Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 44 страниц)

Кивнув охранникам на входе – всё тем же двум унылым типам, что дежурили и вчера, – он на ходу просмотрел электронную почту и бегло глянул на передовицу «Вашингтон пост» со свежими подробностями охоты на нью-йоркского снайпера, после чего переступил порог святая святых.

В Овальном кабинете, как обычно, присутствовали еще четверо мужчин, и каждое утро Уэсли невольно забавляло, насколько идеально политкорректный с точки зрения этнического разнообразия срез общества представляет собой их небольшая компания. Директор по коммуникациям Лэнс Бёртон был коренастым чернокожим мужчиной, чьи предки были среди первых рабов, завезенных в Америку еще в начале семнадцатого века; Дональд Беглаубтер – потомком польских евреев; сам президент Янсен – скандинавом с примесью ирландской крови; а у него самого, Уэсли, мать была итальянкой, отец – шотландцем, а фамилия несла индейские корни. Откуда вели свою родословную предки Сандерленда, он понятия не имел, но, черт возьми, чего еще можно было требовать от кадровой политики Белого дома?

Глава администрации Томас Сандерленд и директор по коммуникациям Лэнс Бёртон привычно расположились на диванах друг напротив друга, а помощник Бёртона Дональд Беглаубтер застыл как изваяние в одном из недавно перетянутых кожей кресел у торца стола. За письменным столом спиной к окнам сидел сам президент. Оперевшись локтями о столешницу – его излюбленная поза, – он сосредоточенно фиксировал ход встречи прямо на своем ноутбуке. За прошедшие две недели они ни разу не пригласили секретаря для ведения протокола, поскольку Янсен предпочитал обходиться своими силами. Наступали новые времена – даже в Овальном кабинете.

Уэсли опустился в кресло рядом с Дональдом Беглаубтером. Согласно повестке, им предстояло обсудить предложения Конгресса по налоговой реформе и предстоящие дебаты о реорганизации школьного образования. Не самое увлекательное начало дня, так что он сладко потянулся, с улыбкой предвкушая чашку крепкого кофе, которую вот-вот должна была принести секретарша. Какая-никакая, а польза от нее была.

Президент Янсен отложил очки на край стола и кивнул присутствующим:

– Доброе утро, господа. Сегодня у нас есть некоторые изменения в планах, поэтому позвольте мне немного отойти от утвержденной повестки дня. – Он натянуто улыбнулся, но улыбка тут же сошла с его лица. – Как вы знаете, через четыре дня начинается процесс над Бадом Кёртисом, и нам всем предстоит столкнуться с беспрецедентным давлением со стороны общественности и прессы. Окружная прокуратура вызвала в суд троих из нас, свидетелей убийства: меня, Томаса и Уэсли. Нам предстоит дать показания в самый первый день слушаний. Сам процесс затянется как минимум на несколько недель. Улики против Бада Кёртиса, по заверениям следствия, неопровержимы, но в подобных делах ни в чем нельзя быть уверенным заранее. Нам обещали предоставить копию обвинительного заключения сегодня утром, но мне его еще не приносили. Томас, у тебя есть новости?

Сандерленд выпрямился на диване и достал несколько листков из пластиковой папки:

– Да, полчаса назад нам прислали факс. Насколько я могу судить – хотя я и не юрист, – доказательная база выглядит железобетонной. Всё указывает на то, что Бад Кёртис искусно манипулировал полоумным Тоби О’Нилом, подстрекая его к убийству. К тому же финансовая разведка нашла след крупного денежного перевода от Кёртиса на счет О’Нила. – Он перелистнул страницу. – Вот, здесь написано: всего за десять дней до покушения со счета одной из принадлежащих Кёртису лихтенштейнских офшорных компаний на личный счет Тоби О’Нила в Комьюнити-банке на Неван-роуд в Вирджиния-Бич было переведено двадцать тысяч долларов. – Он протянул бумагу Янсену. – Прежде за все годы их сотрудничества ничего подобного не происходило. О’Нил получал свое скромное жалованье наличными в бухгалтерии в день получки – точно так же, как и все остальные сотрудники отеля. Кроме того, баллистическая экспертиза наконец официально подтвердила давние догадки: орудие убийства было зарегистрировано лично на имя Бада Кёртиса.

Сандерленд устало провел рукой по своим редким волосам. Выглядел он изможденным, будто не спал всю ночь напролет. Уэсли не сомневался, что так оно и было. Мало кто мог обходиться столь малым количеством сна, как Сандерленд, и мало кто при этом умудрялся выглядеть столь отталкивающе. Независимо от того, выспался он или нет.

Сандерленд нашел нужную выписку:

– Также сообщается, что обвинение располагает показаниями нескольких свидетелей, которые подтверждают: Бад Кёртис при каждом удобном случае настраивал Тоби О’Нила против президента и его супруги.

Дональд Беглаубтер удивленно покачал головой:

– Всё равно как-то странно. Зачем Кёртису понадобилось переводить деньги по безналу? Мог бы провернуть всё гораздо тише. Почему просто не выдал ему чемодан кэша? Будь у меня столько бабок, сколько у него, я бы точно расплатился наличными, а не светил транзакции через Лихтенштейн.

Директор по коммуникациям Бёртон укоризненно взглянул на него и деликатно прокашлялся. Это означало, что сейчас прозвучит очередной вопрос, на который ни у кого в комнате не было ответа:

– Есть ли вероятность, что Кёртис пойдет на сделку со следствием и признает вину?

В этом был весь Лэнс Бёртон – мастер задавать риторические вопросы. Но кто-то же должен был озвучить очевидное.

Сандерленд отложил документы в сторону:

– Нет. Да и с какой стати? Он уже два месяца сидит в одиночной камере без права выхода под залог и упорно заявляет о своей невиновности каждому, кто готов слушать. Он прекрасно знает свои права и законы, поэтому будет молчать до последнего. К этому нам и стоит готовиться.

Уэсли посмотрел на президента. Тот слушал доклад со спокойным и сосредоточенным выражением лица, но его былой фирменный блеск в глазах пропал. Огонь в них окончательно угас.

– Хорошо, пока оставим эту тему, – произнес президент и нажал кнопку селектора, вызывая секретаря. – Как я уже говорил вам неделю назад, в последнее время я работал над проектом реформы судебной системы страны. И теперь у меня готов черновик. – Он кивнул на открывшуюся дверь, в которую вошла секретарша со стопкой отпечатанных документов. – Я попрошу вас изучить этот текст самым внимательным образом. Встретимся здесь же через два часа.

Присутствующие молча наблютали за тем, как секретарша раздает папки.

– Значит, реформу образования и налоги пока откладываем? – уточнил Дональд Беглаубтер, принимая тонкую папку, на каждой странице которой красовался жирный красный штамп «Совершенно секретно».

Брюс Янсен кивнул:

– Да. Это дело имеет абсолютный приоритет.

Спустя пять минут после того, как Уэсли погрузился в чтение президентского проекта, он встал из-за стола, подошел к двери и плотно закрыл ее. Его охватило гнетущее, липкое чувство тревоги. Он почувствовал, как учащается пульс, а к лицу приливает жар. Ослабив узел галстука, он снял пиджак, небрежно бросил его на спинку стоявшего в углу дизайнерского кресла и снова сел за стол.

Перед ним лежал проект указа о введении чрезвычайных мер по поддержанию правопорядка в американском обществе, и ничего подобного ему еще видеть не приходилось. «Неужели министр юстиции Стивен Ловелл приложил руку к этому бреду?» – подумал он. Верилось в это с трудом.

Он сделал несколько глубоких вдохов. В своем новогоднем обращении президент обронил фразу о «радикальных переменах». Тогда, как заметил Уэсли, эти слова насторожили многих. Но сейчас они казались слишком мягкими.

Как и всё, что выходило из-под пера Янсена, проект был написан безупречным слогом – лаконично и убедительно. Сразу чувствовался фирменный стиль автора, выдающий незаурядный интеллект. В первых абзацах президент емко описывал моральное разложение американского общества, разгул уличного насилия и неконтролируемую деятельность как криминальных банд, так и незаконных военизированных формирований. Затем он обрушивался с жесткой критикой на оружейное лобби, суды и популистов-конгрессменов. На первый взгляд это казалось банальной констатацией фактов, но за этим следовала резолютивная часть, занимавшая четыре страницы из пяти. И от этого чтения у Уэсли поползли мурашки по спине. Президент предлагал нанести сокрушительный удар по фундаментальным конституционным правам граждан. Предложения были столь радикальны, что попади они в прессу – и неминуемый импичмент вместе с крахом всей администрации был бы гарантирован.

У Уэсли волосы встали дыбом от осознания масштабов катастрофы. Он, тридцатичетырехлетний парень из Соломонса, штат Мэриленд, сидел в своем кабинете и читал предложения о введении мер, против которых американские законодатели отчаянно боролись на протяжении двух столетий. Ускоренная процедура приведения в исполнение смертных приговоров, жесточайшие ограничения на продажу боеприпасов, тотальная ревизия избирательного законодательства – и это была лишь верхушка айсберга. Предлагалось такое перераспределение властных полномочий, которое напрямую нарушало Конституцию. В тексте содержались недвусмысленные намеки на применение военной силы внутри страны, что неизбежно спровоцировало бы вооруженное восстание граждан по всей Америке.

И в довершение всего к указу прилагалась готовая пошаговая инструкция, как обойти Конгресс и максимально быстро претворить эти планы в жизнь, пользуясь текущим политическим раскладом сил в парламенте.

Он покосился на корзину для бумаг. Именно там этой дряни было самое место. Текст дышал авторитаризмом, противоречил духу Америки и читал его Уэсли с содроганием. Как, черт возьми, президент Соединенных Штатов мог изложить подобное на бумаге? До трагедии Янсен всегда славился как чуткий, осторожный тактик, никогда не поддававшийся эмоциям в вопросах государственного управления. Похоже, пережитая трагедия безвозвратно повредила его разум. Неужели Янсен всерьез полагал, что может переделать мир по щелчку пальцев?

Уэсли закинул руки за голову и крепко задумался. Что они скажут на совещании через два часа? Они ни при каких обстоятельствах не могут одобрить передачу этого документа в Конгресс. Да что там Конгресс – этот проект нельзя показывать даже министру юстиции!

В кабинет заглянула его секретарь Элеанор Поппинс, но, заметив его бешеный, ошалелый взгляд, поспешила тут же ретироваться.

«Боже всемогущий», – обреченно подумал он. Если об этом документе узнает вице-президент Лернер, открытой войны за власть внутри Белого дома не избежать. Ни одному президенту США не сошли бы с рук подобные инициативы. И именно это они обязаны сказать Янсену – как бы сильно тот ни страдал от пережитого горя и как бы ни был он прав в своей оценке разгула преступности.

Уэсли чувствовал себя отвратительно. Ему захотелось снова позвать секретаршу и мысленно раздеть её глазами, просто чтобы переключить мозг на какие-то приземленные, плотские мысли. Он принялся выдвигать ящики стола, судорожно выискивая хоть какую-то еду. Шоколадный батончик «Херши», галеты – хоть что-нибудь. Обыскав всё в третий раз и ничего не найдя, он с силой захлопнул ящики и выругался во весь голос.

На столе зазвонил телефон. Секретарь президента сообщила, что совещание откладывается. В пригороде Вашингтона какой-то безумец умудрился беспрепятственно проникнуть в школу и устроить бойню; президент принял решение лично отправиться на место происшествия и обратиться к нации прямо из школьного двора. Четверо детей погибли, еще несколько получили тяжелые ранения. Убийце – о личности и мотивах которого полиция не имела ни малейшего представления – удалось скрыться без всяких проблем.

Уэсли опустился взгляд на лежавший перед ним проект указа.

Дьявол сорвался с цепи.

Глава 5

Уэсли оказался прав. Дьявол сорвался с цепи.

Одним из погибших детей оказался сын заместителя председателя фракции республиканцев в Палате представителей. Еще двое были отпрысками богатейших семейств штата. Даже у самого Уэсли нашлись знакомые, которые через вторые руки знали этих ребят. По всей стране стихийно возникали траурные процессии, государственные флаги были приспущены. Даже нью-йоркский «Стрелок с крыш» на пару дней залег на дно. Эта трагедия не оставила равнодушным никого – у каждого было что сказать по этому поводу.

В течение следующих нескольких недель после расстрела штаб практически не возвращался к обсуждению программы чрезвычайных мер. У всех хватало забот, а в Овальном кабинете и вовсе царила непрекращающаяся суматоха. Не проходило и дня, чтобы мимо охраны у дверей президентского кабинета не шествовали лоббисты – то от оружейных ассоциаций, то от их противников. Если кто и видел лицом к лицу тех, кто вершит судьбу этой страны, так это дежурившие на входе охранники.

На утренних планерках содержание этих конфиденциальных бесед никак не протоколировалось. Обсуждались рутинные вопросы, процесс над Бадом Кёртисом продвигался без каких-либо неприятных сюрпризов, и Уэсли уже начал понемногу переводить дух. «Янсен одумался», – с облегчением думал он. Черт возьми, какое счастье. Президент решил пойти проторенным, парламентским путем. Как и подобает цивилизованному лидеру.

Однако Дональд Беглаубтер, выслушав оптимистичные соображения Уэсли, лишь мрачно покачал головой:

– Сильно сомневаюсь, что это так! Вот увидишь, это еще не конец.

И очень скоро выяснилось, что Дональд зрил в корень. Спустя всего пару дней после того, как суд над Бадом Кёртисом завершился в рекордные сроки, а самого его этапировали в тюрьму Уэйверли, секретарь президента Янсена попросила всех членов штаба явиться в конференц-зал, захватив с собой папки с материалами программы по безопасности. С момента их последнего обсуждения прошел ровно месяц.

«Боже мой!» – обомлел Уэсли. Неужели членов Кабинета министров ввели в курс дела в обход аппарата администрации? Неужели они всерьез собираются дать ход этому безумному указу? Сама мысль об этом внушала панический ужас.

Солнечный свет, лившийся в окна вытянутого зала заседаний, возвещал о скором приходе весны, но атмосфера в комнате напоминала склеп. Министр обороны Уэйн Хендерсон, министр юстиции Стивен Ловелл и министр внутренней безопасности Билли Джонсон сидели на своих привычных местах за столом совещаний. Перед каждым лежала распечатка янсеновского указа, и ни один из министров не выглядел довольным.

Уэсли поздоровался со всеми кивком и устроился на стуле у окна, по соседству с директором по коммуникациям Бёртоном и Беглаубтером. Он огляделся. Кресло вице-президента, разумеется, пустовало – в этом не было ничего удивительного, – но где остальные члены Кабинета министров и где сам президент? Опаздывает?

Сандерленд поднялся со своего места:

– Господа, приветствую вас на этой неформальной встрече. – Он окинул взглядом присутствующих, вновь безуспешно попытавшись изобразить улыбку своими холодными глазами. – Каждый из нас ознакомился с проектом указа президента, и через минуту мы перейдем к свободному обсуждению. Поскольку вопросы, затронутые в документе, носят крайне острый, спорный характер, мы отложим в сторону субординацию и протокол. Любые мнения и возражения на этой встрече могут высказываться открыто и без каких-либо последствий для вашей карьеры. Однако я сразу хочу подчеркнуть: всё, абсолютно всё, что будет сказано здесь сегодня, не должно покинуть этих стен. – Он предостерегающе поднял руку, пресекая любые попытки перебить его: – Прежде всего по просьбе президента я хотел бы высказать личное мнение об этом проекте. Когда я впервые прочитал его несколько недель назад – причем перечитывал многократно, – у меня была целая ночь на размышления, прежде чем представить указ аппарату. – Он кивнул сидевшим за столом министрам: – У вас, уважаемые господа министры, такой возможности не было. И я полагаю, что сейчас вы испытываете примерно то же самое, что чувствовал я в тот день. Это не тот документ, который можно пролистать и забыть.

В ответ из своего привычного теплого уголка что-то согласно буркнул министр обороны Уэйн Хендерсон, но в остальном в зале воцарилась гробовая тишина. Особенно замкнутым и ушедшим в себя выглядел министр юстиции Стивен Ловелл. Уэсли прекрасно его понимал. Для Ловелла это было сокрушительным ударом по его профессиональной гордости и авторитету: его ввели в курс дела в самый последний момент, да еще и публично, на глазах у всех присутствующих.

– Да, я вижу вашу реакцию – точно такую же, как была у меня. Я предвидел это, а потому посоветовал президенту созвать нас еще раз завтра утром. Это позволит вам переварить услышанное и систематизировать свои выводы после сегодняшней дискуссии – точно так же, как в свое время сделал я. Хочу, чтобы вы знали: за ту первую ночь я полностью изменил свое отношение к проекту. И в этом весь смысл.

Он упорно пытался поймать взгляд директора по коммуникациям Лэнса Бёртона, но манипулировать этим крупным чернокожим мужчиной было задачей не из легких.

– Разумеется, многие пункты еще предстоит отшлифовать, равно как и обсудить легитимные пути реализации указа через парламент. Но прежде всего мы должны увидеть в этом проекте невероятную государственную смелость и широту стратегического видения.

Уэсли уставился на кофейный столик. Сейчас он встанет, возьмет самую большую чашку и нальет кофе до самых краев. Осушит залпом и нальет еще одну. Черт, черт, черт бы всё это побрал... Он отдал бы полжизни, чтобы оказаться сейчас в любом другом месте земного шара.

Сандерленд замолчал, дожидаясь, пока Уэсли поднимет голову. От тяжелого, пристального взгляда главы администрации у Уэсли по коже побежали мурашки. Сандерленд напоминал хищную рептилию, которая питается раз в год, но при этом ни на секунду не выпускает потенциальную жертву из виду. Каким бы блестящим и уважаемым профессионалом он ни был, никто, абсолютно никто в администрации не мог чувствовать себя в безопасности рядом с ним, гадая, когда и по кому обрушится его следующий смертоносный удар.

– Америка – великая страна, а наши законы и Конституция – лучшие в мире, – продолжал Сандерленд. – И тем не менее жизнь в нашей стране сегодня далека от идеала безопасности. Думаю, в этом вопросе мы все солидарны?

Уэсли посмотрел на Лэнса Бёртона и Дональда Беглаубтера. Судя по их каменным лицам, они не намерены были вставлять свои пять копеек, пока их не спросят напрямую, и ему советовали делать то же самое. Уэсли почувствовал, как челюсти невольно сжимаются от напряжения. Было очевидно, что президент Янсен не терял времени даром за прошедший месяц: он наверняка сотни раз прокручивал этот проект в голове, просчитывая идеальный момент и тактическую позицию для грядущей дискуссии. То, что их собрали именно сегодня, было тщательно выверенным ходом. Наступал решающий момент. И это было чертовски серьезно – Уэсли чувствовал это каждой клеточкой тела.

– Я очень надеюсь, Томас, что прямо сейчас ты рассмеешься и скажешь, что всё это – дурацкий розыгрыш! – наконец заговорил министр юстиции Стивен Ловелл.

На его лице застыла маска тупой, изнуряющей боли – примерно такая, какая появляется на лице мужчины, когда первый шок от удара в пах начинает понемногу отступать. Трудно было представить себе более страдальческую мину. Всего неделю назад Стивену Ловеллу исполнилось пятьдесят пять, и на праздничном приеме он порхал как молодой жеребец. Теперь же он выглядел так, словно одной ногой уже стоял в могиле.

– Розыгрыш? Нет, Стивен, увы, ничем не могу тебя порадовать, – Сандерленд оглядел присутствующих. – Когда наш президент предлагает столь неординарный, жесткий метод борьбы с захлестнувшей страну волной насилия, мотивом для этого служат его собственные глубокие личные страдания – думаю, это очевидно для каждого из нас. Все мы знали и Кэрол, и Мими, и понимаем, какие страшные потери понес Брюс Янсен. Ты и сам был там в ночь выборов, Стивен. Но помимо личной драмы, мы не должны забывать, что перед нами президент, который одержал триумфальную победу на выборах именно благодаря своему умению всякий раз зрить в самый корень проблемы и решать ее без лишних сантиментов. Мы прекрасно знаем, что при любой администрации в этой стране находились люди, которые пытались реформировать оружейное законодательство и обуздать уличную преступность в искренней надежде на перемены. Но давайте честно спросим себя: произошло ли за последние сто лет хоть что-то действительно эпохальное, что позволило бы американцам без страха за свою жизнь ходить по улицам городов ночью, а в некоторых местах – даже днем? Все мы знаем ответ. Нет, ничего подобного сделано не было!

– Вообще-то, если поинтересоваться статистикой, изменения к лучшему были, и весьма заметные, разве нет? – В голосе директора по коммуникациям Лэнса Бёртона сквозили изумление и горечь. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не закричать во весь голос, что у президента окончательно поехала крыша.

Сандерленд пропустил его реплику мимо ушей:

– Что ж, кто хочет высказаться первым? Может быть, ты, Уэсли? Ты среди нас самый молодой, так сказать, представитель будущего и голоса большинства избирателей. А мы, старые волки, послушаем. – Сандерленд вновь попытался изобразить дружелюбие, но на лице отразилась лишь вымученная гримаса.

Уэсли сжал кулаки. Его изящно подставили. Он целый месяц помалкивал, надеясь, что буря улеглась, и вот теперь удар пришелся прямо по нему. Больше всего ему хотелось схватить лежащие на столе бумаги, скомкать их на глазах у министров, швырнуть на пол и растоптать ногами. Развернуться и уйти. Бросить всё к чертям, уехать на Карибы и устроиться каким-нибудь директором по туризму на острове Сент-Круа. Громко высказать этим идиотам всё, что он думает, и уйти, хлопнув дверью. Как еще можно было реагировать на эту фашистскую стряпню, которая начисто перечеркивала Конституцию и растаптывала священные права граждан? Всё остальное было бы пустой тратой времени. Уж лучше покинуть тонущий корабль до того, как он пойдет ко дну.

Он разжал кулаки и огляделся вокруг. Если не считать Сандерленда, перед ним сидели добропорядочные отцы семейств. Достойные, честные люди, которые всю жизнь пахали не покладая рук и несли ответственность за жен и детей. И прямо сейчас эти люди, возможно, впервые в своей благополучной жизни столкнулись лицом к лицу с первобытным страхом за собственное будущее. Наступал момент истины, когда их лояльность проверялась на излом. Выбор нужно было делать здесь и сейчас. Либо согласиться с безумными требованиями президента и катиться по наклонной вместе с ним до неизбежного позорного импичмента и краха всей карьеры, либо подать в отставку, спровоцировав грандиозный политический скандал и погрузившись в абсолютную неопределенность. Неудивительно, что лица у всех присутствующих были измученными от напряжения.

– Буду предельно откровенен: мое мнение об этом проекте не изменится ни завтра, ни послезавтра, ни когда-либо вообще, – сказал Уэсли. – У меня было достаточно времени на размышления, и хотя мотивы президента мне понятны, я остаюсь при своем мнении. Огромная часть предложенных мер попросту невыполнима. Одно дело – попытаться протащить через Конгресс столь масштабное ограничение закреплённого Конституцией права защищать себя с оружием в руках – ещё неизвестно, получится ли это. И совсем другое – сумеем ли мы политически пережить столь же радикальную перестройку политики в отношении СМИ, социальной политики и действующей судебной практики. В этом проекте слишком много заведомо проигрышных войн, слишком много инициатив, которые мы не сможем защитить перед обществом, и слишком много сомнительных обходных путей в обход парламента. Если мне поручат представить эту программу прессе, я не смогу этого сделать по этическим соображениям.

– Что ж, в таком случае, Уэсли, тебе придется подыскать себе другую работу! – холодно отрезал Сандерленд.

Ну конечно. Именно этих слов Уэсли и ожидал. «Открытое обсуждение без последствий для карьеры», как же! Наглый лжец.

Поняв, что сболтнул лишнего, Сандерленд поспешно уткнулся в свои бумаги. Этому приему он научился у Янсена, вот только Янсен умел сглаживать острые углы с врожденным обаянием. Когда сенатор пытался замять собственную оплошность, это выглядело естественно, хотя случалось регулярно. У Сандерленда же любая попытка оправдаться выглядела грязнее Уотергейта[31]31
  Уотергейт – политический скандал, начавшийся после взлома штаба Демократической партии в 1972 году; расследование вскрыло участие администрации в сокрытии обстоятельств и привело к отставке президента Ричарда Никсона в 1974 году.


[Закрыть].

– Не пойми меня неправильно, Уэсли, – пошел на попятную он. – Безусловно, выйти к нации с подобным манифестом – задача не из легких, но в этом и заключается профессиональный вызов. Кто еще из пресс-секретарей в истории нашей страны получал шанс представить общественности столь фундаментальную, историческую программу, да еще и сделать это правильно? Подумай об этом.

Уэсли на провокацию не поддался:

– Перед Геббельсом в свое время тоже стоял серьезный вызов – заставить немцев полюбить нацизм, развязать мировую войну и отправить миллионы евреев в могилу. Думаю, для него это тоже было незаурядной профессиональной задачей.[32]32
  Йозеф Геббельс возглавлял нацистское Министерство народного просвещения и пропаганды. Его аппарат добивался лояльности населения режиму, распространял антисемитизм и приспосабливал пропаганду к задачам войны; слова Уэсли – намеренно резкое публицистическое обобщение.


[Закрыть]

Сандерленд едва заметно передернул плечами – сравнение привело его в бешенство, но он сумел сохранить маску невозмутимости:

– Мы не занимаемся пропагандой, Уэсли. Наша цель – не отравлять жизнь американцам, и ты прекрасно об этом знаешь. Любой, кто близко знаком с президентом, подтвердит: он радеет исключительно о благополучии своей страны и своего народа.

– Прямо как Геббельс? – подал голос Дональд Беглаубтер, ассистент Лэнса Бёртона; этот парень никогда не отличался робким десятком. – Я полностью согласен с Уэсли. Мы не сможем защитить этот проект ни перед Конгрессом, ни перед собственной совестью. Он антидемократичен и невыполним от начала и до конца. Мы наживем столько врагов, что нам придется оглядываться по сторонам, даже когда мы ходим в туалет. За подобные идеи в этой стране убивают, и президент должен это понимать.

Сандерленд снова принялся перебирать свои бумаги. Если он не прекратит этот шорох, Уэсли рискует не сдержаться: встать, вырвать у него эту стопку и вышвырнуть ее в окно. Он мельком взглянул на Дональда, который от волнения взъерошил свои редкие волосы так, что они стали похожи на птичье гнездо.

– Всё может быть, – наконец процедил Сандерленд. – Не исключено, что реализация проекта повлечет за собой определенные риски для безопасности, хотя я бы не стал утверждать это наверняка. Что думает наш министр юстиции? Стивен?

Ловелл задумчиво потер заросший щетиной подбородок. День близился к полудню – скоро придет время для второго бритья.

– Я обязан спросить: вице-президент поставлен в известность?

– Боже упаси, нет! – на этот раз улыбка Сандерленда была почти искренней. – Ты же отлично его знаешь, Стивен. Он не удержит язык за зубами и пяти минут.

– Или, скорее, потому, что он начнет воевать против этой дряни... – Ловелл брезгливо ткнул пальцем в лежавшую перед ним стопку бумаг, – ... и воевать со всей страстью, так что вам мало не покажется?

Улыбка мгновенно сошла с лица Сандерленда:

– Не без этого. Но прямо сейчас нас интересует твое мнение, Стивен, а не позиция вице-президента. То есть ты тоже категорически отказываешься перечитать проект непредвзятым взглядом?

– Простите, но с какой стати я должен менять свое мнение? – Министр юстиции резко встал, небрежно набросил свой пиджак на бюст Джорджа Вашингтона в углу и оперся руками о стол. – Послушайте меня! Речь идет об откровенно противозаконных методах! Жесточайшие санкции против законопослушных оружейных предприятий, принудительное изъятие боеприпасов, трудовая повинность, комендантский час со штрафами за отсутствие документов, тотальная цензура в прессе, запрет стрелковых ассоциаций и криминализация законных гражданских ополчений. Мы обсуждаем слежку, поощрение доносительства и прослушку в таких масштабах, на фоне которых даже покойный Советский Союз покажется детским садом! Мы говорим о жестком преследовании за малейшие правонарушения. Я уже вижу эту картину. Обычный пацан находит в ящике у старшего брата пару косяков с марихуаной, несет их на школьную вечеринку и из-за этого ломает себе жизнь раз и навсегда!

– Он и так сломает себе жизнь, если будет курить эту дрянь, Стивен, давай не будем разыгрывать из себя невинность. И обрати внимание: в проекте речь идет не об ужесточении наказаний, а лишь о криминализации деяний. Согласись, там немало прогрессивных идей о том, как бороться с преступностью в обход тюремного заключения.

Сандерленд прищурился, так что понять его истинные эмоции стало невозможно:

– И ты, и Янсен прекрасно понимаете, что всё это нельзя реализовать в один день. Президент в курсе реального положения дел в твоем министерстве и в Конгрессе. Это долгосрочная стратегия, рассчитанная на годы. Мы ведь только в самом начале пути, верно? Кто знает, возможно, у нас впереди целых восемь лет, чтобы претворить эти планы в жизнь или хотя бы подготовить почву. Давайте лучше вернемся к тексту проекта и обсудим, какие пункты мы можем задействовать прямо сейчас, а какие пока отложить.

– Долгосрочная стратегия? Уж точно не моя. Я понимаю, какое страшное горе пережил наш президент. Как ты правильно заметил, я лично присутствовал при убийстве Мими, и такое невозможно забыть. Но эта писанина не имеет ничего общего с моими профессиональными и жизненными принципами. И президент знал бы об этом, если бы потрудился спросить моего мнения, прежде чем излагать эти безумные идеи на бумаге.

Слова министра юстиции прозвучали как ультиматум. И это было крайне тревожным сигналом.

– Да у нас и месяца не будет на эту программу, что бы мы ни делали, – подал голос Уэсли, поднимаясь и направляясь к буфету из красного дерева, над которым висел портрет Джона Ф. Кеннеди, повешенный по приказу Янсена прямо рядом с государственным флагом США. Он налил себе еще одну чашку кофе из термоса. Это была уже пятая чашка с самого утра, его руки заметно дрожали от избытка кофеина, но остановиться он не мог.

– Черт бы всё это побрал! – вырвалось у него. Он тут же пожалел о своей несдержанности, но слова уже вылетели. – Искусство политики заключается в том, чтобы добиваться целей с умом и хитростью. А этот проект – всё равно что публично снять штаны перед всей страной. Это грубо, топорно и напрочь лишено политического чутья – это совершенно не похоже на того Янсена, которого я знал. Что, чёрт возьми, произошло? Консервативное крыло нашей собственной партии сочтёт себя преданным, не говоря уже о наших реальных оппонентах – республиканцах в Сенате и Палате представителей. Если этот документ попадет в прессу, наша администрация не продержится и месяца. Мы получили один из самых убедительных мандатов доверия в американской истории, а теперь собственноручно рубим себе голову. Все те, кого мы с таким трудом обошли по дороге в Белый дом, будут потирать руки от радости. В штаб-квартире республиканцев начнется настоящий праздник.