные улики казались весомыми: он всегда был готов пойти на многое ради достижения своих целей, так почему не на это? Почему бы и нет? Что это опровергало? Лишь по ночам, перед тем как сон окончательно одолевал её и она плотно куталась в одеяло, ей являлся иной образ. Это происходило в ту смутную секунду, когда разум сдавался, уступая место чувствам. В тот миг у неё всё ещё был отец. В тот миг ничего ещё не было доказано, и никакое зло не стояло между ними. Но лишь в этот краткий миг.

После мучительных душевных терзаний в один леденящий пятничный день, за несколько дней до вступления в должность рядового сотрудника Белого дома, Догги связалась с отцом. Она собиралась передать ему то, о чём просили адвокаты, а всё остальное предоставить решать ему самому. Большего от неё требовать не могли.

Отец сильно похудел, был очень бледным и тихим, но сидел и улыбался – с гладко зачёсанными назад блестящими волосами, в отутюженной оранжево-красной тюремной робе и с привычным чертовским огоньком в глазах. Он выглядел лучше, чем за многие годы, и всё же при виде его в этой ледяной комнате под неоновым светом она едва не разрыдалась. Сколько бы гнева ни кипело у неё внутри, ей не хотелось видеть своего отца таким: беспомощным, забытым богом, с закованными в кандалы ногами и заломленными за спину руками в наручниках. «Ни один нормальный человек этого не выдержит», – сказала она себе.

Охранники велели ей сесть за стол напротив отца и отступили на пару шагов назад. Они делали вид, будто их мысли витают где-то далеко, но если не считать ужасных снайперских убийств в Нью-Йорке, это дело было самым обсуждаемым в стране. Как они могли оставаться глухи к тому, о чём шёл разговор? Никак не могли, да и не хотели бы – она это понимала. Именно поэтому их посадили в эту комнату, а не в стеклянные кабины в двадцати метрах отсюда. Здесь они слышали всё.

Она кивнула отцу и попыталась улыбнуться в ответ.

После нескольких секунд молчания он спросил, почему она наконец пришла.

Опустив глаза, она объяснила причину своего визита, на что он ответил, что причина не имеет значения, и посмотрел на неё с такой кротостью во взгляде, что это показалось почти обвинением.

Она покачала головой. Отец хитростью заставил её предложить президенту использовать отель «Сплендор Резорт» в ночь выборов, а его прихвостень-недоумок отплатил за это убийством Мими Тодд Янсен. Виновен он или нет, она ненавидела отца за то, что он её использовал. Так что нечего было смотреть на неё этим кротким взглядом, словно перед ним маленькая школьница, которую он вот-вот ласково потреплет за косички.

Она с трудом сглотнула подступивший к горлу ком и взглянула на наручные часы; в тот же миг самый низкорослый из конвоиров кивнул. Им следовало говорить короче, если они хотели успеть обсудить то, ради чего она пришла.

Тогда она изложила просьбу адвокатов: лучше всего было бы перенести слушания в Западную Вирджинию[39]39
  Западная Вирджиния отменила смертную казнь в 1965 году; действующее законодательство штата прямо запрещает казни за преступления по законам штата.


[Закрыть], где смертная казнь не применяется. Это требование затянет дело, а тем временем защита приложит все усилия против требования прокуратуры о высшей мере наказания. Они утверждали, что существует множество зацепок, позволяющих оспорить эту позицию.

Она посмотрела на отца с бьющимся сердцем и перешла к тому, что составляло для неё саму суть визита.

– Если ты виновен, то признайся прямо сейчас, слышишь, пап? – прошептала она. – В таком случае твои защитники и прокуратура смогут договориться о пожизненном заключении, как в конце концов вышло с Сирханом Сирханом, убийцей Роберта Кеннеди. Разве это не лучше, несмотря ни на что?

– Я невиновен, и это будет доказано. Зачем мне идти на сомнительные сделки? Я плачу кучу долларов в день за то, чтобы очистить своё имя, а не за то, чтобы меня упрятали за решётку за преступление, которого я не совершал.

– А если это всё-таки случится? Ты уверен, что твоя позиция столь сильна? Потому что я – нет.

Он молча смотрел на неё какое-то время, прежде чем ответить:

– Дороти, ты мой ангел. Я приму всё, как есть, лишь бы ты была со мной.

У Догги застучало в висках. Она ему не верила. Он никогда не принимал вещи просто так, как они есть. Он либо безбожно врал, либо был безнадёжно наивен, но в последнее верилось с трудом. И теперь он просил её «быть с ним»! Да что он себе вообще воображает, требуя подобного?

– Папа, послушай меня внимательно. – Она вытерла глаза, избегая его взгляда. – Ты говоришь, что невиновен, но если ты виновен – признайся. Я не обещаю навещать тебя часто, но если ты сейчас всё отрицаешь, а потом твою вину докажут, даже не рассчитывай увидеть меня снова! Я говорю это серьёзно, понимаешь? – Она не смотрела на него. – Никогда больше! Поэтому я спрашиваю тебя ещё раз: виновен ли ты в убийстве Мими Тодд Янсен? – Она закрыла глаза и подняла руку. – Нет, погоди, не отвечай сразу! Лучше я спрошу так: папа, виновен ли ты в том, что подстрекал Тоби О’Нила совершить это покушение? Платил ли ты ему или как-то иначе склонял сделать то, что он сделал в тот день? Скажи мне это сейчас, чёрт тебя дери!

Затем она подняла на него глаза.

Взгляд отца не дрогнул, когда он ответил «нет», добавив, что ни при каких обстоятельствах не поедет в Западную Вирджинию. Всё, что нужно было сказать по этому делу, он уже сказал.

Но её он обмануть не мог. Он сдерживал эмоции, она это отчётливо видела. За внешним спокойствием глаз скрывалось колоссальное внутреннее напряжение. Он просто не хотел, чтобы она знала, чтобы была втянута слишком глубоко. Он пытался пощадить её, и это больно задело её саму. Внезапно её вновь охватили сомнения. Она думала, что он виновен, но не могла знать наверняка. Не с тем чувством, которое он внушал ей в эту минуту. В этом и заключалось её несчастье.

Когда она выходила из здания суда с красными глазами и щемящей болью в горле, она столкнулась с одним из своих бывших одноклассников, который – не без её помощи в учёбе некогда получив заслуженно высокий балл – теперь работал адвокатом в городе. Он тут же замер, отвёл взгляд ещё до того, как она успела с ним встретиться глазами, и принялся копошиться в своей сумке. И лишь когда она прошла мимо, он поспешил дальше.

Всё это причиняло невыносимую боль.

Вот и всё, с чем она могла вернуться к адвокатам: «Нет, отец не заинтересован в изменении своих требований относительно места проведения процесса, и нет, признавать вину он не станет, поскольку не имеет к убийству абсолютно никакого отношения».

Два дня спустя, когда прокуратуре представили требования её отца, обвинители, по слухам, даже не пытались скрыть своего удовлетворения. Юридические трудности, безусловно, имелись, причём по разным направлениям, но условие, выдвинутое защитниками Бада Кёртиса, вполне поддавалось урегулированию.

Таким образом, процесс должен был состояться в Вашингтоне как федеральный, а возможный смертный приговор – приведён в исполнение в Вирджинии.

«БАД КЁРТИС ЖЕЛАЕТ ПРИВЕДЕНИЯ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА В ИСПОЛНЕНИЕ В УЭЙВЕРЛИ, ВИРДЖИНИЯ», – гласил заголовок на первой полосе USA Today. Пресса жадно смаковала эту новость, а убийства в Нью-Йорке отошли на вторую полосу. Намечался исторический процесс. Дело, построенное на косвенных уликах; дело об убийстве жены президента и её нерождённого ребёнка; дело, которое могло закончиться смертной казнью, несмотря на то, что рассматривалось как федеральное на территории, где высшая мера была отменена.

Для СМИ это было лучше лучших голливудских фильмов. Обвиняемый сам хотел решить, где его лишат жизни, и надо же – ему пошли навстречу. Поток писем от читателей в редакции газет резко вырос, а общественное мнение раскололось. Большинство возмущалось тем, что соучастник преступления подобного рода вообще смеет диктовать свои условия, однако немало было и тех, кто хвалил Бада Кёртиса за стойкость и мужество. Некоторые даже использовали такие слова, как «настоящий мужик», и выражения вроде «держится по-мужски». Одновременно с этим у зданий судов во многих штатах собрались привычные ярые противники смертной казни с плакатами в руках, а ещё больше людей вышли к аптекам сети «Янсен», коих по всей стране насчитывалось более тысячи ста. У каждого было своё мнение на этот счёт.

Догги с тревогой следила за развитием событий и никому не рассказывала, что разговаривала с отцом. Она просто готовилась к новой работе и никого не обременяла своим присутствием.

Судебное заседание было назначено на понедельник, 9 февраля, под названием «США против Кёртиса», дело № 1:2008-cr-1312, и, как и ожидалось, под председательством судьи Марши У. Таннер. В судебном реестре оно выглядело как любое другое дело и по времени стояло как раз между нашумевшим делом о детской порнографии и делом о контрабанде марихуаны крупной преступной группировкой.[40]40
  Формат номера в датском оригинале («1:2008 er 1312») не соответствует стандартной записи федеральных дел: в округе Колумбия уголовный номер за 2008 год выглядел бы как 1:08-cr-01312. Судья Марша У. Таннер и соседние дела, по-видимому, вымышлены; в английском издании упоминание соседних дел вообще опущено.


[Закрыть]

Но это было далеко не обычное дело.

Судья Марша У. Таннер, симпатичная белая женщина лет пятидесяти с небольшим, проинструктировала участников процесса о сложности дела и подчеркнула, что бремя доказывания, лежащее на прокуратуре, требует неопровержимых и однозначных улик.

Затем три дня ушло на формирование коллегии присяжных. Нужно было отобрать двенадцать человек, не имевших предвзятого отношения к покупкам в аптеках «Янсен» и никогда не останавливавшихся в отелях сети «Сплендор». В итоге были отобраны четыре чернокожих и восемь белых присяжных, в равных долях мужчин и женщин, и процесс начался.

Выступления сторон по пунктам обвинения были краткими.

Прокурор представил распечатки электронных писем с изъятых компьютеров Бада Кёртиса, которые тот отправлял Догги во время избирательной кампании и в которых в резких выражениях порочил тогдашнего конгрессмена Янсена. Множество аналогичных писем друзьям и знакомым с ещё более полными ненависти нападками подтверждали эту позицию. Догги чувствовала себя ужасно. Было невероятно мерзко видеть, как их давние личные разногласия выставляются на всеобщее обозрение.

Затем прокурор рассказал о прошлом Бада Кёртиса на правом фланге Республиканской партии, его активном участии в работе оружейного лобби, а также в президентской кампании Барри Голдуотера в середине шестидесятых годов.

Сидя в шестом ряду, Догги с трудом узнавала своего отца в том однозначном образе ультраконсервативного, агрессивного правого радикала, который рисовало обвинение, но что она могла сделать?

Следом прозвучало заявление о том, что обвинение готово представить свидетелей, способных подтвердить под присягой, что Бад Кёртис настраивал умственно отсталого Тоби О’Нила против Янсена и его супруги, а также доказательства перевода денег с одного из многочисленных счетов Кёртиса на имя того же О’Нила непосредственно перед убийством. Было представлено орудие убийства – пистолет, на всех шести гильзах в барабане которого имелись отпечатки пальцев Кёртиса. Суду были предоставлены аудиозаписи Секретной службы, сделанные во время встреч агентов охраны и личных телохранителей Янсена с Бадом Кёртисом накануне дня выборов, на которых Кёртис детально инструктировал, кто именно должен пройти в коридорную зону и участвовать в открытии картины. Из этих записей со всей очевидностью следовало, что Кёртис настоятельно просил поручить торжественное открытие картины именно Тоби О’Нилу.

Всё это и многое другое указывало на то, что за убийством стоял именно Кёртис, заключил Мортимер Делойт, и на этом основании обвинение требовало приговорить подсудимого к высшей мере наказания.

У защитников, разумеется, были свои контраргументы и объяснения на каждый пункт. Кёртис гневно и упорно отрицал, что просил Секретную службу поручить открытие картины Тоби О’Нилу. Напротив, он утверждал, что это была их собственная инициатива, и требовал проведения независимой экспертизы аудиозаписи. Кроме того, любой желающий мог взять пистолет Кёртиса, который обычно лежал в ящике его письменного стола, а мало-мальски сообразительный человек мог одним телефонным звонком организовать перевод денег Тоби О’Нилу. И если бы Кёртис действительно делал это сам, с какой стати ему действовать так топорно? Кёртис вообще не мог вспомнить, принадлежал ли ему тот счёт, с которого перевели деньги. То обстоятельство, что Бад Кёртис в глубокой молодости принимал незначительное и пассивное участие в различных избирательных кампаниях, также не могло быть поставлено ему в вину, заявляли адвокаты. Даже у главного прокурора Мортимера Делойта есть свои скелеты в шкафу, парировали они. Разве он сам когда-то не поддерживал кандидатуру некоего шерифа Брауна в своём родном городке, хотя вскоре этого Брауна посадили в тюрьму за жестокие пытки заключённых во время его предыдущего срока полномочий? И разве можно нести ответственность за чужие злодеяния?

Судья призвала к порядку и стукнула молотком по столу, когда присутствующие в зале суда принялись громко комментировать это заявление.

Первый раунд допроса свидетелей касался самого убийства. Кто где находился и кто что видел.

Сначала допросили всех, кто присутствовал при убийстве в переходе отеля «Сплендор» в Вирджиния-Бич – всего двадцать пять свидетелей. Сотрудников службы безопасности, членов Конгресса и их жён, губернатора Виргинии, министра юстиции Ловелла, сотрудников аппарата президента Томаса Сандерленда и Уэсли Бэрфута, Джона Бугатти с оператором, а после того как заседание объявили закрытым – и самого президента.

И никто из них не сообщил ничего нового. Они лишь описывали, как перемещались люди в помещении, кто где стоял в момент открытия картины и в последующие секунды, и как именно напал убийца. Все сходили на том, что незадолго до выстрела Мими Тодд Янсен что-то шепнула Баду Кёртису, и тот отошёл в сторону, чтобы выполнить её просьбу. Таким образом, в момент выстрела его в помещении не было.

Затем о том же спросили Догги, и она всё подтвердила. Ей казалось, будто она сама стоит на эшафоте. Будто все смотрят на неё как на сообщницу главного заговорщика, и чувство вины тяжёлым грузом вдавливало её в сиденье. Каждое слово обвинителя или защитника ранило её, как укол иглы.

За всё это время она ни разу не нашла в себе сил взглянуть на отца. Лишь когда она села позади скамьи подсудимых, она осмелилась бросить взгляд на его поникшую фигуру. Он похудел ещё сильнее с их последней встречи, и пиджак от «Армани», в котором он предпочёл явиться в суд, теперь казался размера на три больше, чем нужно.

Это было поистине удручающее зрелище.

Перед зданием суда толпились журналисты, фотографы и телеоператоры. Все наперебой кричали, обращаясь к Догги, – происходящее выглядело абсолютно нелепо. «Это вы придумали устроить вечер выборов в отеле вашего отца?» – выкрикивали они. «Останетесь ли вы работать в Белом доме, если вашего отца осудят?» «Что сказал вам президент, когда погиб его ребёнок?»

Ей толкали, пихали, хватали за одежду, и никто из судебных приставов не вмешивался. Когда она спустилась к последней ступени и на неё хлынула новая волна репортёров, она почувствовала, как кто-то крепко взял её за руку. Опасаясь, что её повалят на землю, она уже приготовилась отбиваться и сердито повернулась к тому, кто её схватил.

– Отпустите меня! Я буду... – крикнула она и осеклась, встретившись взглядом с заспанными карими глазами шерифа Т. Перкинса.

Ей сразу стало так спокойно и легко, точно её обняла родная мать. За считаные секунды он провёл её сквозь строй вспышек и объективов и усадил в свой поцарапанный «Крайслер», ждавший у обочины. Т. Перкинс был тёртым калачом в подобных делах.

– Я так и думал, что встретить тебя здесь – хорошая мысль, Догги, – сказал он, выжимая педаль газа до упора.

Лишь когда они доехали до площади Скотт-Серкл, он сбросил скорость.

– Я остановился в отеле за зоопарком. Взял несколько выходных. Если хочешь, чтобы я побыл рядом, пока ты не закончишь давать показания, я с радостью помогу.

Вечера в квартире Догги действительно стали бы невыносимыми, если бы не забота шерифа Т. Перкинса и его спокойный голос. Он садился напротив неё, успокаивал разговорами, позволяя ей высказать ему и самой себе, насколько глубоко она потрясена. Он обнимал её, беседовал с ней, метал свой любимый дротик для дартса, который всегда носил в нагрудном кармане, в истыканную чёрную точку на одной из коробок для переезда и неторопливо рассуждал о житейских мелочах и о том, как сложилась его собственная жизнь.

Т. Перкинс был старым лисом. Он досконально знал закон, преступный мир и большинство тех, кто находился по обе стороны решётки. Более того, оказалось, что шериф Т. Перкинс отлично знает окружного прокурора Делойта. Они были ровесниками, оба выросли в округе Флойд, штат Вирджиния, у обоих предки погибли при взрыве на шахте «Дора» в 1905 году, и оба одно время играли в оркестре аккордеонистов в Роаноке. Но затем их пути разошлись. В то время как Мортимер Делойт изучал право в Гарварде, Т. Перкинс совмещал учёбу в Роанок-колледже с подработкой социальным работником, ухаживающим за вяжущими носки стариками в доме престарелых Крисченсберга. Потом в жизнь Т. Перкинса вмешалась вьетнамская война, и он, в отличие от Делойта, так и не получил юридического образования.

Проведя четырнадцать месяцев в адском пекле джунглей, Т. Перкинс вернулся в родные края с твёрдым намерением никогда больше не подчиняться приказам, шедшим вразрез с его убеждениями. Два года в канцелярии суда в Питерсберге, два года помощником шерифа в округе Монтгомери, и вот уже тридцать лет он служил сначала помощником, а затем шерифом в Хайленде – самом маленьком округе штата, поближе к природе, ландшафтам и бесконечным делам по примирению фермеров, которые никак не могли поделить старые межевые столбы.

То, чему решили посвятить свою жизнь они с Мортимером Делойтом, разительно отличалось, но Т. Перкинс был вполне доволен своей судьбой, о чём и рассказывал Догги. Не оставалось сомнений: он считал, что сделал гораздо более правильный выбор, нежели Делойт. Не то чтобы он хоть раз отозвался плохо о самом Делойте или о том, как тот исполняет свои обязанности, – скорее, ему просто нечего было сказать хорошего. Таков уж был Т. Перкинс. Если ему нечего было сказать хорошего, он предпочитал молчать.

Каждое утро он забирал её у дома, сидел рядом с ней на судебных заседаниях, а к часу дня отвозил в Западное крыло Белого дома. В семь вечера он снова заезжал за ней и привозил домой – в дом № 1506 по 19-й улице, прямо над кофейней «Старбакс». Покупками продуктов тоже занимался он, так что изо дня в день они ели одно и то же: тибон-стейк по рецепту Т. Перкинса с горами бледного картофеля фри.

Первые несколько дней они вообще не касались темы судебного процесса.

Всего через две недели после начала процесса вся пресса сошлась во мнении, что приговор – на редкость быстро для подобного дела – будет вынесен незамедлительно, и вывод повсюду был один: Бад Кёртис виновен. Да и как можно было думать иначе, когда косвенные улики громоздились одна на другую? С тех самых пор, как Бад Кёртис взял под своё крыло убийцу О’Нила, каждое действие этого скудоумного парня преследовало лишь одну цель – угодить желаниям Бада Кёртиса, утверждало обвинение. Всплывали жуткие истории о том, как её отец спорил с приятелями по покеру, сможет ли он заставить О’Нила слизывать слюну с пола, и о том, как О’Нил раз за разом затевал драки с другими сотрудниками, стоило тем в его присутствии выразить недовольство шефом. Обвинение подытожило: Бад Кёртис обладал безраздельной властью над О’Нилом, а значит, мог заставить его сделать всё что угодно. Если этого простодушного Тоби О’Нила можно было принудить слизывать слюну с пола, то почему не подтолкнуть его к убийству?

Во время перекрёстного допроса её отец, несмотря на сильный гнев, не выглядел искренним, а многое из того, что он говорил, было откровенной ложью – и Догги это знала. Как он мог, например, утверждать, будто поддерживал кандидатуру Янсена и не преследовал никакой иной цели, предлагая разместить его штаб в отеле, кроме как помочь предвыборной кампании? И как он мог отрицать своё активное участие в грязных кампаниях Джорджа Уоллеса[41]41
  Джордж Уоллес (1919–1998) – американский политик, губернатор Алабамы и четырехкратный кандидат в президенты США. Получил скандальную известность благодаря своим популистским, ультраконсервативным и открыто расистским (сегрегационистским) взглядам. Участие в его кампаниях в американском обществе традиционно ассоциируется с крайне правым радикализмом и нетерпимостью.


[Закрыть], когда его имя значилось практически во всех списках? Зачем он пытался выставить себя в ином свете, если всем было очевидно, что он лжёт?