Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц)

Глава 20

Если у кого и было неоспоримое право упасть в обморок от непосильного бремени работы, так это у шерифа Т. Перкинса. И если кто-то и ненавидел мужчин в форме, пропотевшей за долгий день, так это его новая помощница Доди Холл: она включила кондиционер, отодвинулась на край пассажирского сиденья патрульной машины и попыталась укрыться от амбре своей пышной шевелюрой. Шериф Т. Перкинс почесал заросший седой щетиной подбородок и посмотрел в окно, где на предельной скорости работали дворники. Он прекрасно понимал, о чем она думает, но сам-то он дежурил уже вдвое дольше нее, так какие к нему претензии?

– И что нам, черт возьми, теперь делать? – спросила она.

Он пожал плечами – вопрос был отличный. На встречной полосе перед ними выстроилась целая колонна грузовиков с включенными фарами; они ждали возможности проехать через блокпост, выставленный Национальной гвардией неделю назад. В этих фурах везли практически все товары, необходимые в ближайшие пару недель супермаркетам в Масто, Вандерпуле и Монтерее, но какой в этом толк, если солдаты отказывались их пропускать? Телефон шерифа разрывался от непрерывных звонков: звонили директора крупнейших продуктовых магазинов, мэр Монтерея и оптовые поставщики, снабжавшие местные фермы. В конце концов Перкинс просто сдвинул шляпу на затылок и решил пустить всё на самотек. Ну что он мог сделать в два часа ночи под проливным дождем? Да и что он вообще мог предпринять?

Слава богу, они успели провести ежегодный Кленовый фестиваль до того, как мир покатился к чертям, и на этот раз главное региональное событие прошло на ура. Праздник длился целую неделю, объединив всех истинных жителей округа Хайленд. Они загребли кучу денег и уже пятьдесят первый год подряд выбрали свою королеву. В школе округа Хайленд устроили бал, и молодежь отплясывала до седьмого пота в здании «Стоунуолл Руритан» – а теперь веселье закончилось, и представить себе фестиваль в следующем году было крайне трудно. Из-за правительственных санкций воспоминания о празднике казались какими-то сказочными; внезапно поводов для веселья не осталось, всё замерло. Конечно, люди держались сплоченно и помогали друг другу в бытовых мелочах – с жителями округа в целом проблем не возникало. Но когда до них дойдет, что нормальных поставок замороженных продуктов и консервов придется ждать неделями (не говоря уже о таких банальных вещах, как туалетная бумага и гигиенические прокладки), они запоют совсем по-другому. Он пару раз выступал перед людьми, пытаясь их успокоить, но на самом деле его авторитет уже ничего не значил. Как, впрочем, и авторитет всех остальных.

Перспективы были туманными, жизнь постепенно останавливалась. Не успеешь оглянуться, как общество вернется к натуральному обмену. Люди больше не могли рассчитывать на зарплату, а после расстрелов забастовщиков в Чикаго и Майами больше никто не осмеливался бастовать. И хотя реформы замышлялись из лучших побуждений – во всяком случае, грабежей и разбоев в последнее время регистрировалось меньше, – волна озлобленного недовольства нарастала.

– Ты слышал, что я сказала, Т.? – угрюмо донеслось справа.

– Слышал. – Он кивнул, включил заднюю передачу и резко развернул машину, отчего Доди откинулась на спинку сиденья.

– Ты что творишь? – прикрикнула она на него.

– Поехали спать. Всё равно мы тут ничего не решим.

Она ошеломленно уставилась на него, словно за такой ответ его могли линчевать прямо посреди улицы в Хед-Уотерс. Затем она шутливо пихнула его в плечо и тихо рассмеялась:

– Домой и в постель. Мой большой, совсем заброшенный мальчик Джимми будет просто счастлив. – Она оживленно посмотрела на часы.

Т. Перкинс кивнул. Он был искренне рад, что у него нет таких обязательств, как перед заброшенным Джимми.

Отключив мобильный, он проспал в своей блаженной постели ровно два часа, пока подсознание не пробило барьер сна. Он внезапно уставился в потолок, мгновенно придя в себя. Посмотрел в окно: на улице по-прежнему было темно. Пятница, 27 марта, 04:35 – будильник на тумбочке не врал. Черт бы всё побрал. Да и как спать, когда мозг буквально закипает? В последнее время слишком много людей вешали на него свои проблемы. Сложнее всего было с местным гробовщиком Джимом Уолерсом, старым приятелем шерифа, которого упекли за решетку за хранение оружия и боеприпасов для ополченцев. На него получили наводку и взяли ясным солнечным днем; агенты ФБР увезли его еще до заката. Всё разыграли четко и молниеносно. И что бы там ни высказывала жена Джима в адрес Т., он ничем не мог ей помочь – он попросту не знал, где держат ее мужа. В офис шерифа прислали факс о том, что Уолерс находится в одиночной камере на время следствия, но какая от этого польза? Не говорить же несчастной женщине, что она оказалась в одной лодке с сотнями других жен по всей стране? Что ей следовало получше следить за мужем, пока тот был рядом, а не выплакивать глаза и проклинать всех подряд теперь, когда уже слишком поздно. Т. Перкинс сильно сомневался, что она вообще когда-нибудь увидит его снова – во всей этой истории не было ничего хорошего.

А теперь еще это дело Бада Кёртиса, о помощи в котором его умоляла Догги. Отельный магнат утверждал, что его осудили без вины, а Догги приводила кучу убедительных доводов в его пользу. Но ведь Т. сам присутствовал на процессе и отлично помнил всё, что там говорилось. На изучение дела он потратил почти две недели, и это было непозволительно много. Где ему взять время на новые изыскания, если его и так катастрофически не хватало, да и зацепок никаких не появилось? Он покачал головой и стиснул зубы, жутко злясь на самого себя. Ну какого черта он пообещал девчонке помочь, если изначально не хотел в это ввязываться? Боже всемогущий, ну почему он всегда такой мягкотелый?

Вытащив сигарету из пачки, он сел на край кровати. Несколько быстрых затяжек – и обратно под одеяло, обычно это помогало успокоиться.

Попутно следовало обдумать, что сказать Догги, когда он наберет ее номер. Она связывалась с ним позавчера, а казнь Бада Кёртиса назначена на понедельник – всего через четыре дня. Получается, он украл у нее треть драгоценного времени, которое она могла бы потратить на поиски других путей спасения. И что ему теперь ей сказать?

Т. Перкинс покрутил ручку настройки радиоприемника и поймал волну «Дабл-ю-ви-эл-эс, 89,7 FM». Никогда еще ему не приходилось слушать столько классической музыки – последствия введенного властями запрета на любые передачи местных радиостанций, в которых усматривалась хоть тень критики вашингтонских верхов. «Дабл-ю-ви-эл-эс» берегла своих сотрудников, но подавляющее большинство радиостанций в нынешних условиях просто не могли удержаться на плаву и платить людям зарплату. И это неудивительно. У кого из спонсоров найдутся на это деньги? Он таких не знал.

И здесь, в душной спальне, под эту непривычную музыку он смотрел на сигаретный дым и предавался размышлениям. В глубине его души смутно боролись два предчувствия, у которых пока не было ни имен, ни лиц. Смутные, интуитивные отголоски мыслей, которые он обдумывал ранее или обдумал бы, будь у него достаточно времени и покоя. И чем громче становилась музыка, чем гуще сизый дым и чем ближе тлеющий огонек подбирался к его пальцам, тем отчетливее он понимал, что обладает какими-то важными сведениями, которые никак не может вытащить из глубин памяти.

Такое с ним, конечно, бывало и раньше. Порой он чувствовал, что держит в руках ключ к разгадке дела, но никак не мог сообразить, в чем соль. За долгие годы службы десятки крупных и мелких дел отправлялись в архив, а некоторые и вовсе стирались из памяти, но иногда это гнетущее ощущение обладания знанием внезапно обретало четкие очертания. Благодаря этому свойству памяти ему несколько раз удавалось находить зацепки в делах о розыске или ограблениях банков спустя много лет после того, как они утратили актуальность. Он даже давал наводки коллегам из Нового Орлеана – нужно было лишь упорно копаться в воспоминаниях, пока те не уступали напору. И прямо сейчас происходило то же самое. Изнутри его донимали две мысли, но память упрямо сопротивлялась. Он лишь смутно чувствовал, что одна из них была связана с Догги, а вторая зародилась гораздо раньше.

Когда тлеющий кончик сигареты обжег палец и в нос ударил резкий запах паленой кожи, он резко очнулся.

– Черт побери! – выругался он, понимая, что вернуться в постель уже не удастся. Он обжегся, и в каком-то смысле это послужило ему уроком.

После бодрящего душа, вернувшего его к жизни, он, как всегда, метнул пару дротиков точно в яблочко на кухонной мишени и набрал номер своего помощника Стэнли Кеннеди. Тот лишь вчера вечером притащился домой после тридцатичасовой смены, но медлить было нельзя. Помощнику шерифа округа Хайленд пора просыпаться – пришло время показать округу, что он достоин занять кресло шерифа, когда Т. Перкинс через полгода уйдет на пенсию. На том конце провода послышалось сонное ворчание: парень подтвердил, что понял распоряжение. Ну что ж, его босс отпахал без сна почти трое суток и теперь забирает заслуженный выходной до завтрашнего утра. Он вернется в офис в субботу и ни минутой раньше. Помощник заверил, что со всем справится.

Т. Перкинс повесил трубку и потянулся, разминая затекшие плечевые суставы. В его голове постепенно выстраивался план. Вопрос заключался лишь в том, сработает ли он.

Он снова посмотрел на стену гостиной, где в два ровных ряда висели картины, украшая потертые обои. Большинство из них остались еще от покойной жены – довольно посредственные репродукции из тех, что продаются по почтовым каталогам, хотя знатоки утверждали, что вложить в них сбережения было неплохой идеей. Остальные достались ему от родителей, и это были действительно стоящие вещи. На холстах красовались бескрайние пейзажи Вирджинии: раскинувшиеся до горизонта табачные поля из тех времен, когда люди еще умели и хотели трудиться не покладая рук. А прямо посреди этих полотен висел небольшой пожелтевший портрет молодого кадета в парадном мундире под ярко-синим небом. Для Т. Перкинса эта картина была главным украшением и душой всей комнаты. Не то чтобы она ему безумно нравилась – честно говоря, нет, – но она помогала ему сосредоточиться. Стоило ему взглянуть на этот портрет, как он мысленно переносился домой, и тогда все мошенники из Бетела или угонщики из Милл-Гэпа могли катиться ко всем чертям. Он с легкой грустью посмотрел на холст, почесал затылок, подошел и снял картину с гвоздя. Что ж, пришло время пустить ее в дело.

На улице уже совсем рассвело. Глядя сквозь голые деревья, отделявшие его участок от дороги, он заметил быстро приближающийся к дому автомобиль. Машина была ему незнакома.

Он поставил картину на пол и натянул рубашку. Ни одна живая душа не должна видеть его полуголым, всегда говаривал он.

Спустя пару минут в дверь постучали. На пороге стояли двое мужчин в форме охранников государственной тюрьмы «Огаста» из Крейгсвилла. Одного из них он знал – точнее, хорошо помнил его ищейку, которая сейчас преданно сидела у ног хозяина и косилась на шерифа. Эту собаку они не раз привлекали для поимки беглых преступников, а теперь ее владелец явился к нему в дом.

– Согласно президентскому указу № 11002 все граждане обязаны пройти регистрацию, однако вы проигнорировали наши уведомления, шериф Перкинс. Вы сами вынудили нас приехать к вам. Это обойдется вам в штраф в триста долларов, и кому, как не вам, знать закон.

Триста долларов? Да они совсем рехнулись. Перкинс посмотрел на их жетоны. «Инспектор», – значилось на бляхах.

– Да вы с ума сошли, парни, – возмутился он. – Я шериф этого округа, у меня дел по горло, вы же прекрасно знаете. Я собирался заехать к вам при первой же возможности.

Они смерили его холодными взглядами:

– Похоже, сейчас эта возможность у вас появилась.

– На часах пять утра, вы чего ждали?

– В доме есть посторонние? – спросил второй. – Кто-то, кто не зарегистрирован по этому адресу?

Шериф покачал головой.

– Позвольте нам войти и всё проверить? Впрочем, мы можем обойтись и без вашего разрешения. – Не дожидаясь ответа, инспектор спустил собаку с поводка, и пока ищейка обнюхивала каждый угол, второй потребовал у Перкинса образец ДНК и велел сесть за кухонный стол, чтобы прокатать пальцы по штемпельной подушечке. Когда самым страшным нарушением закона в твоей жизни было подглядывание в девичью раздевалку в старших классах школы, процедура снятия отпечатков пальцев и забора ДНК ощущалась как форменное насилие.

– В шкафу висит женское платье! – крикнул кинолог из спальни. – Будьте добры, пройдите сюда.

Т. Перкинс нашел его в спальне: инспектор вместе с собакой наполовину залез в платяной шкаф. Мужчина с победоносным видом вытащил вешалку с платьем:

– Объясните, кто проживает вместе с вами?

Т. Перкинс наконец вспомнил этого ублюдка и без собаки. Тот всегда был редкостной дрянью.

– Никто! Это платье моей покойной жены.

– Она не зарегистрирована по этому адресу.

– Естественно, ведь она умерла почти двадцать один год назад.

Мужчина сунул платье Перкинсу прямо под нос:

– Какое, к черту, двадцатиоднолетнее платье? Я точно такое же видел в «Уолмарте» на прошлой неделе.

Т. Перкинс покачал головой:

– Всё может быть. Я за модой не слежу.

Когда они наконец убрались, он вымыл руки, собрал небольшой дорожный саквояж, аккуратно поставил завернутую картину в патрульную машину на пол перед задним сиденьем, водрузил на крышу сирену и рванул в Ричмонд. За всю дорогу его остановили лишь пару раз на блокпостах.

В самом городе царило спокойствие. Над административными зданиями лениво развевались флаги Содружества Вирджинии, в уличных кафе вовсю ворковали влюбленные парочки – точь-в-точь как пару месяцев назад, до начала этого безумия.

Припарковав машину, он направился к зданию суда возле Капитолия. Входить в штаб-квартиру полиции Капитолия Вирджинии всегда было делом непростым – ощущение, будто пробиваешься сквозь строй придирчивых критиков. По коридорам сновали люди в серо-голубой форме; они приветливо кивали ему и здоровались. Когда-то он наверняка знал почти каждого из них по имени, но время шло, старые кадры уступали место молодым – обычное дело. На лица у него всегда была плохая память, так что он просто вежливо кивал всем подряд и заговорщически подмигивал. Здесь сновали зеленые новобранцы, с которыми он в свое время убирал с дорог сбитых енотов. Здесь сидели его старые коллеги, с которыми они расследовали угоны машин и изнасилования. В этом здании хранилась вся криминалистическая история штата.

Да уж, задача предстояла не из легких.

По пути он заметил одного из своих давних соперников по чемпионатам по дартсу. Вытащив из кармана любимый дротик, Т. Перкинс прицелился в крошечную мишень на стенде с ориентировками преступников, метнул его точно в яблочко, выдернул обратно, сунул в нагрудный карман и насмешливо козырнул приятелю. Тот лишь недовольно насупился, но как можно было устоять перед таким искушением? Свернув за угол, шериф прошел мимо двух агентов ФЕМА в форменных ветровках и направился к Бет Хартли, которая восседала за заваленным старыми папками столом. На нее стопками были навалены дела, равных которым не сыскать ни в одном архиве. Она подняла глаза и кокетливо улыбнулась. Этот ее призывный взгляд когда-то, когда она еще работала в архиве Монтерея, едва не стоил ему брака. Женщина она была горячая, не упускала возможности поразвлечься в любое время и в любом месте – один раз они уединились прямо у Т. в гостиной, когда она заглянула в гости. В конце концов Перкинсу, который всё-таки был обычным мужчиной из плоти и крови, пришлось настоятельно попросить ее перевестись в Ричмонд.

Он с легкой грустью посмотрел на ее обручальное кольцо. Черт побери, она успела выскочить замуж до того, как он сам стал свободен. Он часто об этом думал.

– Ну вот, – произнес он. – Я пришел.

Она рассмеялась:

– Какими судьбами в наши края, дорогой?

Он готов был прибить ее за этот вкрадчивый, нежный тон – она ластилась к нему как кошка. Теперь эти мысли не дадут ему покоя еще несколько дней.

– Да так, нужно поговорить.

– Отлично, масик, звучит заманчиво. Но почему ты не позвонил? Ты же знаешь, я всегда рада поболтать по телефону на пикантные темы, правда, Т.?

Он облокотился на ее стол, невольно заглянув в пугающе глубокое декольте:

– Мне нужно поговорить с глазу на глаз, Бет. Телефон для этого дела не подходит. Давай выйдем на улицу на минутку? Мне нужно кое-что тебе показать.

Она замахала ладонью перед лицом, словно у нее начался прилив:

– О господи, Т., ну что ты можешь мне показать такого, чего я еще не видела? – Она покатилась со смеху, заставив коллег за соседними столами обернуться.

– Поверь, ты это уже видела. И тебе это безумно понравится.

Она отложила папки на край стола и выключила монитор компьютера. Бет приближалась к шестидесяти, но ее гормоны об этом явно не подозревали. Бет Хартли была из тех женщин, которые будут пускаться во все тяжкие до гробовой доски, так что заглотить наживку для нее не составило труда.

Он отвел ее на 7-ю улицу, где припарковал патрульную машину, и открыл перед ней дверцу.

Она бросила быстрый взгляд на часы:

– Дорогой, если ты ведешь меня на сеновал за город, то мне придется тебя разочаровать. У меня есть от силы двадцать минут, дольше отсутствовать нельзя.

Т. Перкинс сел на водительское сиденье и достал с пола завернутую картину:

– Взгляни. Ты ведь всегда мечтала об этом, Бет. Теперь она твоя.

Она явно ожидала другого, но это не помешало ей уставиться на картину с тем же плотоядным вожделением, с каким смотрят на мускулистое тело стриптизера или на волшебную лампу Аладдина – в каком-то смысле этот холст ею и являлся.

Т. Перкинс отлично знал цену этой вещи, о ней не раз толковали в его семье. Художник Эдвин Форбс, работавший в иллюстрированной газете Фрэнка Лесли во время Гражданской войны, запечатлел на этом холсте одного из юных кадетов Военного института Вирджинии, участвовавших в знаменитом сражении при Нью-Маркете.[61]61
  Эдвин Форбс (1839–1895) действительно работал художником-корреспондентом Frank Leslie’s Illustrated Newspaper и документировал Гражданскую войну; в сражении при Нью-Маркете 15 мая 1864 года участвовали 257 курсантов VMI. Описанный в романе семейный портрет, по-видимому, является художественным вымыслом. Известное полотно об атаке кадетов принадлежит Бенджамину Уэсту Клайндинсту и было представлено в 1914 году.


[Закрыть] Форбс редко писал маслом, и этот портрет был настоящей находкой, за которой безуспешно гонялись коллекционеры по всей стране. Но Перкинс понятия не имел о точной стоимости картины, да ему было и плевать. Она висела в доме его предков несколько поколений, а теперь пришло время с ней расстаться. Бет выпрашивала этот портрет с той самой ночи, когда впервые обвила его шею своими ногами, и теперь она его получит – если проявит смекалку.

– Да, крошка, это именно то, о чем ты думаешь. Взамен ты добудешь мне все материалы по делу Бада Кёртиса. Записи камер наблюдения, фотографии, протоколы заседаний, стенограммы – абсолютно всё.

Его слова подействовали на нее так, словно у ребенка отобрали мороженое. Она застыла, разрываясь между слезами и яростью, но взгляд ее по-прежнему был намертво прикован к картине.

– Мне плевать, как ты это сделаешь, Бет. Просто достань их и помалкивай, подробности мне не нужны. – Он приподнял холст к самому ее лицу. – Я знаю, что ты можешь, у тебя есть доступ. Придется задействовать отдел внутренних расследований Вирджинии или старые связи в Вашингтоне. Дела наверняка пылятся в архиве апелляционного суда, да и в Министерстве внутренней безопасности копия точно найдется. Просто скачай все данные и запиши вот сюда. – Он выудил из кармана флешку и вложил в ее ладонь.

Ее лицо пошло пунцовыми пятнами. Еще немного – и она покраснеет как школьница, впервые испытавшая сильное вожделение.

– Ты сумасшедший, Т., – выдохнула она, сделав несколько глубоких вдохов. – Просто сумасшедший.

– Мне нужны эти данные сегодня вечером. Справишься?

– О, боже мой! – французские корни ее матери давали о себе знать в минуты волнения. – И сколько, по-твоему, стоит этот портрет?

– Понятия не имею. Тысяч сто долларов, думаю, так что тебе хватит и с коллегами поделиться, если придется подкупать, – соврал он, даже не представляя реальной цены.

Она не сводила глаз с картины, лихорадочно соображая:

– Ты отдаешь вещь за сто тысяч ради этих бумажек? Не глупо ли? Ты ведь даже не родственник Кёртису, верно?

– Глупо? Кое-кто готов заплатить за эти сведения любые деньги. Я свое верну с лихвой, не переживай.

Она прижала руку к груди, прерывисто дыша:

– О, боже мой! А я-то наивная думала, что мы просто пошалим на заднем сиденье по старой дружбе.

Он прождал ее в холле отеля «Краун Плаза» четыре часа, пока наконец не увидел входящую с улицы Бет Хартли. На ее лице читалось страстное желание поскорее покончить с этим делом.

Он жестом предложил ей присесть, но она проигнорировала приглашение, испуганно озираясь по сторонам.

– Только не здесь, на виду у всех, – прошептала она, судорожно прижимая к себе сумочку, словно в ней была заключена вся ее жизнь.

Он молча поднялся и направился к лифту, Бет послушно засеменила следом. В кабине они оказались одни, и Т. нажал кнопку.

В лифте она мгновенно полезла в сумку, косясь на потолок в поисках объектива камеры видеонаблюдения. Нащупав маленькую флешку, она незаметно опустила ее в карман его пиджака. Затем нажала кнопку седьмого этажа и замерла в полном молчании, пока не вышла на площадку, прижимая к себе завернутую картину. Т. подождал полминуты, пересел в лифт на противоположной стороне коридора и спустился вниз.

Выходя на улицу, он огляделся, но Бет уже и след простыл.

Полиция Капитолия Вирджинии была основана еще в 1618 году, но за всю ее историю в ней не было более оперативного и толкового сотрудника, чем Бет Хартли. В этом Т. окончательно убедился, просидев всю ночь у кофейного столика и изучая добытые ею файлы. Здесь действительно было всё.

Он откинулся на спинку затертого кресла, сигарета сиротливо повисла в уголке рта. Дело против Бада Кёртиса было состряпано безупречно, и приговор казался справедливым. Но что, если этот старик говорил правду?

Конечно, Кёртис был правым радикалом до мозга костей, но разве это преступление? Мало ли кто что болтает по пьяни? Большинство ограничивается лишь громкими словами. Т. за свою жизнь повидал немало таких пустобрехов, которые и мухи не обидят.

Он задумчиво кивнул. Проведем мысленный эксперимент: поверим словам Бада Кёртиса на все сто процентов. Начнем с самого начала и посмотрим, куда это нас приведет.

Он прикурил новую сигарету и уставился в сизый дым.

На процессе прокурор Мортимер Делойт утверждал, что покушение на жену президента было попыткой убить самого Брюса Янсена, а корни этого заговора уходят в юность Кёртиса, когда тот участвовал в ультраправой избирательной кампании. Кёртис же защищался, заявляя, что ввязался во всё это исключительно ради того, чтобы отбить у соперника мать Догги. Для Т. это звучало вполне убедительно. Кто из нас не совершал глупостей ради любимой женщины?

Позже Кёртис сколотил приличное состояние на отельном бизнесе и взял на работу придурковатого парня по имени Тоби О’Нил. Он любил поиздеваться над дурачком и однажды во время пьяной игры в покер заставил его слизывать слюну с пола. Мерзкая выходка, по мнению Т., но не более. Защита настаивала, что не Кёртис предложил О’Нилу сорвать покрывало с картины – эту идею ему подбросил некий агент Секретной службы, который представился вымышленным именем и бесследно исчез.

Да, Кёртис часто костил Янсена последними словами, но все знакомые знали его как заядлого спорщика и крикуна. Ну и что с того? Почти у каждого есть человек, которого он люто ненавидит. Все мы не без греха, кроме папы римского.

А этот злополучный денежный перевод со счета Кёртиса на счет О’Нила? Эта улика скорее говорила в пользу обвиняемого, чем против него. Черт побери, Кёртис был мультимиллионером и мог просто вручить дурачку пухлый конверт с наличными. Но именно из-за абсурдности этого шага обвинение сочло перевод неопровержимым доказательством. Мол, Кёртис рассчитывал, что такая очевидная глупость послужит ему алиби. Но эта нелепая попытка перехитрить следствие в итоге ударила по нему самому, как бумеранг.

Хотя нет, всё это лишь домыслы. Т. знал Кёртиса: тот не был человеком, совершающим столь глупые и неоправданные риски. Значит, перевод сфабриковали. Т. был в этом уверен. Даже Уилли, самый молодой сотрудник в его офисе, со своей безумной страстью к компьютерам мог бы легко взломать систему и провести такую транзакцию. Вариантов масса. Записи в базе данных банка не могут доказать, кто именно нажимал на клавиши в тот момент.

Если верить Кёртису, то кто-то другой заставил слабоумного Тоби О’Нила стрелять и, возможно, даже снабдил его оружием. И почему бы этим «кем-то» не оказаться человеку под вымышленным именем – например, Блейку Вундерлиху?

Опираясь на показания самого обвиняемого, прокурор Делойт доказал, что пистолет был взят из письменного стола Кёртиса, а главным козырем обвинения стали отпечатки пальцев Кёртиса на патронах. И тут уже мало кого волновали заверения Кёртиса, что он никогда в жизни не заряжал этот ствол.

Но, судя по материалам дела, отпечатки были смазанными и нечеткими. А значит, их могли перенести искусственно – такое в криминалистике уже встречалось. Отпечаток пальца с бокала или стакана фотографируют, изготавливают резиновую матрицу-штамп и переносят на патроны. Проще простого. Любой человек из окружения Кёртиса мог проделать это, оставив на патронах и частички его ДНК. То есть Кёртиса банально подставили.

А история со стаканом воды, который то ли исчез, то ли его вообще не было? Если Кёртис действительно ходил за водой для Мими Янсен, то этот момент должен был зафиксироваться камерами видеонаблюдения. Однако Т., изучая файлы на ноутбуке, ничего подобного не обнаружил. На черно-белых, зернистых записях в этой суматохе вообще мало что можно было разгладеть. Но то, что стакан куда-то делся в суматохе, казалось не более странным, чем все остальные детали этого дела.

Он нахмурился. И всё же это было странно. Стакан, падая на пол, обычно разбивается. А вода из него должна разлиться по полу. Если Кёртис говорил правду, то почему эксперты не зафиксировали в отчете осколки стекла и лужу воды? Он покачал головой. Приходилось допускать самые невероятные версии. Например, что стакан или его осколки действительно были в комнате, как и вода. Но эти мелочи просто затерялись в общей неразберихе. Если человечество научилось создавать ядерное оружие, то быстро вытереть лужу воды на полу уж точно способно. Значит, Кёртис действительно приносил воду – зачем ему врать? Кёртис знал о камерах наблюдения, ведь отель принадлежал ему. Он просто не догадывался, что запись можно смонтировать, но незнание этого факта тоже не делает его убийцей.

Теперь, анализируя всю картину произошедшего, Т. находил странным далеко не только исчезнувший стакан. Кто, например, передал оружие покушавшемуся? Никто не сможет убедить опытного шерифа, что агенты Секретной службы, досматривавшие О’Нила при входе и непосредственно перед открытием картины, сработали спустя рукава. Агент, проводивший последний досмотр, на допросах кожей клялся, что выполнил свою работу безупречно, и был до глубины души возмущен своим отстранением от службы. Еще бы ему не возмущаться – его карьера была разрушена в одночасье.

Путь пистолета из стола Кёртиса в руки О’Нила оставался сплошным белым пятном, которое следствие даже не пыталось прояснить.

Перкинс перевернул страницу. Никто из присутствующих не видел самого момента выстрела – еще одна странность. И еще: перед тем как выстрелить, О’Нил что-то крикнул, это слышали многие и все-таки никто не смог разобрать слов. Т. Перкинс решительно отказывался это понимать. Тоби О’Нил вроде бы не был косноязычным. И свидетели в зале не были глухими. Среди них находились первоклассные специалисты спецслужб, способные распознать один голос среди сотен на аудиозаписи. Т. как-то присутствовал на их тренировках, когда один из таких асов обучал его нерасторопных помощников основам ведения допроса. Тот парень умудрился дать точнейшее описание ворвавшегося на секунду в комнату человека, на котором было надето двадцать пять разных предметов одежды. Сработал безупречно.

Так почему же ни один из этих суперпрофессионалов не смог разобрать, что именно кричал О’Нил за секунду до того, как спустил курок и сам получил пулю? Может, потому, что их об этом никто не спрашивал? Или О’Нил не кричал ничего членораздельного, а просто издал невнятный вопль?

И наконец, самый главный вопрос, в который вцепилась защита: почему О’Нил выстрелил в жену, а не в самого Янсена? Мими Янсен была одной из красивейших женщин, которых Т. Перкинс и все остальные когда-либо видели. Зачем О’Нилу убивать эту потрясающую женщину, когда он мог без труда застрелить самого сенатора?

Конечно, логика безумцев иррациональна, а такой неудачник, как О’Нил, вероятно, никогда не знавший женской ласки, мог затаить скрытую злобу на недосягаемых красавиц. Возможно, эта обида затмила всё в его больной душе. И всё же то, что пуля досталась ей, казалось странным. Ведь вся версия обвинения строилась на том, что Кёртис внушил О’Нилу мысль об убийстве сенатора, которого сам Кёртис люто ненавидел. Зачем тогда стрелять в сторону на таком близком расстоянии? Неужели О’Нил просто промахнулся, целясь в мужа, а попал в жену?

Т. Перкинс покачал головой. Хорошее слово – «промах». Невинное, но за ним скрывалась страшная правда.

Он перевел взгляд на экран, прокрутил список файлов на ноутбуке и в третий раз за ночь открыл папку с видеозаписями. Там было пять трехминутных файлов с камер наблюдения в коридоре и два видеоролика от «Эн-би-си-4» на две и десять минут соответственно. На первых трех записях сонный О’Нил нетерпеливо переминался с ноги на ногу у картины рядом с застывшим как статуя агентом Секретной службы в сером костюме. Маленький невзрачный человечек вел себя совершенно естественно: ковырял в носу, почесывал в паху, доставал носовой платок, сморкался и снова застывал в ожидании. Разглядеть, прячет ли он где-то под одеждой пистолет, было невозможно.

На четвертом файле был запечатлен самый ключевой момент: гости входят в зал, останавливаются у картины, Бад Кёртис переговаривается с Мими Янсен и отходит, а затем начинается стрельба и всеобщая паника.

Он внимательно вглядывался в каждое лицо на записи: Бугатти, президент, телохранители в черном и сером, гости, будущая первая леди, будущий министр юстиции, Сандерленд и Уэсли. Сразу после выстрела в кадре замелькало оружие – в руках О’Нила и охраны. По движениям О’Нила было видно, какую боль причинила ему пуля. Его застрелили хладнокровно и быстро. Но как стрелявший агент умудрился мгновенно сориентироваться в этой толпе и точно уложить О’Нила – понять было трудно. Если только он не знал заранее, в кого и когда придется стрелять!