Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 44 страниц)

Глава 15

Будучи единственным сыном провинциального гинеколога, сделавшего своей специальностью исследование женского лона, Джон Бугатти в конце пубертатного периода пережил серьезный разговор с отцом, который отвел его в сторонку и спросил, чего он хочет от жизни. В этом вопросе таились скрытая угроза и заранее подразумевавшийся ответ. Отец спал и видел, как сын унаследует его практику, но Джон не разделял отцовской страсти к человеческим слабостям и уж тем более к женскому телу. Несколькими неделями ранее, поддавшись внезапному, но глубокому порыву, он приласкал одного из парней по футбольной команде и сразу всё понял. Если он чего и хотел от жизни, так это залезть в штаны ко многим другим парням, а пределом его мечтаний было залезть в штаны к какой-нибудь рок-звезде с пышной шевелюрой и густым макияжем вокруг глаз. Он мечтал поскорее встретить такую звезду и пуститься во все тяжкие. Поэтому он посмотрел на отца и сделал свой выбор. Он станет журналистом и больше никем. Отец, конечно, был глубоко потрясен как за честь семьи, так и за будущее своей практики. В глазах этого благопристойного, кустистобрового врача в белом халате выбор сына был сокрушительным падением на самое дно местной социальной лестницы. Однако, поразмыслив, старик смекнул, что в качестве компенсации за это роковое решение сына у него может появиться перспектива продвинуть того в редакторы единственной городской газетенки, а это было уже совсем другое дело.

Сам Джон поначалу грезил лишь о работе внештатным автором в журнале «Роллинг стоун», где крутились все рок-звезды, но тут отец проявил твердость. Если Джон по-прежнему рассчитывал на его финансовое содержание и поддержку семьи, ему следовало идти проторенной дорогой.

За этим последовала череда унылых лет учебы и работы в местных газетах и мелких провинциальных изданиях, пока Джон наконец не пробился в ежедневные газеты Нью-Йорка и не достиг вершины, став вашингтонским репортером «Эн-би-си». За это время эпоха сменилась, поп-звезды поблекли, а макияж осыпался. Джон набрался опыта и сделал новые жизненные выборы, в которых больше не было места ни рок-журналам, ни музыкальным вестникам. В кругах, где он теперь вращался, было полно привлекательных мужчин, способных заставить и женщин, и геев стонать от вожделения прямо в эфире. Сколько раз ему доводилось сидеть напротив мировых знаменитостей и задавать серьезные вопросы, пока в его паху бушевала буря? Да, он ни разу не пожалел о выборе профессии – по крайней мере, это позволило ему в полной мере реализовать свои тайные пристрастия, и эта схема годами работала безупречно.

Бугатти тщательно выбирал свои цели и никогда никому не признавался в столь прозаичных скрытых мотивах для интервью. Так он жил до тех пор, пока не встретил дядю Дэнни – так его парня звали друзья. Дэнни разительно отличался от тех нью-йоркских геев, на которых Джон поначалу набрасывался в саунах, и от тех, с кем позже занимался безопасным, но столь же мимолетным и лишенным чувств сексом. Дэнни был потрясающим и красивым человеком, его интерес к фундаментальным вопросам бытия был настолько же глубок и искренен, насколько сам Джон был ко всему равнодушен. Присутствие Дэнни и его характер постепенно изменили Джона, пока он наконец – медленно и незаметно, как сама старость – не превратился в того человека и прежде всего в того журналиста, каким являлся теперь: преданного профессиональной этике, правде и свободе слова. Если бы Джон не встретил Дэнни, он бы отнесся к цензуре в прессе и лихорадочному закрытию новостных агентств, последовавших за введением чрезвычайного положения, с полным равнодушием. Но, слава богу, он встретил Дэнни и потому теперь был в ярости. Раздражен директивами Министерства внутренней безопасности, указывавшими еще уцелевшей прессе, о чем можно говорить; взбешен тем, что каждый божий день закрывали очередную газету или конфисковали передатчики у мелких радиостанций, а больше всего – собственным бессилием.

Ибо ситуация стала отвратительной и невыносимой. Контроль зажал всех железной хваткой; сам Иосиф Сталин не смог бы сделать это более решительно и просто. Наступили мрачные времена, которых никто в этой стране не мог себе вообразить. Медленное скольжение в бездну. И если все-таки находился кто-то, у кого хватало смелости критиковать происходящее, то он мог быть уверен: найдутся уши, которые это услышат и поставят под угрозу само его существование. Поэтому почти все помалкивали, а те считаные телеканалы, которые еще имели разрешение вещать от правительства – в том числе и редакция, где работал Джон Бугатти, – ради собственного выживания были вынуждены проводить ежедневные летучки по самоцензуре. И это тоже приводило Джона Бугатти в бешенство.

Этим утром он пробовал прозондировать почву за чашкой дымящегося кофе в кафе «Кози» у станции «Метро-Сентр» – местечке, где все знали друг друга и где собиралась самая разная публика. Там бывали и курьеры из Капитолия, у которых почти не осталось работы, поскольку большинство их нанимателей из Конгресса США были интернированы в рамках мер безопасности после вылазок ополченцев. Бывали и энергичные девицы в шелковых брючных костюмах из парфюмерного отдела универмага «Хектс», и амбициозные молодые юристы из контор вокруг здания суда. До прихода к власти правительства Янсена Джон именно здесь получал свои наводки: случайная фраза соседа за столиком, которую мог развивать человек, сидевший сзади. Сведения, которыми с ним хотели поделиться, семена информации, которые он волен был обрабатывать как душе угодно. Но всё это осталось в прошлом. Теперь посетители утыкались носами в свои дымящиеся чашки и пытались поддерживать разговор, тщательно взвешивая каждое слово. Они боялись взболтнуть лишнее и страшились того, что уже знали. Даже о вчерашнем побеге Тома Джампера от полиции никто не обронил ни слова. Конечно, не все в кафе принадлежали к целевой аудитории Джампера, но ведь вокруг хватало и других серьезных тем для разговора. На улицах жизнь словно замедлилась. Люди больше не неслись сломя голову по своим делам. Грузовики не громыхали по мостовым. Повсюду сновали лишь солдаты, и их присутствие ни у кого не вызывало восторга. Сам Джон уже давно поймал себя на мысли, что больше не провожает взглядом стройные ноги подтянутых парней в форме. В редакции «Эн-би-си-4» на Небраска-авеню атмосфера тоже была мрачной как на кладбище. Каждый день в офисе начинался одинаково: он открывал планер, просматривал список заданий на день и надеялся, что это чья-то глупая шутка. С какой стати ему, их главному вашингтонскому эксперту, возиться с интервью с какими-то бабами? И ладно бы это были жены политиков, так нет – ему подсовывали кучку унылых теток среднего класса из службы кейтеринга в конгресс-центре на 7-й улице. Какого черта это должно волновать его и его зрителей, пусть даже целью репортажа было показать крах предприятий в условиях кризиса? Он размашисто перечеркнул запланированную встречу красным маркером. Он уже черт знает сколько времени не чувствовал, что его работа имеет хоть какой-то смысл. «В корзину», – пробурчал он под нос и поднял глаза на бледное лицо выпускающего редактора. Когда-то она была потрясающей штучкой, на мысленное раздевание которой добрая половина мужской части редакции на Рокфеллер-плаза в Нью-Йорке тратила непозволительно много рабочего времени. Но теперь она вместе с большинством ведущих репортеров перевелась в вашингтонский филиал, где сейчас разворачивались основные события, и обзавелась глубокими тенями под глазами. Одеваться она стала небрежно, а выглядела столь же уныло, как наполовину пустая банка майонеза, у которой сто лет назад истек срок годности.

– Нам всем нужно зайти к Хопкинсу, – выдавила она подобие улыбки. Это не предвещало ничего хорошего.

Вместе с остальными ведущими журналистами и редакторами он с тяжелым сердцем направился в кабинет шефа. Легендарный Аластер Хопкинс стоял у тонированного панорамного окна, плотно сжав губы. На нем явно не было лица после беседы с двумя мужчинами в строгих черных костюмах, застывшими по обе стороны от его письменного стола.

Хопкинс сразу перешел к делу – он всегда так поступал, потому и взлетел так высоко.

– С этого момента все ваши интервью должны записываться на пленку. Прямые эфиры и репортажи с мест происшествий запрещены. Мне сообщили, что отныне, согласно президентскому указу № 10995, мы обязаны предоставлять все материалы на предварительное согласование этим двум господам, – на слове «господам» он презрительно фыркнул, – прежде чем пускать их в эфир!

Он поднял руку, призывая к тишине, но редакторы и репортеры главного новостного канала страны не для того годами пробивали себе дорогу, чтобы молчать в такие моменты. Все закричали разом, перебивая друг друга. Мужчины в черных костюмах – их будущие цензоры – инстинктивно попятились назад. Кабинет находился на огромной высоте, а несколько окон были открыты настежь. Похоже, они почувствовали, что дело пахнет керосином и шутки кончились.

Шеф-редактор Хопкинс рявкнул:

– Да завалите вы пасти, черт вас дери! Вы что, хотите, чтобы канал прикрыли прямо сейчас? Не обольщайтесь: если мы не подчинимся, через десять минут все вы окажетесь на улице. Так что остыньте!

В кабинете воцарилась гнетущая, нервная атмосфера. Бугатти застегнул пиджак, незаметно выскользнул за дверь и направился к лифтам.

Он поймал Уэсли Бэрфута во время его обеденного перерыва. В трубке раздалась пара отчетливых щелчков, и Джон глубоко вздохнул. Прослушка телефонных разговоров давно стала нормой жизни, он к этому привык – нужно было лишь тщательно следить за языком.

Бугатти откашлялся:

– Уэсли, черт возьми, что у вас там происходит? Я знаю, что власти в Огайо схватили нескольких лидеров коалиции ополченцев, и ходят слухи, будто их ликвидировали. Это правда? И если да, то о ком речь? Кого мне спросить, Уэсли? Как мне, по-твоему, делать свою работу? – Он выдержал паузу, давая Уэсли подумать. – Послушай, ты пресс-секретарь Белого дома, но молчишь как рыба, точь-в-точь как остальные. Но так больше продолжаться не может, Уэсли. Если ты хочешь сделать хоть что-то полезное для себя, Янсена и всей вашей администрации, ты должен понимать: нам... да всей нашей чертовой нации нужно интервью с президентом! Люди должны знать, сколько еще продлится этот режим. Пожалуйста, организуй мне встречу с ним, лучше прямо сейчас, ну или хотя бы через час, если возможно. У нас в редакции только что произошло событие, по поводу которого мне нужен – нет, просто необходим комментарий президента. Ты понимаешь меня, Уэсли? Можешь это устроить?

Из трубки донесся бесконечно уставший голос. Уэсли, без сомнения, был в курсе новых правил цензуры.

– Это исключено, Джон, – отрезал он. – Мне очень жаль, но при желании ты можешь поговорить с кем-нибудь из рядовых сотрудников пресс-службы. Я посмотрю, что можно сделать. Перезвони мне через час, ладно?

Спустя семьдесят минут Бугатти уже стоял на Пенсильвания-авеню перед блокпостом, перекрывавшим четырехсотметровый участок дороги возле Белого дома для всех, у кого не было письменного пропуска или специального электронного чипа, который сотрудников обязали носить на груди. Обстановка вокруг была близка к хаосу. Повсюду бушевало море протестующих с транспарантами о крахе государства, то и дело в толпе мелькали знакомые лица: актеры, писатели, телеведущие. Еще пару месяцев назад подобная картина показалась бы сюжетом научно-фантастического романа, чем-то абсолютно немыслимым. Казалось, американская демократическая система надежно защищена от подобных катаклизмов. Все верили, что институты власти выдержат любое испытание, но теперь они были полностью парализованы. Локомотив катастрофы набрал ход и сошел с рельсов после теракта против министра юстиции и председателя Верховного суда. Поначалу подозрение пало на монтанскую группировку «Белоголовые орлы», и всех высокопоставленных политиков и чиновников экстренно эвакуировали в безопасные места. Но когда руководство группировки отвергло обвинения, а вслед за этим поступили сообщения о минировании Конгресса США, власти перешли к решительным действиям. Слухи о заговоре против президента внезапно обрели под собой почву, в домах многих известных людей начались обыски без ордера. Не успело общество опомниться, как начался настоящий разгром демократических институтов. После нескольких дней лихорадочного расследования ряд конгрессменов были помещены под домашний арест по обвинению в подготовке переворота и попытке свержения президента. Поначалу все надеялись, что ситуация разрешится, но предъявлять весомые улики следствие не спешило, а политики оставались в изоляции. Их сторонники и партийные структуры ответили взрывом негодования и массовыми протестами, но всё было тщетно. Угроза взрыва Конгресса и покушений на его ключевых членов стала идеальным предлогом: прикрываясь необходимостью защиты государства и намеками на разветвленный заговор среди сенаторов, президент временно приостановил работу Конгресса. Вся власть в стране оказалась в его руках. Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях и военное руководство полностью его поддержали, армейские части заняли позиции. Министерство внутренней безопасности координировало действия полиции и ФБР, и в течение нескольких часов улицы заполнились патрулями. Силовики действовали строго по инструкции, опираясь на пакет чрезвычайных президентских указов, которые ФЕМА разрабатывала годами на случай катаклизмов, но никто не думал, что их когда-либо применят в таком масштабе. Конечно, последствия чрезвычайного положения пока не могли сравниться с жестокостью режимов Пиночета в Чили или Пол Пота в Камбодже, но страна стремительно двигалась в этом направлении. Многие законно избранные представители всерьез опасались за свои жизни, и, насколько знал Бугатти, некоторые уже успели бежать за границу. После взрыва в штаб-квартире Демократической партии и убийств нескольких конгрессменов и чиновников всех остальных членов Конгресса интернировали под предлогом обеспечения безопасности.

В последующие дни большинство коллег Джона лишились работы. Сначала чиновники из Министерства внутренней безопасности закрыли «Фокс ТВ», затем пришел черед «Эй-би-си» и «Си-би-эс». Крупнейшие газеты урезали до нескольких страниц, и повсюду можно было увидеть известных публицистов, стоявших на улице с ноутбуками под мышкой. Они были раздавлены, в ярости, а многие – напуганы. Да и что делать в такой ситуации? Новейшая мировая история знала немало подобных примеров, но казалось, что никто в США не понимает, как реагировать. Свобода слова стала для американцев естественным элементом повседневной жизни, а теперь их заставили замолчать. Джон знал многих репортеров, которых в эти дни куда больше волновал вопрос выплат по ипотеке за свои роскошные особняки, нежели защита идеалов свободы прессы.

Сам Джон был устроен иначе, да и положение его отличалось. «Эн-би-си» получил разрешение на вещание, сетка передач была согласована и утверждена цензурой – и в этом была заслуга исключительно Аластера Хопкинса. Вопрос заключался лишь в том, осталось ли у них право говорить о чем-то важном в нынешних тисках и что теперь делать самому Джону.

Джон ничего не боялся – его земной срок всё равно подходил к концу. Если бы не Дэнни, ВИЧ, давно переросший в СПИД, уже прикончил бы его. Терапия помогала держать болезнь под контролем, но слабость и истощение с каждым днем всё глубже укоренялись в организме. Приступы то отступали, то возвращались, и с каждым разом они становились всё тяжелее. Болезнь раздражала его и постепенно лишала прежней привлекательности, но страха он не испытывал и теперь твердо намеревался это доказать.

Позади него беснующаяся толпа протестующих рвалась вперед, напирая на заграждения блокпоста. Он слышал их проклятия, чувствовал запах пота и тяжелое дыхание сотен людей. Теперь они во что бы то ни стало хотели прорваться к передовой и заставить себя услышать. В своей слепой ярости они потеряли всякий разум и не шли ни на какой контакт.

Он замахал руками, пытаясь привлечь внимание одного из солдат на блокпосту, но тот смотрел сквозь него.

– Эй, приятель! – крикнул Джон. – Пресс-секретарь Бэрфут через пару минут пришлет за мной человека. Пропусти меня за ограждение, здесь сейчас станет жарко. – Он распахнул полы пиджака, показывая, что у него нет оружия.

Солдат проследил за его руками и навел на него ствол винтовки:

– Отойдите от заграждения! – приказал он, не глядя Джону в глаза.

– Отойти? И как ты себе это представляешь? – крикнул он в ответ, пока какой-то парень сзади судорожно цеплялся за его плечо, чтобы не упасть под напором толпы. Людские волны вот-вот должны были прорвать плотину, Бугатти знал, как это бывает. Секунда – и кто-то окажется на земле, чтобы уже никогда не подняться.

– Назад! Живо! – заорал солдат.

Бугатти уставился прямо в дуло автомата, видя, как крупные капли пота стекают по лицу перепуганного новобранца. Собрав все остатки сил своего изможденного тела, он протиснулся назад в толпу и снова набрал номер Уэсли.

Спустя томительную минуту, пока толпа вокруг швыряла его из стороны в сторону под панические выкрики, в трубке наконец ответил женский голос:

– Я уже иду к блокпосту, мистер Бугатти, подождите секунду. Охрану мы предупредили.

Секретарша Уэсли, представившаяся Элеанор, провела его в обход Белого дома по тропинке, о существовании которой он знал, но ходить по ней не доводилось. Она извинилась за обходной путь, объяснив, что на главных КПП и в шлюзах досмотра царит дикая неразбериха. Он и сам отчетливо слышал доносившиеся оттуда крики, хоть и не мог разобрать слов. Воздух буквально искрился от напряжения – так бывает за секунду до удара молнии или за мгновение до того, как таблетки цианида упадут в ёмкость с серной кислотой под креслом приговорённого.[57]57
  При казни в американской газовой камере осуждённого привязывали к креслу в герметичном помещении. Под сиденьем находилась ёмкость с раствором серной кислоты; в неё сбрасывали цианид, и реакция выделяла смертельный цианистый водород.


[Закрыть] Лужайка перед Экзекьютив-авеню и забором у Эллипса[58]58
  Эллипс(The Ellipse) – крупный округлый парк площадью около 21 гектара, расположенный непосредственно к югу от Белого дома в Вашингтоне.


[Закрыть] была забита агентами спецслужб, но ни Бугатти, ни его провожатую никто не остановил. Внимание людей в серых и черных костюмах было приковано к людскому морю, растянувшемуся от забора далеко за монумент Вашингтона. Бугатти покачал головой. На улицах стояли тысячи людей. Белый дом был в плотном кольце. Неужели американский орел рухнул оземь с подрезанными крыльями, или же он просто замер перед новым взлетом? Но как он сможет взлететь в этой удушливой атмосфере без единого глотка свободы?

Он бросил взгляд в сторону Овального кабинета. Окна светились, хотя на часах было всего три дня. Возможно, свет горел там уже несколько суток и никому не было до этого дела. Сейчас в резиденции многое делалось спустя рукава, так почему бы и не это? Бугатти знал, что штат обслуги сократили из соображений безопасности – Секретная служба не могла допустить, чтобы жизнь президента зависела от какого-нибудь официанта. Но кто тогда должен следить за такими мелочами, как впустую горящий свет?

Его провели в Западное крыло – секретарша шла впереди, пара охранников замыкала шествие. Уэсли встретил его с крайне озабоченным видом. Бугатти ему не завидовал – да и кто бы позавидовал пресс-секретарю, который лишен возможности говорить то, что люди имеют право знать, а его официальные заявления никого уже не интересовали?

Уэсли провел его мимо своего кабинета, соседствовавшего с кабинетом главы администрации Лэнса Бёртона, затем мимо зала Рузвельта и приемной вице-президента Томаса Сандерленда, после чего завел в кабинет личного секретаря Сандерленда. Там он сорвал со своей груди идентификационный чип, положил на стол и жестом велел Бугатти сделать то же самое с его гостевым пропуском. Затем поманил репортера за собой и приоткрыл неприметную узкую дверь в глубине комнаты.

Они оказались в тесном, заваленном папками архиве, о существовании которого Бугатти не подозревал, хотя при трех последних администрациях часто ждал заявлений глав аппарата по другую сторону этой стены. Теперь в том кабинете сидел уже не глава аппарата, а бывший глава аппарата, игравший роль вице-президента у самого Овального кабинета. Всё это противоречило обычаям и традициям.

– С кем ты хотел меня свести, Уэсли? И почему мы прячемся здесь, а не зашли в твой каби... – начал было Бугатти, но Уэсли мгновенно зажал ему рот ладонью.

– Приемная главы администрации – это теперь мой кабинет, – прошептал Уэсли, плотно притворяя дверь.

– Вот как? И что это значит? Ты теперь работаешь и на Сандерленда?

Уэсли кивнул. Бугатти удивленно присвистнул.

– Меня перевели поближе к Сандерленду, теперь на мне куча его бумажной работы вдобавок к моим прежним обязанностям. Это одна из причин, почему он до сих пор не занял полагающийся ему кабинет вице-президента в Капитолии.

– Чертовщина какая-то! А куда делась Маргарет, прежний секретарь Сандерленда?

– Уволилась.

– Надо же! Но почему мы торчим в этом чулане? Он всегда тут был?

– Это мой архив. Перегородку построили на прошлой неделе, когда меня сюда перевели. Под него забрали часть коридора, так что у меня теперь есть черный ход прямо в зал брифингов. – Он указал на другую узкую дверь. – Мы здесь, чтобы нас никто не услышал. Но говорить нужно шепотом, понял?

– Твой кабинет прослушают?

– Прослушивают абсолютно все кабинеты.

– Почему тогда мы не встретились в городе?

– Ни я, ни мои коллеги не можем сделать ни шагу без охраны, и уж тем более без этого электронного чипа.

– И что?

– В чип встроен микрофон. Меня пишут везде, где бы я ни находился.

– С ума сойти. А как же твой дом? Неужели нельзя было встретиться у тебя?

Уэсли попытался улыбнуться. Стало ясно: дома тоже нельзя. Он наклонился к самому уху Бугатти.

– Джон, ты не сможешь поговорить с президентом. Доступ к нему закрыт. Я сам уже несколько дней не видел его с глазу на глаз, понимаешь? Он не дает интервью. Даже тебе.

– Что вообще происходит? Он сошел с ума, ты это хочешь сказать?

– Нет.

– Хотя это было бы вполне объяснимо после убийства двух жен.

– Я понятия не имею, сумасшедший он или нет. Откуда мне знать, я же не психиатр! Или ты психиатр?

– Ну а ты сам?

– В каком смысле? Сошел ли с ума я? Знаешь, я уже на грани. – Он вытер лоб рукой. Бугатти никогда прежде не видел его в таком отчаянии.

– Да нет, я о другом: могу я взять интервью у тебя? Разумеется, твое имя нигде не всплывет – я сошлюсь на дежурный «надежный источник в окружении президента».

Уэсли медленно покачал головой. На его лице застыла та глубокая, нестираемая тень, которая меняет человека навсегда. Былая легкость исчезла без следа. Иногда так действует сильный страх, но чаще – глубокое разочарование в самом себе. Бугатти знал Уэсли как облупленного. Помнил, как тот черпал силы и вдохновение в своей прямоте, кипучей энергии и стремлении говорить правду в глаза. Теперь от всего этого ему пришлось отречься – бог весть по какой причине, – и это разочарование наложило на него неизгладимый отпечаток. Уэсли не станет давать интервью. Он просто не мог этого сделать. Не смел и не хотел, вот и всё.

– Но неужели нет никого другого, к кому можно обратиться? Кто-нибудь вообще готов говорить? Ты же знаешь, я умею хранить секреты. Мне не нужна стопроцентная конкретика. Я просто хочу пролить свет на то положение, в котором мы оказались, или на то, в какую бездну мы, черт возьми, катимся. Мне нужно получить хоть какое-то официальное одобрение, чтобы написать об этом, понимаешь? Должен же быть хоть какой-то способ сделать это до того, как они окончательно задушат свободную прессу! Ведь рано или поздно они это сделают, верно?

Уэсли долго смотрел на него.

– Те, кто жаждет говорить, ничего не знают. А те, кто знает, держат рот на замке. Все демонстрируют абсолютную лояльность президенту и новым порядкам. Абсолютно все! Даже министр торговли, хотя у него сейчас колоссальные проблемы с ребятами с Уолл-стрит, уж поверь мне.

– А глава аппарата Бёртон?

– Понятия не имею, что произошло, но и Лэнс Бёртон, и Дональд Беглаубтер ушли в глухую оборону. Они не проронили ни слова уже пару недель.

– На них как-то давят?

– В этом здании давлением пропитан сам воздух. Но нет, я понимаю, на что ты намекаешь. Я не знаю, давят ли на них целенаправленно.

– Министр обороны Уэйн Хендерсон?

– Он предан Янсену душой и телом.

– Вице-президент Сандерленд?

– Ты с ума сошел? – Уэсли покачал головой. – Они все лояльны на сто процентов. И администрация, и кабинет министров беспрекословно выполняют любые приказы.

– Но неужели нет иного пути? Должен же найтись хоть кто-то, способный сместить Янсена! Он уже столько раз попирал Конституцию, что его свержение было бы единственным логичным шагом, разве нет?

Жилы на шее Уэсли натянулись, он резко и жестко зажал Бугатти рот ладонью.

– Тсс, Джон! Тихо! – Он прижался губами к самому уху Бугатти. – Если ты пытаешься выяснить, собирается ли кто-то свергнуть Янсена, то мой тебе совет: уезжай из страны, пока еще можешь. Не факт, что завтра границы всё еще будут открыты. Ты задаешь слишком много вопросов и слишком много знаешь. Сейчас мы вернемся в мой новый кабинет, прикрепим чипы, и ты громко и отчетливо начнешь расспрашивать меня о каких-нибудь пустяках, понял? Если проявишь фантазию, у тебя появится шанс быть услышанным нужными людьми. Я не знаю точно, куда уходят эти записи прослушки, но если нужные уши услышат твои расспросы и если вопросы будут правильными, возможно, тебе удастся продвинуться в расследовании. А пока следи за каждым своим словом и действием, Джон. И когда выйдешь отсюда, хорошенько подумай, чего ты хочешь, и береги себя.