Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 44 страниц)

Глава 26

Пока они ехали по обшарпанным кварталам Нью-Джерси, Догги пыталась дозвониться на мобильный Т. Перкинса. Было около половины четвертого дня в субботу, и она уже начинала впадать в отчаяние. Чем таким занят Т., что до него никак не получается дозвониться?

Тем временем Олли Бойс Хенсон сидел рядом с ней, раскачиваясь из стороны в сторону и не отрывая взгляда от прохожих женщин, словно это были первые нормальные девицы, которых он видел в своей жизни, а Вашингтон, округ Колумбия, был начисто от них очищен.

Она попросила высадить её в паре сотен метров от улицы, где жила Розали, свято веря в то, что чем меньше он знает о её конечном пункте назначения, тем для неё же лучше. Затем она вручила ему обещанные две с половиной тысячи долларов и велела избавиться от этой развалюхи.

В знак согласия он ткнул указательным пальцем вверх, поправив свои дреды. Широченная ухмылка на его лице наглядно демонстрировала, насколько он доволен жизнью, и на то у него имелись все основания. За две с половиной тысячи долларов он мог получить всё, чего его душа желала: пару косяков у кузена, светящиеся кроссовки «Джордан» и, уж конечно, парочку фигуристых и безотказных девиц, которые гарантированно затмили бы тех, на кого он только что пускал слюни в Нью-Джерси. Да, он уезжал по-настоящему счастливым человеком; он вдавил педаль газа в пол и скрылся в направлении северной части Бронкса.

Какое-то мгновение она стояла на тротуаре, внезапно ощутив непривычный укол зависти. Ей подумалось, что если бы жизнь можно было начать сначала, она бы постаралась прожить ее так же просто, как Олли Бойс Хенсон.

Догги полагала, что знает, к чему готовиться, но убожество и нищета на улице Розали её потрясли. Конечно, на её родине бывали места и похуже – трейлерные парки с грязными ребятишками, замусоренными дворами и жестянками вместо домов, вопившими о неверном жизненном выборе и надвигающейся беде, но это унылое, серое, как склеп, величие мегаполиса ощущалось совсем по-другому, куда более осязаемо.

От главного проспекта до подъезда Розали было всего метров сто, но с каждым шагом внутри неё рос страх. Не страх перед нападением или тем парализующим чувством, которое порождает беспомощность, а страх перед неизвестностью и опасностью, сочившейся из каждой щели этих бетонных джунглей.

Прохожие провожали её недобрыми взглядами. Им было плевать на её яркую одежду, на то, кто она такая, находится ли в розыске или звезда телеэкрана, но им было далеко не всё равно, что она белая и при этом не опускает голову. Они ловили её настороженный взгляд и пытались разгадать, зачем она сюда явилась. И были готовы к чему угодно.

На входной двери она отыскала жестяную табличку с именем Розали Ли, поверх которого слоями были налеплены бумажки с именами жильцов сменявшихся поколений. В подъезде пахло кислятиной, а сам дом буквально содрогался от бурной жизнедеятельности его обитателей. Это было похоже на погружение в логово дракона – завораживающее, зловонное и пугающее.

Розали встретила её с лицом, на котором не осталось и следа от прежней живости. Широкий рот, полные, некогда ярко-алые губы, ямочки, что так мило озаряли её щеки, – всё словно увяло. Догги молча принимала её объятия, сумбурные слова и слезы, давая подруге выплакаться. Розали было очень плохо.

Когда Розали, то и дело прерываясь и с трудом сдерживая дрожь в губах, закончила свой рассказ, Догги протянула ей пять тысяч долларов и спросила, нужно ли проводить её до полицейского участка. Но Розали попросила подругу присесть и подождать. Велела чувствовать себя как дома. Всё, что принадлежало Розали, теперь принадлежало и Догги. Ей явно полегчало. Теперь её мальчиков выпустят под залог, а Фрэнка можно будет похоронить в нормальном гробу.

– Розали, пока ты не ушла... у тебя есть дома какая-нибудь краска для волос? – спросила она. – Хоть какая-нибудь?

Розали посмотрела на нее усталым взглядом.

– Неужели всё так заметно? – Она осторожно коснулась своих курчавых волос.

Догги тихо улыбнулась.

– А ножницы найдутся?

Пока шаги Розали затихали на лестничной клетке, Догги зашла на кухню, являвшую собой памятник безумному расточительству электроэнергии. Три или четыре гирлянды, оставшиеся с какого-то старого Рождества, бросали разноцветные блики на пыхтящие кастрюли с соусом на плите, исходящую паром кофеварку, оставленный включенным утюг на гладильной доске, приоткрытый холодильник, негромко бубнящий джаз радиоприемник и телевизор размером с обувную коробку, на экране которого беззвучно прыгало изображение. Множество мелких улик того, что Розали находилась в глубочайшем смятении.

Она оценила содержимое холодильника, после чего прошла в ванную и посмотрела на свою некогда безупречную блондинистую прическу, которая еще месяц назад стоила целое состояние, но теперь окончательно утратила былой лоск. Догги вздохнула и взяла ножницы. Ей впервые в жизни предстояло стричь себя самой, и впервые в жизни её волосы станут короткими.

Через полчаса она разглядывала результат со смесью ужаса и уныния. В шмотках матери Олли Бойса Хенсона, со смоляно-черными короткими волосами, как будто попавшими под косилку для силоса, и лицом, полностью лишенным макияжа, она выглядела так, что наивные девичьи грезы о том, что Уэсли Бэрфут – самый завидный красавчик Белого дома – когда-нибудь приютит ее под своим крылом, мгновенно улетучились. Теперь она могла сойти за подружку спившегося панка или любителя тяжелого рока из Миннесоты, не более того. Впрочем, именно этого она и добивалась.

Слегка взбудораженная, изнывающая от тоски и одинокая как никогда, она вернулась на кухню, выключила половину электроприборов и прибавила звук у телевизора.

«Экстренная пресс-конференция из Белого дома в 16:00», – гласила надпись в углу экрана, и Догги с набитым ртом застыла перед экраном, на котором появился Уэсли с новостью о том, что британский премьер-министр собирается нанести первый за последние четыре года визит в Белый дом. Уэсли вдохновенно вещал на весь мир, будто у премьера и президента Янсена впереди серия теплых, дружеских встреч, которые помогут мировому сообществу лучше понять и принять начатые в стране реформы.

Затем он принялся разглагольствовать о личных привычках премьер-министра Терри Уоттса и как бы между прочим вставил забавную байку о собаке премьера, которая ободрала обои в гостиной на Даунинг-стрит, 10. Догги видела, как он мучился. Она видела, насколько фальшивой выглядела его улыбка и как на висках под бакенбардами медленно выступали капли пота. Она перестала жевать. В эту минуту её мысли были заняты только им.

Затем он повернулся к сидевшим в первом ряду избранным журналистам, на мгновение поджал губы и вновь озарил зал своей фирменной, чарующей улыбкой.

– С момента запуска кампании «Безопасное будущее», – вещал он, – более двадцати тысяч наркозависимых были возвращены в общество благодаря так называемой программе «старших братьев». В рамках этой программы бывшие зависимые неотлучно опекают освободившихся из тюрем и помогают им завязать. Буквально за пару недель удалось достичь того, с чем десятилетиями не справлялась провальная государственная наркополитика. Система работает. По нашим данным, из двадцати тысяч тяжелых наркоманов зафиксировано всего тысяча двести срывов, в то время как остальные с каждым днем всё лучше адаптируются к нормальной трудовой жизни. Нарыв на теле американского общества наконец вскрыт.

После этих слов и порции славословий в адрес президентского курса последовал короткий репортаж о наркомане, за которым съемочная группа наблюдала на протяжении почти трех недель с начала эксперимента. Результат и впрямь казался чудом. Между жалким, заколотым до полусмерти, невменяемым изгоем, которого вытащили из тюрьмы Сан-Квентин, и этим обаятельным, уверенным в себе парнем, который сейчас стоял, дружески обняв своего «старшего брата» за плечи, и открыто улыбался, лежала целая пропасть. В такое верилось с трудом. Верилось с очень большим трудом.

Она проглотила кусок и увидела, как внизу по улице, сверкая синей мигалкой и завывая сиреной, пронеслась полицейская машина. С дурным предчувствием она осторожно высунулась из окна, едва не задев батарею старых жестяных банок из-под кофе сомнительной ценности, но внизу не было ничего примечательного – лишь стайка темнокожих подростков, толкавших друг друга. Один из них поднял голову и вызывающе вильнул бедрами. Вот так он ее оценил.

Она отпрянула от окна и обомлела: с экрана телевизора на нее смотрело ее собственное лицо. Миловидная, аккуратная блондинка – но это было единственным приятным моментом. За информацию, которая приведет к ее поимке, обещали крупную награду, диктор называл ее опасной и невменяемой. Затем в кадре показали сумочку «Фенди» – точную копию ее собственной сумочки, которую она купила пять лет назад и никому не признавалась, сколько та стоила. Ее держал в руках полицейский чин, объявивший ее «врагом Америки».

От этого зрелища проглоченный сэндвич едва не попросился наружу.

Вслед за этим по экрану поползла череда фотографий и ориентировок на других разыскиваемых властями лиц. Многих из них она отлично знала. Там был бывший вице-президент Майкл К. Лернер и другие видные политики, подавшиеся в бега, а также крупные шишки из промышленного, торгового и энергетического секторов экономики и многие, многие другие. Обвинения против них выдвигались суровые. Если их поймают – а с такими наградами это было вопросом времени, – им несдобровать, как и ей самой.

Она сидела на этой ярко-зеленой кухне у Розали и понимала, что почти всё, о чем вещают с экрана, – чистой воды ложь. Не всё, но большая часть – уж точно. В эту минуту тягостных раздумий, находясь за сотни миль от изощренной фабрики лжи в Белого доме, она оставалась сытой и абсолютно одинокой в убогой квартирке в Трогс-Нек в Бронксе. Словно жертва кораблекрушения на необитаемом острове, вокруг которого рыщут акулы и замерли в ожидании штормы. Если Т. Перкинс не сделает свою работу – а она пока ничего об этом не знала, – надеяться больше не на что. Она отрезана от мира, бесконечно далека от стерильной камеры, где ее отец ждет своих палачей. И она совершенно бессильна.

«Время еще есть, так что возьми себя в руки, Догги», – приказала она себе, чувствуя, как мысли в голове ворочаются все медленнее. Она знала, что в деле ее отца куча нестыковок: хронология убийства, его отчаянные заверения в невиновности, безапелляционность экспертов-криминалистов, ярость присяжных. Но что она могла с этим поделать? К прессе взывать бесполезно – независимых СМИ в стране попросту не осталось. Достучаться до властей невозможно. Нет больше адвокатов, способных и готовых пробить ледяную стену несправедливости и равнодушия. Остались только друзья, да и тех раз-два и обчелся.

Она достала из сумки доисторический телефон Олли Бойса Хенсона и набрала номер офиса шерифа в округе Хайленд.

На том конце провода отозвалась крайне неразговорчивая дежурная. На вопрос, кем ей представиться, Догги назвала свое имя. Но в ответ услышала: «Нет, к сожалению, с Т. Перкинсом поговорить нельзя – в ближайшие дни его не будет на службе. И нет, на мобильный ему тоже не позвонить – дежурной передали, что его телефон разлетелся вдребезги на пашне за городом».

Догги нахмурилась. Значит, мобильник Т. разбился. Это многое объясняло.

Тут дежурная поинтересовалась, не оставит ли она номер телефона, по которому шериф Перкинс мог бы перезвонить, если вдруг свяжется с офисом. Догги едва не согласилась, но вовремя спохватилась. Эта сонная девица за пультом наверняка уже через пять минут напрочь забудет и об этом звонке, и о самом мобильнике. Зачем же Догги самой оставлять следы?

– Нет, спасибо, – ответила она с тяжелым сердцем.

Сыновья Розали заявились чуть раньше матери, причем без малейших признаков почтения или смирения, которых стоило бы ожидать от только что вызволенных грешников, чья свобода была куплена ценой отчаянной борьбы и материнских слез. Они бесцеремонно выросли посреди гостиной и уставились на нее, разинув рты и выпятив губы. На одном бейсболка сидела набекрень, на другом красовались штаны такой ширины, что штанины сливались в один сплошной балахон.

Они оторвали плотоядные взгляды от ее груди и обтягивающих джинсов только тогда, когда в квартиру шумно ввалилась сама Розали Ли.

– Догги, Догги, господи, девочка моя, дело дрянь! – Она бросила сумку на кухонный стол и тяжело, со вздохом опустилась на обтянутый пластиком табурет. – Во всех полицейских участках Нью-Йорка твои портреты висят на досках «Их разыскивает полиция». Боже праведный, ты хоть знаешь, что за твою голову назначена награда в двадцать пять тысяч долларов? – Она принялась обмахивать влажное от пота лицо и только тут заметила новую прическу Догги. – Иисус христос, детка, что ты с собой сделала? – Она покачала головой. – Ох, Догги, двадцать пять тысяч долларов – для наших мест это сумасшедшие деньги, поверь мне. Тебя кто-нибудь видел, когда ты сюда шла? Вспоминай, хорошенько вспоминай.

Видел ли ее кто-нибудь? Какой нелепый вопрос.

– Да, совершенно точно видели!

Розали повернулась к сыновьям:

– Так, беритесь за дело. Догги заплатила за вас залог, так что живо идите и заставьте парней на улице держать язык за зубами, ясно? Быстро убирайтесь отсюда.

Парни посмотрели на мать так, словно она заразила их смертельной болезнью. Потребовался ее грозный, испепеляющий взгляд, чтобы они наконец нехотя поплелись к выходу.

– Как звали того парня, который тебя подвез? – спросила Розали, промокая лицо салфеткой.

– Олли Бойс Хенсон. Не думаю, что он проболтается. К тому же он не знает, где именно я нахожусь – он высадил меня довольно далеко отсюда.

– Но он знает, что ты здесь, в Бронксе?

Она кивнула.

– Милая, даю тебе от силы пару часов, а потом сюда нагрянут копы. Настали другие времена, Догги. Раньше у нас были свои законы. Легавые крутились в своем мире, мы – в своем, и стучать у нас было не принято. Теперь все иначе. – Она с трудом поднялась с табурета. – Тебе нужно убираться отсюда как можно скорее. Когда мальчики вернутся, мы найдем тебе колеса. Они оба отлично водят, правда, любят погонять, но на этот раз обойдутся без лихачества. Тебе есть куда податься? – Она взяла сумочку Догги и вытряхнула ее содержимое на стол. – Тебе нельзя светиться с такой дорогой вещью на улице, копы знают, как она выглядит, и... – Она осеклась, уставившись на статуэтку Будды, которая выкатилась на стол вместе с помадой, гигиеническими прокладками и пачкой купюр общим номиналом в семь с половиной тысяч долларов.

– Боже мой. Иисус Христос, девочка моя, она все еще у тебя? – Розали бережно взяла фигурку в свои мягкие ладони и замерла, будто прошлое окутало ее невидимой пыльцой воспоминаний.

Догги, в отличие от подруги, сейчас не испытывала никакой ностальгии. Всё, что она чувствовала, – это смертельную, изнуряющую усталость.

– Послушай, детка. Куда ты можешь поехать?

Эти простые слова расставили всё по местам в смятенной душе Догги. Всю жизнь мы плетем вокруг себя сети безопасности. Накладываем их слой за слоем, вплетаем новые нити, аккуратно затягиваем узлы, делая плетение всё более плотным, пока в один прекрасный день не обнаруживаем, что стоим на этой сети и сквозь нее уже ничего не разглядеть – настолько она стала надежной и непроницаемой. И память о корнях, о былой опоре блекнет, и приходится смотреть только вверх и вперед, насколько хватает усталых глаз. Вот и Догги сейчас стояла на вершине этой сложной жизненной паутины и уже не могла разглядеть землю, с которой когда-то сошла. Возможно, где-то в этой сети и была прореха, но искать ее у нее не было сил. Даже если раньше она и помнила о каком-то слабом звене, сейчас всё стерлось из памяти. Ей бы очень хотелось сказать Розали, что ей есть к кому пойти. Что где-то живет подруга или заботливая тетушка, которая только и ждет ее появления. Что у Уэсли есть уединенный лесной домик, где он укроет ее от всего мира. Но от одиночества у нее перехватило горло.

– Я не знаю, Розали. На ум приходите только ты да моя мама. Но к маме мне ехать нельзя – там меня станут искать в первую очередь.

На нее нахлынули слезы. Теплые ладони Розали, обхватившие ее лицо, стали для нее единственной гаванью в этом шторме.

Розали бережно утерла мокрые щеки Догги – уж она-то знала о слезах не понаслышке.

– А как же он? – Она кивнула в сторону Будды.

– Я пыталась пробиться к Янсену, ты же знаешь, но ничего не вышло, Розали. Черт, утекло слишком много воды с тех пор, как он подарил мне эту фигурку.

– Нет, я не про Янсена. Я про записочку, которую туда спрятал Джон Бугатти. Ты заглядывала внутрь?

Догги улыбнулась:

– Ты правда это помнишь?

– Я помню всё, забыла?

– Тогда мне придется тебя разочаровать. Никакой записки он туда не клал, Розали. Он просто проявил дружелюбие.

Крупная женщина выпрямилась на табурете:

– Да нет же, уверяю тебя, он ее туда засунул. Я сама видела.

Она взяла фигурку со стола и попыталась заглянуть в узкую щель приоткрытого рта Будды.

– Розали, я проверяла это сотни раз. Там ничего не видно, потому что там ничего нет.

Розали покачала головой и поднялась.

– Ладно, неважно! Знаешь что, поезжай-ка ты к моей сестре. Предупреждать ее не нужно. Она живет в Файв-Форкс, к юго-западу от Ричмонда. Домик у нее крошечный, но места хватит.

Догги прикусила изнутри щеку. К югу от Ричмонда. Так близко к отцу – пожалуй, даже слишком близко. Она посмотрела в прихожую, где ровными рядами выстроились десятка два пар поношенных кроссовок «Найк», и внезапно ее накрыло странное чувство. Она слышала о нем раньше, но испытала впервые. Это тот самый миг, когда человек понимает, что у него не осталось никого, кроме самого себя, а все прочее – лишь бутафория, декорации его собственного бессилия. Эти кроссовки будут стоять здесь завтра и послезавтра. Те, кто их носит, продолжат жить своей привычной жизнью, к которой она не имеет никакого отношения. Да, они искренне хотят помочь, но выпутываться из этого дерьма придется ей одной. Ей некуда идти, отца со дня на день казнят, она наняла чужака, чтобы сбежать в Нью-Йорк, а теперь другой чужак должен везти ее обратно.

От этих мыслей на душе становилось невыносимо горько.

Хлопнула входная дверь, и они с Розали подняли глаза. Вернулись парни.

– Вы чего так быстро? Не могли же вы за это время со всеми перетереть.

– Без паники, мам. Мы одолжили гребаный «Форд» Дж. Файрбёрда, – ответил тот, кто показался Догги младшим из братьев. – Машина неприметная. Выезжаем прямо сейчас.

– Да что стряслось, Деннис?

– Вся улица уже знает, что эта дамочка у нас. – Парень повернулся к Догги: – У тебя мобила с собой? Гони ее сюда.

– Зачем?

– Слышь, тетя, тебе ее подогнал чувак по имени Олли, так или нет?

Догги почувствовала, как футболка мгновенно взмокла и прилипла к телу.

– Откуда ты знаешь?

– Йоу! За тебя обещают гребаные двадцать пять тысяч баксов награды, только что по телику крутили.

Розали перекрестилась. Тем временем Деннис пожирал глазами кучу денег, все еще лежавшую на столе.

– Час назад все гребаные ублюдки в округе знали, что ты притащилась с угла улицы, сечешь? А еще через десять минут они уже пронюхали, кто тебя высадил и где именно.

Догги перевела взгляд на его молчаливого брата, и тот согласно кивнул.

– А десять минут назад какой-то придурок из Белого дома вещал по ящику, что гребаная программа президента поможет торчкам слезть с иглы просто потому, что какой-то обдолбанный бывший торчок на пенсии будет держать их за ручку после отсидки. И буквально через пару минут в тех же новостях показывают твою смазливую белую мордашку и объявляют, что за твою шкуру дают двадцать пять штук зелени. Народу сейчас делать особо нечего, понимаешь? Так что все пялятся в ящик очень внимательно. – Он покачал головой. – Но ты ни хрена не вдупляешь, о чем я говорю, да, тетя?

Розали прищурилась:

– Откуда вы знаете, что у Догги мобильник этого Олли? И объясните мне, бога ради, что всё это значит?

– Мам, очнись, это черная территория. Настоящие джунгли. Слышишь, как на улице шумят? В Трогс-Нек забили барабаны, ты же сама прекрасно это знаешь! – Деннис задергал головой и задвигался из стороны в сторону, изображая танец. – Этот ублюдок Олли хвастался перед кузеном своей новенькой навороченной мобилой, – затараторил он, – а потом включил ее. Надо продолжать? Копы засекли его за одну минуту, там нагрянул целый наряд. Взяли его, кузена и девку. Как думаешь, долго он будет держать рот на замке в участке? Особенно когда его начнут прессовать и поманят перед носом долей от двадцати пяти штук?

Догги должна была сама догадаться. Надо было накинуть Олли Бойсу Хенсону еще баксов пятьсот, а этот старый мобильник выкинуть к чертям собачьим.

– Слышь, тетя, я знаю, о чем ты думаешь. «Гребаный Олли Бойс Хенсон», да? – Деннис склонил голову набок. – Но если бы ты с самого начала не пожалела денег и купила нормальную дешевую одноразовую трубку, этого бы не случилось, сечешь?

Она молча кивнула и принялась судорожно сгребать свои вещи со стола.

– И что теперь делать Догги? – спросила Розали.

Деннис поправил бандану и посмотрел на нее заспанными глазами:

– Для начала она отдаст мне свой гребаный телефон. – Он повернулся к Догги и протянул руку ладонью вверх. – Тебе он все равно без надобности. Ищейки вычислят его за десять минут, без вариантов. Может, уже вычислили – от этих козлов всего можно ожидать. Всё зависит от того, запел ли Олли в участке. Держи, возьмешь трубку моего покойного брата Фрэнка, ему она сейчас без надобности. Да он и при жизни ею толком не пользовался, тупой был для этих технологий. – Он виновато покосился на мать и протянул Догги мобильник, который выглядел куда приличнее того, что достался ей от Олли. – Номер и пин-код нацарапаны на задней панели. Не слишком эстетично, зато в стиле Фрэнка. – Он указал на цифры, выцарапанные на пластике острием ножа.

– А как же номера из моей телефонной книги? Я не помню их наизусть.

Он вздохнул и сдвинул козырек бейсболки еще ниже на затылок.

– Ладно, тетя. Перепишу несколько контактов на трубку Фрэнка. Быстро набросай мне самые важные номера, но учти – у тебя ровно одна гребаная минута, а потом вырубаем аппарат, сечешь? – Он похлопал себя по запястью, хотя часов у него не было.

Она открыла контакты в телефоне и выбрала нужные номера. Их оказалось совсем немного.

Закончив, она положила руку на плечо Розали:

– Спасибо тебе за всё. Надеюсь, у вас из-за меня не будет неприятностей.

– Глупости, не думай о нас. Пусть я сейчас раздавлена горем, но голова, – она постучала пальцем по своим кудряшкам, – слава богу, пока еще варит. Как только вы с Деннисом уедете, я отправлю Джеймса в полицию. Пусть заявит, что ты приходила ко мне искать убежище, я пыталась тебя задержать, но ты вырвалась и сбежала. Скажем, что ты на полной скорости умчалась в сторону Уайт-Плейнс на бежевой «Гэлакси» с черными полосами на капоте. Такую колымагу они будут искать до посинения, уж поверь мне, девочка. И Джеймс еще потребует свою долю от награды! Ни этот паршивец Олли Бойс Хенсон, ни кто-либо еще не проведет мамочку Розали. – Она гордо похлопала себя по пышной груди. – Завтра утром я наберу тебя и расскажу, как всё прошло.

Деннис протянул ей телефон Фрэнка. Похоже, он закончил перебивать контакты.

– Значит так: эту свою гребаную пафосную сумку и шмотки с чужого плеча выбросишь в первый попавшийся мусорный бак по дороге, поняла? Как только увидим какой-нибудь лабаз с одеждой, купим тебе что-нибудь неприметное. А все эти побрякушки со стола надо немедленно убрать. – Он раскрыл пластиковый пакет с логотипом сети аптек «Янсен» и сгреб туда купюры, помаду, ключи и прочую мелочь. На столе осталась только статуэтка Будды.

– А с этой херней что делать? – спросил он.

Она посмотрела на нее:

– Ее я забираю с собой.

Деннис провез ее несколько миль на север на старом «Форде» Дж. Файрбёрда. Из динамиков на полную громкость орал Рэй Чарльз, напоминая своими басами канонаду зенитно-ракетной батареи среднего калибра.

Неподалеку от зоопарка он припарковался у открытого магазина одежды и подождал пару минут, пока она подбирала себе самый серый и неприметный гардероб, какой только можно было вообразить.

Возвращаясь в машину, она с удовлетворением оглядела себя. В таком виде ее скорее приняли бы за нищую библиотекаршу из какого-нибудь захолустья, о котором никто никогда не слышал.

Затем они свернули на юго-запад, выезжая на межштатную автомагистраль I-95.

– Тебя заберут у моста Джорджа Вашингтона, лады? Это обойдется тебе в пару штук зелени, но тут уж ничего не попишешь, крошка.

– А как я переберусь через мост? Вы об этом подумали?

Деннис ухмыльнулся:

– Всё схвачено.

Они съехали с шоссе как раз в тот момент, когда впереди, у дальней опоры моста Джорджа Вашингтона, показался колышущийся на ветру гигантский флаг США. Машина затормозила в переулке между фургоном со всеми четырьмя спущенными колесами и грузовиком с огромной цистерной из нержавеющей стали. На начищенном до блеска боку красовалась крупная надпись: «Сеть аптек "Янсен" – свежее молоко для счастливых американцев».

Она поняла маневр, но не до конца осознала весь план, пока Деннис не велел ей отсчитать три тысячи долларов чернокожему водителю в ядовито-желтой униформе, а затем не подтолкнул ее к стальной лестнице, ведущей наверх цистерны.

Стоя у раскрытого люка цистерны, она попрощалась со старшим сыном Розали и попросила передать матери, что очень надеется, хотя и сомневается, что сможет приехать на похороны Фрэнка. И еще – что если ее не поймают, она постарается позвонить завтра и рассказать, как у нее дела.

Люк с грохотом захлопнулся, и внутри зашипели открывшиеся воздушные клапаны.

Там, в грохочущей темноте, ей предстояло сидеть, пока грузовик сети аптек «Янсен» держал путь на юг, к Файв-Форкс, где жила ничего не подозревающая сестра Розали, а время неумолимо шло вперед.