Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 44 страниц)

Глава 33

Вся заваруха в блоке смертников началась, когда они поймали Бада и бесцеремонно бросили его обратно в камеру. Кое-кто истошно орал от досады, что сорвалась столь немыслимая попытка побега, но подавляющее большинство подхватило этот бунт просто потому, что их ненависть ко всему и ко всем – а может, прежде всего к самим себе – не находила иного выхода. Всего за пять минут блок превратился в кромешный ад: заключенные неистово пинали стены камер, яростно бились о железные решетки, а вопли, крики и полные злобы ругательства висели в воздухе, точно плотный заградительный огонь.

Надзиратели быстро сориентировались и притащили пожарные рукава к камерам, где бушевали сильнее всего. Каждый раз, когда мощная струя воды била сквозь решетку, слышался шлепок человеческого тела о стену. Остальных это не останавливало, но по мере того как очередь доходила до них, пыл бунтовщиков всё же угасал.

Дэрил кричал Баду, чтобы тот отдал ему обещанные сигареты, но Бад в конце концов просто забился в самый угол, чувствуя, как боль пускает глубокие корни в его душе. Теперь надеяться было больше не на что. Оставались лишь считаные часы и тупая боль; все жизненные пути были отрезаны. Т. Перкинс кричал ему не падать духом. Но именно это он и сделал.

В шесть часов следующего утра блок смертников снова проснулся после нескольких часов затишья. Кое-кто из ополченцев у входной двери принялся выкрикивать лозунги, другие затянули песни, славящие Муни Куэйла как следующего президента страны в эпоху, когда всё снова вернется на круги своя. Времена, когда американцы снова смогут ходить с высоко поднятой головой, как пелось в их песне. А некоторые из них орали, что во всем виноват Бад Кёртис – якобы из-за него им отравили последние дни жизни. За эту тираду они получили очередную порцию ледяной воды из шлангов, и после этого Бад физически ощущал их молчаливую ненависть, сидя на своей стальной койке, где ему оставалось провести еще двадцать три часа, прежде чем у него отнимут его жалкую жизнь.

Охрану в блоке усилили; надзиратели, взвинченные общей атмосферой, проходя мимо камеры Бада, со злостью пинали железные прутья решетки.

– Мы тут думаем пустить тебя первым, свинья, – шептали они ему.

В наказание за вчерашний бунт всех оставили без еды до трех часов дня, и примерно в это же время Дэрилу Риду принесли его долгожданный последний обед. Священник уже исповедал его, а после благословил и остальных заключенных. Всё-таки было воскресенье.

Дэрил, казалось, был единственным, кого нисколько не заботило происходящее. Он уплетал еду, издавая громкие звуки удовольствия. Каждому, кто соглашался слушать, он вовсю расписывал, насколько это угощение лучше тех помоев, которыми обычно кормят всех остальных. Да, Дэрил явно собирался продержаться этот день без лишних истерик.

Что до самого Бада, то он не был уверен, что ему всё дастся так же просто.

Он вкалывал всю свою жизнь. Огромное количество людей получили работу благодаря его трудолюбию и масштабным проектам. В делах он никогда никого не обижал и не обманывал. Каждому отдавал должное и со всеми поступал по справедливости. Наверное, когда-то он надеялся, что за свои труды заслужит не только уважение, но и любовь. Что жена, дочь и многочисленные сотрудники простят ему его странности и сохранят о нем добрую, теплую память навеки. Теперь его жизнь подходила к концу, и, насколько он помнил, он так и не дождался этого тепла ни от кого. Даже от самого дорогого человека в его жизни – от Догги. Он прекрасно знал, что она его уважает и прощает все чудачества. Но она так и не успела сказать ему об этом вслух. Возможно, жизнь устроена так, что человек считает долгом хвалить только своих детей, но не родителей.

Мысли Бада унеслись на много лет назад. В те времена, когда на полях Вирджинии еще рос табак, а его отец каждый вечер возвращался домой затемно, с глубокими трещинами на мозолистых руках. Разве хоть раз Бад сказал отцу, как он благодарен ему за то, что тот не пил, как другие поденщики, и что он прекрасно понимал: пока в доме есть еда, всё в порядке? Нет, он никогда этого не говорил. Он никогда не обнимал мать так же крепко, как она его. Он просто молча шел по жизни дальше, оставив родителей позади, словно пройденный этап. Так всё и сложилось, и вот теперь он сидит здесь. Без единой протянутой руки, без единого теплого слова, которое бы доказало, что его жизнь прошла не зря.

Где сейчас Догги? Неужели она не придет попрощаться? И адвокаты тоже? Неужели никто из семьи или старых друзей не появится? Если они хотят успеть, им нужно поторопиться. Как только уведут Дэрила, свидания для Бада будут полностью закрыты. Он знал здешний порядок. Никаких потрясений непосредственно перед казнью – таков был незыблемый принцип Фальсо. Видимо, опыт подсказывал ему, что так процедура проходит спокойнее всего.

Он попытался полистать Библию, лежавшую раскрытой рядом с ним на нарах. Но найти утешение никак не получалось. Разве на этих страницах было написано то, что заставит его забыть о несправедливости? Заставит не думать об игле, которую в него вонзят? О ремнях, которыми намертво стянут его руки и ноги? Может, он попадет к Богу – он не знал. Да и откуда это знать человеку, который за всю свою жизнь никогда ни о чем подобном не задумывался?

Дэрил выглядел неплохо, когда перед камерой Бада на него надевали наручники. Он подчистую смел всё, что ему принесли, и уже раза четыре или пять успел сходить в туалет после двух огромных стаканов колы. Теперь он стоял в белоснежной футболке и улыбался – сытый и довольный жизнью. Пригладил ладонью свои жидкие, седые, курчавые волосы и смотрел на всех так, словно собрался на пикник или прогулку на луг, где пасется скот. Наверное, он именно так всё себе и представлял. Будто смерть – это благо. И, возможно, так оно и было. Не только для Дэрила, оттрубившего в этой дыре больше десяти лет, но, быть может, и для самого Бада.

– Увидимся завтра, старина, – подмигнул он. – Не знаю, разрешают ли курить на небесах, так что эти лучше верну тебе.

Он попытался протянуть ему остатки вчерашних сигарет, но Бад покачал головой:

– Отдай кому-нибудь другому в коридоре, Дэрил. Ступай с Богом.

Двое надзирателей взяли его под локти и повели по коридору. Больше Баду не суждено было увидеть подобного. И слава богу.

– Береги себя, – доносился голос Дэрила, когда он проходил мимо каждой камеры. Больше не раздавалось ни звука.

Когда тяжелая дверь в блок с камерой для казни захлопнулась, ополченцы снова зашлись в яростных криках. Они пинали прутья решеток, трясли их, колотили кулаками по стальным нарам и истошно орали, что Америку сожрали вашингтонские черви, а Бада Кёртиса нужно прикончить прямо сейчас. На Бада это не производило никакого впечатления. Ему было абсолютно всё равно. Пусть хоть разнесут здесь всё в щепки и сорвут себе глотки. Скатертью дорога.

Из блока с камерой для казни по громкой связи пару раз раздавался голос Фальсо. Он требовал, чтобы все заткнулись, иначе они познают всю прелесть пожарных брандспойтов. Видимо, этот шум мешал заупокойной молитве, которую Фальсо читал по ту сторону двери. Но какое это имело значение, думал Бад? Чтобы Дэрилу веселее шлось под этот аккомпанемент? Или чтобы у военного врача задрожали руки? Или Фальсо просто не слышал собственного голоса, зачитывая приговор?

На секунду Бад зажал уши руками. Он ненавидел их всех до единого.

– Твари! – услышал он собственный крик. – Вы все – грязные твари! Поганые убийцы! Я единственный в этом блоке, у кого руки не в крови! Я презираю вас всех! Земля бы вас не носила! Вы все – одна гребаная ошибка природы! – Он набрал в легкие побольше воздуха. – И вас, вертухаев, это тоже касается! Слышите меня, псы легавые? Или вы там так заняты убийством Дэрила, а?! Заняты?!

Ополченцы у входа принялись крушить свои унитазы. Один из них, похоже, уже расшатал свой бачок, потому что мимо камеры Бада потекла тонкая, но постепенно расширяющаяся струйка воды, устремляясь в дальний конец коридора. Другой полностью выломал раковину и теперь с силой колотил ею по железным прутьям, надсадно вопя:

– Иди сюда, умой свое поганое рыло, Кёртис! Иди сюда, я тебе эту раковину в глотку засуну, чтобы ты наконец заткнулся!

Бад едва не рассмеялся – настолько всё это было нелепо и гротескно.

– Отлично, придурки, – тихо произнес он. – Крушите всё подряд. Будете сидеть в собственном дерьме, пока за вами не придут. Ломайте, ломайте. – Он почувствовал, как напряжение постепенно отпускает его тело. – Прыгайте на свои шконки, ломайте их к чертям, чтобы спать на голом железе до конца своих дней! – заорал он во весь голос. Он зашелся в диком смехе. Чем громче они крушили камеры и истошно вопили, тем сильнее он хохотал.

И тут сверху заскрежетал замок входной двери. Несколько надзирателей ворвались в коридор и побежали вдоль камер, оценивая обстановку. На их лицах читалась паника. Бад узнал толстяка Фредди Кэмпбелла, дежурившего вчера на КПП. За всё то время, что Бад провел в этих стенах, этот парень ни разу не спускался в блок смертников. Он растерянно огляделся по сторонам, крикнул что-то напарнику и бросился к двери блока с камерой для казни, отчаянно заколотив по ней кулаками.

Меньше чем через минуту прибежали еще четверо надзирателей и принялись «усмирять» взбунтовавшихся заключенных мощными струями воды под давлением в десять атмосфер. Баду мощный напор ударил прямо в лицо; казалось, кожа на щеках сейчас просто лопнет от этого бешеного давления. Сильным ударом его швырнуло на стену; он не мог сделать ни единого движения все те десять секунд, пока брандспойт поливал его грудь, пах и ноги. Когда он наконец рухнул, сильно ударившись головой о стальную койку, он был уже почти без сознания.

Спустя три минуты дикого хаоса всё стихло, остался лишь тихий журчащий шум стекающей по коридору воды. Бад смутно увидел силуэт начальника тюрьмы Фальсо, выросший перед его решеткой, но слов разобрать не смог. Тот говорил что-то о том, что с него хватит и теперь пути назад нет.

Затем они зашли к нему в камеру и принялись избивать его по голове и шее, пока в глазах окончательно не потемнело и он не провалился в небытие – туда, где больше нет понятий вины и невиновности, туда, где измученная душа наконец обретает долгожданный покой.

Полчаса спустя его привели в чувство, плеснув в лицо ведро ледяной воды.

И всё началось сначала.

Глава 34

Было уже за два часа ночи в воскресенье, комендантский час только начался, а Догги была до крайности истощена физически и душевно, когда молоковоз наконец остановился во дворе усадьбы Джозефин Мэддокс далеко на юге Вирджинии.

– У тебя есть мобильник? – спросила она водителя, когда он выпустил ее из цистерны, и хлынувший свежий воздух чуть не сбил ее с ног.

– Нет, нам запрещено вести личные разговоры в рабочее время.

– А радио в кабине тоже нет?

– Ты думаешь, это кабина «Боинга-747»?

– У меня проблема, – сказала она водителю.

Он устало посмотрел на нее. Он был за рулем уже не меньше девятнадцати часов, так с какой стати его должны волновать ее проблемы? Разве он не выполнил свою часть уговора?

– Мне нужно встретиться с одним человеком в Вашингтоне в двенадцать часов.

– Что-о? Вот же черт побери! – Он разозлился так, что едва не затопал ногами от досады. – Что за идиотизм? Зачем тогда мы вообще перлись сюда, на юг?

– Ты ведь сам бросил мне транзистор, помнишь? Полагаю, ты слушал ту же передачу. А значит, сам прекрасно знаешь, что случилось. Разве ты дал мне радио не для того, чтобы я услышала, что говорят обо мне и моем отце?

Он тупо уставился на нее.

– Мой отец невиновен. Мне нужно ехать в Вашингтон и поговорить с президентом.

– Послушай, а разве ты не из Вашингтона вчера бежала? С чего бы тебе возвращаться туда теперь? Думаешь, там тебя ждет торжественный прием с ледяным шампанским в хрустальных бокалах? – Он усмехнулся. Это была самая длинная тирада, которую она от него слышала за всё время.

– С вчерашнего дня многое изменилось. В Вашингтоне у меня всё еще остались друзья. Они помогут мне. – Она глубоко вдохнула. – Послушай меня. Президент Янсен не виноват в смерти своей жены, ты ведь это понимаешь? Если Бугатти прав в том, о чем говорил в передаче Тома Джампера, то за этим убийством стоит кто-то из высших эшелонов власти. И президент имеет право знать правду. Ты улавливаешь мою мысль?

– Сейчас комендантский час. Придется ждать до пяти утра, раньше ехать нельзя.

– Значит, ты отвезешь меня?

– Мне всё равно по пути. Но это будет стоить денег.

– Само собой. Полторы тысячи долларов хватит?

– Две тысячи. – Он произнес это абсолютно бесстрастно. Человек принципа. Пришлось соглашаться.

– Договорились. И еще кое-что... – Она протянула ему две тысячи, накинула сверху еще пятьсот долларов и призналась, что справила в цистерне малую нужду, а вдобавок засыпала весь полированный стальной пол осколками гипса. Догги ожидала, что он разозлится – в конце концов, любой бы на его месте вышел из себя.

Но та молниеносная ярость, с которой он обрушился на нее, застала ее врасплох. Разве она не призналась сама и не заплатила щедрую компенсацию поверх тарифа? Всё было напрасно. Ей оставалось лишь молча наблюдать, как этот чернокожий парень, буквально побелев от гнева, устроил перед кабиной дикую пляску ярости. Никогда еще она не слышала столько отборной брани разом. Ему завтра вечером кровь из носу нужно быть на работе в Нью-Йорке, орал он, и цистерна к этому моменту должна быть стерильно чистой, как операционный стол кардиохирурга! О чем она вообще думала, грязная дешевая потаскушка, устраивая сортир на его стальном полу?!

Она не стала спорить. Шагнув вперед, она молча сунула ему в нагрудный карман еще одну стодолларовую купюру и оставила его брызгать слюной перед его чудо-машиной. В конце концов, если он вежливо попросит, сестра Розали наверняка одолжит ему швабру и тряпку – делов-то.

– Ты как раз всё успеешь до конца комендантского часа. У тебя в запасе три часа, – бросила она на ходу, направляясь к дому.

Дом сестры Розали стоял на отшибе. Это было ветхое деревянное строение с облупившейся краской, за которым никто не ухаживал уже десятки лет. В бледном свете луны усадьба выглядела унылой и нищей. Половина ставней валялась на земле, перила веранды рухнули под собственной тяжестью, повсюду громоздились кучи хлама. Вещи, ради покупки которых когда-то проливали пот и слезы, теперь гнили и ржавели под открытым небосводом, словно в насмешку над теми скромными мечтами, из которых соткано прошлое большинства бедняков.

Она несколько раз постучала в дверь. «Вдруг ее нет дома?» – подумала она и, сложив ладони рупором, крикнула в сторону окон второго этажа:

– Миссис Мэддокс! Меня прислала ваша сестра. Пожалуйста, откройте дверь!

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем за москитной сеткой двери послышался шорох и показался силуэт миниатюрной изможденной женщины.

– У меня нож в руках, – предупредил скрипучий голос.

Догги прижалась лицом к сетке:

– Миссис Мэддокс, я не причиню вам вреда, правда. Меня прислала Розали. Мне бы просто переждать здесь и поспать пару часов. Я заплачу.

Хозяйка потребовала показать деньги, и Догги подняла повыше две стодолларовые купюры.

Открыв дверь, женщина даже не поздоровалась.

– Спасибо, миссис Мэддокс, – Догги протянула ей купюры.

Джозефин Мэддокс совсем не походила на Розали. Маленькая, худая, с абсолютно бесстрастным лицом. На ее угловатых плечах висел заношенный кимоно-халат, купленный на распродаже в «Уолмарте» еще в незапамятные времена. Стоптанные домашние тапки были ей велики на несколько размеров, но при всём этом в осанке женщины угадывались скрытая сила и внутренний стержень. За свою жизнь она наверняка пережила немало испытаний, но прямая спина говорила о том, что она не просто выстояла, но и всё еще готова бороться.

– Что ты натворила? – спросила она, прищурившись, и сунула деньги в карман халата.

– Напала на нашего вице-президента.

– Он подох? – поинтересовалась она.

– Нет, жив-здоров, ничего с ним не случилось.

– Можешь оставаться здесь только до рассвета, потом уберешься.

Догги кивнула.

– Здесь небезопасно, – добавила старуха. – Ополченцы уже дважды врывались в дом. Они прячутся в лесах за усадьбой.

– Они вас тронули?

– Господь с тобой! Ополченцы? Да нет, опасаться нужно солдат. Вчера они приехали и перерезали телефонные провода. Думают, небось, что мятежники рано или поздно заявятся сюда, и они правы – те заявятся. – Она прислушалась. – Слышишь? Опять стреляют. На этот раз ближе, чем вчера.

Догги на секунду затаила дыхание, но ничего не услышала. У старухи, должно быть, был слух как у добермана.

– Военные велели мне убираться отсюда куда-нибудь еще, – продолжала она. – Да куда, к лешему, мне идти? В округе у меня никого не осталось, совсем никого, а обратно в Нью-Йорк я ни за что не вернусь – это дьявольский город. Хуже Содома и Гоморры, истинно так, и всегда им был, аминь! Так что я остаюсь здесь. Во имя Иисуса, Господа моего и Спасителя.

В дверь постучали. Это был водитель молоковоза.

Он со злостью посмотрел на Догги и протянул ей пачку денег:

– Вот твои две тысячи. Шестьсот долларов я забираю себе в качестве компенсации. Ищи другого дурака, который тебя повезет. Я с тобой связываться не желаю.

Она попыталась всучить ему деньги обратно:

– Но я не могу! Кто мне здесь поможет? Послушай, мне очень жаль. Правда, мне безумно жаль. Прости меня, прости, но я просто не могла больше терпеть, ты же должен меня понять! Я просидела в этой бочке бог весть сколько часов, разве нет?

– Ищи другого, – отрезал он. Повернувшись к Джозефин, он спросил, не одолжит ли она ему инвентарь для уборки цистерны.

– Сколько тебе нужно? – Догги умоляюще посмотрела на него и снова полезла за деньгами в свой пакет.

– Да плевать мне на твои деньги, я тебя не повезу. – С этими словами он забрал у Джозефин ведро со шваброй и скрылся в сырой ночной прохладе, направляясь к люку цистерны.

Догги сидела за столом, уставившись в чашку с некрепким чаем, и лихорадочно соображала, как ей быть дальше.

– Вы случайно не знаете кого-нибудь, кто согласился бы отвезти меня в Вашингтон после окончания комендантского часа?

Джозефин покачала головой.

– Солдаты перерезали провода, значит, связи вообще нет? – спросила она. – И мобильника тоже?

Старуха лишь усмехнулась. На этом тему можно было считать закрытой.

Догги прикусила губу. Те, кто за ней охотится, наверняка знают, что у нее мобильник Фрэнка Ли. В этом она была уверена на все сто процентов. Два часа назад она позвонила дяде Дэнни, думая, что это безопасный нейтральный номер, а он оказался сожителем Бугатти. Догги не знала всех тонкостей работы спецслужб по прослушке в условиях чрезвычайного положения – в Белом доме об этом не распространялись, – но за таким влиятельным журналистом, как Джон Бугатти, слежка должна быть тотальной. А если так, значит, кто-то в системе теперь точно знает, что она назначила Бугатти встречу в чайной на Восьмой улице в Вашингтоне сегодня днем. И эти люди также в курсе, что прямо сейчас она находится где-то на юге Вирджинии. Зачем еще мобильнику звонить сразу после ее разговора с дядей Дэнни? Кто бы это мог быть? Розали не стала бы звонить посреди ночи, да и этот номер знала только она... ну, или еще кто-то. Конечно, это мог быть какой-нибудь приятель Фрэнка Ли, но Догги в это не верила. Деннис же ясно сказал, что Фрэнк телефоном не пользовался. С чего бы кому-то вдруг ему звонить?

Нет, горькая правда заключалась в том, что ее разговор прослушали. А этот входящий звонок был сделан лишь с одной целью – засечь ее точные координаты. Конечно же. Именно так они и работают. Это их прямая обязанность. Вопрос лишь в том, успели ли они получить то, что хотели. Запеленговали ли они ее?

Она попыталась расслабиться.

«Успокойся, черт побери», – приказала себе Догги. Откуда им знать, что она прячется именно у сестры Розали? Это невозможно. Самое большее, что они могли выяснить, – это то, что она добралась до юга Вирджинии. А «юг Вирджинии» – понятие весьма растяжимое. Даже слишком.

Она ненадолго задумалась. Если звонили спецслужбы, они уже точно выяснили, что телефон принадлежал Фрэнку Ли. Обычная оперативная работа. А значит, рано или поздно они нагрянут к Розали и вытрясут из нее всю душу. С другой стороны, старший сын Розали, Джеймс, сам добровольно пошел в полицию и заявил, что она приходила к ним. Копы ведь не могут знать, что пока Джеймс сидел в участке, младший, Деннис, отвез ее к молоковозу у моста Джорджа Вашингтона. Джеймс им об этом точно не расскажет.

Она прикусила губу. Конечно, нет. Джеймс будет молчать как рыба, но в конечном счете ищейки все равно сложат два и два. Рано или поздно у них всегда сходятся концы с концами. Положение складывалось патовое: уехать отсюда она не может, предупредить Бугатти через дядю Дэнни – тоже. Если она включит мобильник еще раз, ее тут же засекут. Но если она ничего не предпримет, Джон Бугатти уже через несколько часов ни о чем не подозревая явится прямо в ловушку. А тем временем ее отец, находясь совсем недалеко от дома Джозефин Мэддокс, сидит на своей шконке в камере смертников и ждет казни. И она ничем не может помочь ни тому, ни другому. Абсолютно ничем.

– Можно мне называть вас Джозефин? – спросила она, пытаясь привлечь внимание тощей старухи, которая неподвижно сидела у окна, вглядываясь в темные тени деревьев на опушке леса. Женщина не ответила.

– Джозефин, вы должны мне помочь. Неужели вы не сможете найти кого-нибудь, кто отвезет меня в Вашингтон? Я хорошо заплачу. Я не считала, сколько у меня осталось денег, но уверена, что там приличная сумма. Хватит и вам. Если нужно, я позже смогу достать еще, назовите любую цену. – Она запустила руку в пакет с деньгами, нащупывая пачку банкнот.

– Нет, я никого не знаю, – прошептала сестра Розали. – А ну-ка тихо.

Глубоко в чаще леса снова раздались автоматные очереди. На этот раз их услышала и Догги.

– Это далеко отсюда, – сказала Догги.

– Тсс! Слушай!

Догги ничего не слышала.

Джозефин выпрямилась и достала из деревянной подставки на кухонном столе широкий разделочный нож. Тот самый, которым она недавно угрожала Догги.

– Что происходит? – прошептала Догги. – Я ничего не слышу.

Она последовала за Джозефин в темную гостиную, где всё еще отчетливо пахло застоявшимся сигарным дымом и старостью.

– В прошлый раз они лезли отсюда, думаю, сейчас попробуют так же, – тихо сказала старуха, указав на остекленную веранду, где лунный свет мутными серыми пятнами ложился на грязные стекла.

Догги всматривалась в опушку леса и темную полосу земли перед домом. Может, ей всё-таки удастся заставить водителя молоковоза отвезти ее? Если пригрозить, что она сдаст его полиции, неужели он не испугается? У него наверняка есть семья, которой он дорожит. Ему не может быть всё равно.

Джозефин остановилась.

– Убирайтесь прочь! – крикнула она в темноту.

Догги заметила темный силуэт на веранде только тогда, когда дверь начали яростно дергать снаружи.

– Открывай! – крикнул грубый мужской голос. – Не то вышибу дверь, сама знаешь!

– У меня гости, сегодня нельзя!

– Я считаю до трех. Один...

Джозефин принялась шепотом призывать на помощь Иисуса и всех апостолов. «За что мне это?» – сокрушалась она. Ведь она всегда жила тихо и никого не трогала.

– Два...

Старуха шагнула вперед и повернула ключ.

– Что за колымага стоит во дворе? – спросил вошедший.

– Вот бери ее и убирайся отсюда, – буркнула Джозефин. Она щелкнула выключателем, и при тусклом свете ламп гостиная предстала во всем своем убожестве. Стены, шторы, мебель – абсолютно всё пожелтело и потемнело от многолетнего табачного дыма ее покойного мужа.

Из темноты веранды в комнату шагнул ополченец и подозрительно уставился на Догги.

– Это ты приехала на молоковозе?

Он был невысокого роста, но крепок и силен. Недели, проведенные в лесах, оставили глубокие следы на его одежде и лице. Волосы были всклокочены, а обветренная кожа говорила о том, что парень спал на голой земле. На рукаве красовалась нашивка, которую Догги раньше не встречала, хотя она мало чем отличалась от эмблем других ополчений. Готические буквы, орел с распростертыми крыльями и пара скрещенных стволов. Особой фантазией эти ребята никогда не отличались.

– В молоковозе закончилась солярка. Я оказалась здесь чисто случайно.

На его лице отразилось недоверие. Он повернулся к Джозефин:

– У тебя за мастерской стоит пикап.

– Надо же, наконец-то разглядел. Забирай его к лешему. Мы купили его за триста долларов еще тридцать лет назад, и это была худшая сделка в нашей жизни. Если сможешь завести – флаг тебе в руки. У моего мужа это так и не вышло. Только сначала найди насос, потому что шины там спущены напрочь. – Старуха хрипло рассмеялась и опустила нож.

– Солярка в баке есть?

– Наверное.

Догги покачала головой. Сейчас он пойдет сливать солярку из пикапа Джозефин. Но как только он попытается залить ее в бак молоковоза, его ждет встреча с разъяренным водителем. И завяжется драка. Чернокожий парень точно не отдаст свою машину без боя.

– Куда ты держишь путь? – спросила она, глядя на его небритый подбородок.

– Не твое дело, крошка.

– Понятно. Значит, ты понятия не имею, кто я такая? – Она презрительно вскинула брови. – Я Догги Роджерс, та самая, что напала на вице-президента. Ты новости вообще смотришь? Меня ищет вся страна. И если ты думаешь, что твои дела плохи, то поверь – у меня они гораздо хуже. Так что колись, куда едешь?

– Догги Роджерс? Докажи.

Она вернулась на кухню и вытащила из пакета свой пропуск в Белый дом.

– Прическа теперь другая, но посмотри на глаза. Убедился?

Он внимательно изучил фото, а затем бесцеремонно вырвал у нее из рук пластиковый пакет.

– Что там еще у тебя припрятано?

Она попыталась отобрать пакет обратно, но он грубо оттолкнул ее в сторону.

– Ого! – присвистнул он, вытаскивая пачку банкнот. – Три тысячи семьсот баксов, – быстро подсчитал он. – Недурно. Объявляю их конфискованными на нужды ополчения Пуласки. Тебе выписать квитанцию? – Он издал утробный звук, отдаленно напоминающий смех. С пистолетом за поясом шутить легко. Вот же ублюдок.

Значит, он из Пуласки. Не местный.

– Ты едешь в Пуласки? – спросила она.

Тот промолчал. Вытряхнув остатки содержимого пакета на стол, он заметил среди личных вещей мобильник.

– Бинго! – воскликнул он. – Вот это, черт меня дери, самый ценный улов.

– Не смей его включать! – прошипела она.

Он предостерегающе поднял указательный палец. В его взгляде читалось: не подходи.

– Если ты его включишь, уже через двадцать минут сюда нагрянет вся полиция штата и армейский спецназ, понял? Не считая Майкла К. Лернера, Муни Куэйла, Тома Джампера и Джона Бугатти, я сейчас – самый разыскиваемый человек в Америке, поверь мне на слово. Тебе нельзя с него звонить. Не вздумай его включать, усек?

Он упрямо выпятил челюсть. Будь у нее физическая возможность, она бы с удовольствием вбила эту челюсть ему прямо в череп.

– О, я вижу, пин-код нацарапан прямо на корпусе, – ухмыльнулся он. – Очень предусмотрительно, крошка. Спасибо за подарок.

Она бросилась на него, пытаясь выхватить телефон и выбить его у него из рук, но ополченец оказался проворнее. Когда ему надоели ее нападки, он с силой нанес ей удар кулаком в грудь, так что она отлетела назад и рухнула в старое, покрытое плесенью кресло. Догги полулежала в нем, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, пока он спокойно открывал телефон и набирал нужный номер.

Он кивнул, глядя в пустоту перед собой:

– Это Бенсон. Я еду в Каир. Да, подвернулись колеса. Буду на месте часа через четыре или пять, то есть в районе восьми-девяти утра. Сваттер на позиции? – Он снова кивнул. – Люди собраны? Отлично, это будет молниеносный удар, черт побери! Да, кстати, послушай. Со мной тут Догги Роджерс. Да, та самая. Она у меня под контролем. У нее с собой пропуск в Белый дом, так что мы можем... Да, именно. Короче, я забираю ее с собой. – Он захлопнул крышку телефона и сунул его в карман.

– Выключи его немедленно! – прошипела Догги, пытаясь подняться с кресла.

– И не подумаю. Моя трубка сдохла еще на прошлой неделе, так что я скорее пристрелю тебя, чем выключу этот аппарат. Можешь проверить, если хочешь.

– Идиот! Набитый дурак, ты сам во всем виноват.

Он бесцеремонно схватил Джозефин за челюсть, больно сжав ее сухое лицо.

– Иди спать, старая. Мы уходим.

Сильным толчком он швырнул старуху на диван и поволок Догги за собой.

– Надевай куртку.

На улице, в ночной прохладе, они направились к навесу, за которым стоял пикап. Когда они проходили мимо молоковоза, водитель как раз заканчивал прибираться внутри цистерны. Уборка сопровождалась непрерывным раздраженным ворчанием. Парень злился как подросток, запертый в своей комнате за провинность.

– Какого хера, там кто-то есть внутри цистерны? – Он грубо пихнул ее в затылок и впервые достал из-под куртки пистолет.

– Забирайся в кабину. И только попробуй высунуть нос на улицу – пристрелю на месте, поняла?

Она забралась на пассажирское сиденье и услышала, как ополченец взбирается по стальной лестнице на борт цистерны. Он крикнул что-то в люк, изнутри послышался шум борьбы. Раздавались яростные выкрики, но слов она разобрать не могла. Спустя минуту оба мужчины уже стояли перед капотом машины. Водитель молоковоза выглядел еще более хмурым и злым, чем раньше, но деваться ему было некуда.

Два часа спустя они уже мчались на север. В полумраке цистерны ополченец сидел у противоположной стенки прямо напротив нее и неторопливо крутил самокрутку. Небритый, заросший, с тяжелым пистолетом на ремне – даже сподвижники Че Гевары вряд ли выглядели более воинственно. Потолочный люк над ними был приоткрыт, и в проеме было видно, как на светлеющем утреннем небе гаснут последние бледные звезды. Бенсон категорически отказался сидеть в запертой стальной бочке. В кабине водитель вел себя тише воды ниже травы. Перемена в его поведении произошла как по мановению волшебной палочки, едва ему пришлось отдать свое оружие и бумажник. И дело было даже не в потере пистолета и всей дневной выручки (а там было ровно три тысячи шестьсот долларов, сумма немалая), а в том, что ополченец нашел в бумажнике карточку с домашним адресом. Он хладнокровно пообещал, что с семьей водителя быстро разберутся, если тот откажется везти их в Вашингтон. Один звонок с этого телефона, похлопал он по мобильнику Догги, и его жене с двумя дочками не поздоровится. Ему будет искренне жаль их, добавил Бенсон, ведь у него самого подрастают две дочери. Но правила есть правила.