Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 44 страниц)

Она спросила сыновей, не натворили ли они глупостей в ту ночь, но те лишь посмеялись в ответ. Они смеялись, когда она умоляла их не выходить по вечерам на улицу, и ухмылялись, доставая из карманов новые пистолеты – заряженные и пахнущие свежей смазкой.

Много лет назад Розали виделась с президентом Янсеном в Китае и отдала за него свой голос на выборах. Еще неделю назад она до хрипоты защищала его чрезвычайные законы, но теперь ее вера пошатнулась. У нее было трое сыновей. Пусть они не были ангелами, но они были ее детьми, и дороже них у нее никого не было на свете. И если им суждено заплатить своими жизнями за тот выбор, который она сделала у избирательной урны, то она всей душой хотела бы, чтобы ее голос никогда не был подан.

Глава 13

В камере смертников государственной тюрьмы «Сассекс» в Уэйверли содержалось двадцать шесть человек. Пятерых уже казнили, прибыли четверо новых. Это было место, где о хороших новостях давно забыли.

Бад всё еще помнил доносившийся до него гул голосов надзирателей, которые с неприкрытой злобой обсуждали события в Вашингтоне. Они твердили, что президент спятил и что этот гребаный дилетант, этот чертов демократ, затеял политическую самоубийственную кампанию, перевернувшую всю страну вверх дном. Говоря о введении военного положения, они дико хохотали. Возможно, всему виной было безумие, охватившее страну, а может – обычный страх перед неизвестностью, ведь никто из них не знал, чем теперь придется заниматься. Было совершенно очевидно: они понятия не имели, как всё это отразится на их собственных жизнях уже послезавтра.

Как будто в таком месте подобные проблемы кого-то всерьез волновали.

– Через четыре недели мы все лишимся работы! – истерически ржал рыжий надзиратель по кличке Лесси, выглядевший, вопреки своему смеху, совершенно растерянным. Позже персоналу объяснили другое: сейчас главная задача – покончить со всеми казнями, а уж потом их займут настоящим делом. Им предстояло работать с подростками, которые были далеко не такими неисправимыми, как здешние смертники. Их задачей станет возвращение оступившихся людей в общество.

Бад думал точно так же, как и большинство надзирателей. Он тоже не верил, что из этого выйдет хоть какой-то толк, но дела обстояли именно так. И теперь их всех должны были казнить – машина смерти уже набрала ход. Их собирались уничтожить безжалостно, словно зачумленных крыс. А ведь он был невиновен.

Слухи ходили самые зловещие, и они то и дело подтверждались. Адвокаты Бада приходили со своими черными папками и разводили руками: они ничем не могут помочь. Они сокрушались, что, несмотря на яростное сопротивление со всех сторон, все апелляции были заморожены, а Бад лишь горько усмехался про себя. Как эти высокооплачиваемые стервятники собираются выживать, если всех их клиентов пустят под нож? Не то чтобы он им сочувствовал, но всё же предпочел бы, чтобы крах их юридического ремесла произошел при иных обстоятельствах. По словам адвокатов, в Мэриленде после многолетних колебаний уже вовсю шли казни. В Техасе теперь казнили по два человека в день, а иногда и по три. Как будто Баду хотелось это слушать! Как будто он и без того не навидался здесь дерьма. Тут, в Вирджинии, к делу подходили методично и аккуратно: казнили строго по одному и строго по очереди – в этом он убедился лично. Пятеро приговоренных уже прошли мимо его решетки с понурыми головами и судорожно сцепленными за спиной руками. Прямиком из камеры после последнего ужина – в помещение для казней. Без всяких промежуточных станций на пути в ад. Похоже, они решили действовать по порядку: сначала смертник из первой камеры у выхода, затем из второй, из третьей и так далее – по одному в день, пока не закончатся все. А новые постояльцы прибывали без остановки. Говорили, на улицах творилось настоящее безумие. Кое-кто из вновь прибывших, видимо, пытался отстоять свое право на владение патронами и в пылу потасовки устроил беспорядочную пальбу. Они ни в кого конкретно не целились, как плакались теперь некоторые из своих камер, но пулям плевать – люди все равно гибнут, если в них попасть.

Еще пару дней назад они были обычными американскими обывателями, примерными отцами семейств, когда-то заигрывавшими с ополченцами.

А теперь их жизнь была кончена.

Бад сидел ровно посередине коридора, в камере № 14. Прежних обитателей камер с первой по пятую уже отправили на тот свет. Каждый день ровно в шесть вечера надзиратели уводили очередного смертника мимо остальных заключенных в сторону расстрельной комнаты. Обкуренный в хлам Дейв из второй камеры так истошно визжал, цепляясь за прутья решетки, что его крик, казалось, до сих пор висел в воздухе два дня спустя. Он оказался куда мельче, чем Бад его себе представлял, а в его глазах застыл дикий, животный ужас.

– На крыльях ангелов растет травка, Дейви, приятель! – хохотал сосед Бада, Дэрил, пока приговоренного волокли по коридору. От собственного смеха он так тряс решетку, что этот скрежет до сих пор отдавался в душе у Бада.

Бад очень сомневался, что окажется столь же веселым соседом для Дэрила, когда придет черед самого Дэрила идти по этому коридору. А до этого момента оставалось всего семь с половиной дней – его казнь была назначена на 29 марта. Ровно за день до смерти самого Бада.

Надзиратель Пит был одним из немногих, кто не возмущался происходящим на воле. Он просто подчинялся, смирившись с тем, что скоро его переведут на другую работу, – да он, пожалуй, никогда в жизни ни против чего не протестовал. Он походил на паутину, к которой намертво прилипали любые приказы, лишь бы их не выкрикивали слишком громко. Пит приспосабливался, оберегал свой хрупкий внутренний мирок, безмолвно подчинялся и молчал. Именно поэтому начальник смены ставил его дежурить в их крыло по ночам. За покорность, молчание и пассивность его наказывали тем, что заставляли ночь за ночью слушать проклятия и стоны тех, кому суждено было умереть следующим утром.

Обычно Пит сидел у самого выхода, напротив первой камеры, на шатком деревянном стуле. Но в один прекрасный день стул разлетелся в щепки: смертник из шестой камеры при попытке увести его вырвался из рук палачей и схватил этот стул – единственное, что подвернулось ему под руку для самообороны. Спинкой стула он сломал руку первому же надзирателю, но на этом его бунт закончился. Его быстро скрутили и даже отказали в праве поговорить со священником перед тем, как воткнуть иглу и накачать смертельным ядом.

После этого случая на этаже запретили любые посторонние предметы. И если Пит не хотел сидеть на жестком откидном металлическом сиденье, привинченном прямо к стене, ему приходилось стоять.

В первую ночь Пит три часа простоял, прислонившись к стене у выхода, пока скука и гудящие ноги не заставили его пройтись вдоль камер.

Бад уже прочитал молитвы и теперь ждал, прижавшись к самой решетке. «Иди же сюда, ну давай!» – шептал он, надеясь, что детоубийца Роберт и болтун Дэрил позволят Питу пройти мимо их камер без криков, которые могли разбудить остальных. Баду позарез нужны были пара минут конфиденциального разговора. Несколько мгновений безраздельного внимания со стороны молодого парня, чью жизнь он мог бы перевернуть раз и навсегда.

– Пит! – прошептал он, но надзиратель прошел мимо и надолго застрял в другом конце коридора. Баду показалось, что прошла вечность. Словно этот Пит понимал: когда он снова поравняется с камерой Бада, их встреча может повлечь за собой непредсказуемые последствия.

Когда Пит наконец пошел обратно, Бад снова позвал его, и надзиратель замер. Он остановился так резко, будто коридор перед ним закончился. Словно он заранее отмерил точное количество шагов до этой точки и теперь достиг предела. Ноги будто отказались нести его дальше. Он пришел куда нужно.

– Я дам тебе и твоей семье миллион долларов, если ты принесешь мне мобильный телефон, – прошептал Бад. – Только дай мне его, я сделаю один звонок, и деньги переведут на твой счет. Или на счет твоей матери, или вообще кого угодно, кого назовешь. Могу отдать наличными, я уверен, что смогу раздобыть наличные.

Пит посмотрел на Бада так, словно тот уже был мертв. Как будто перед ним лежал безжизненный труп Бада. Казалось, он уже мысленно отказался, и Бад покрылся холодным потом. Он едва не вцепился в одежду Пита через решетку, но вовремя спохватился: если парень сейчас шарахнется назад, он потеряет его навсегда.

– Пит, поверь мне, я невиновен. Я не делал того, в чем меня обвиняют. Да, во Вьетнаме я убивал, но это было ради моей страны, ты должен поверить. Шла война, мне было всего двадцать три. Именно там я понял, насколько священна человеческая жизнь. И не я один это понял. Поверь мне.

Пит качнулся вперед, перенеся вес на носки. Казалось, он вот-вот упадет в обморок. Может, он просто слишком долго стоял на ногах, но Бад отлично понимал: сделанное им предложение способно выбить почву из-под ног у кого угодно. Миллион долларов перевернул бы всю жизнь Пита. О таком ведь только и мечтают люди его круга. Купить лотерейный билет за пару баксов и начать новую жизнь, оставив все долги и заботы далеко в прошлом. Опустить нужную монету в нужный автомат в самый подходящий момент и на секунду зажмуриться от фотовспышек в казино.

Всё это в данную секунду казалось Питу почти реальным, это читалось на его лице. Стоит ли бросать монету? Стоит ли рискнуть? Ему безумно хотелось этого, но шансы были слишком малы: Бад ведь не был обычным зэком из камеры смертников. Поговаривали, что именно он заказал убийство жены президента. Стоило ли Питу рисковать головой ради такого человека? Вот в чем был главный вопрос. Бад прекрасно понимал ход его мыслей.

– Ничего у тебя не выйдет, Бадди. Никакого мобильника он тебе не даст, – сонный голос Дэрила Рида из соседней камеры заставил Пита вздрогнуть. Эти слова прозвучали как удар шила в полумраке коридора. Бад хотел шикнуть на соседа, но Пит уже поспешно удалялся. Сделка века сорвалась за секунду до подписания.

На следующее утро Баду сообщили, что к нему пришли. Его заковали в кандалы и повели мимо пустой камеры, которую должны были заселить позже в этот же день. Он оглянулся на дверь в самом конце коридора. До места, где оборвется его жизнь, оставалось чуть меньше пятидесяти метров.

Догги сидела в комнате для свиданий, опустив глаза. Она выглядела так, будто из нее выкачали все жизненные силы. В их прошлую встречу она казалась куда сильнее. Когда Бада ввели и приковали цепями к стулу, она подняла на него лицо – взгляд ее был потухшим и грустным, а морщины на лбу неумолимо напоминали ее мать.

Он глубоко вздохнул:

– Спасибо, что пришла, моя... моя девочка! – Такие простые слова, но как же тяжело они дались.

Она лишь слегка повела плечами. Должно быть, она, как и отец, чувствовала на себе тяжелые взгляды надзирателей. Догги Роджерс – кто в Штатах ее не знал? Разве не она, правая рука президента, запустила этот механизм? Да, именно она. Без нее не было бы ни чрезвычайного положения, ни блокпостов, ни внезапных облав. О да, они буравили ее взглядами, и она всем сердцем ненавидела находиться здесь – это было очевидно.

– Ты приехала в понедельник. Тебе дали выходной?

– Я пахала все выходные.

Он кивнул:

– Скорее всего, это один из последних наших разов, Догги, если вообще не самый последний. Всё происходит слишком быстро.

Она посмотрела на него:

– Когда?

Он прикинул на пальцах и грустно улыбнулся:

– Ну, дней восемь, наверное, еще есть. Хотя кто знает, что принесет завтрашний день. Вдруг они опять ускорят процесс.

Морщина на ее лбу обозначилась еще отчетливее:

– Ты хоть представляешь, что сейчас творится в стране?

Он кивнул. Знал он немного, но общую картину представлял. И все винили его в происходящем.

– Со стороны кажется, что ситуация вышла из-под контроля, но всё гораздо хуже: президент Янсен прекрасно отдает себе отчет в том, что творит. – Она посмотрела отцу прямо в глаза и понизила голос: – Мне кажется, у него поехала крыша. Белый дом теперь превратился в настоящую крепость. Они там безвылазно сидят и дергают за ниточки, а я, чей кабинет находится в десяти комнатах от Овального кабинета, вообще ничего не знаю. – Она закрыла лицо руками. – Это ужасно, то, что ты заварил, папа, ты хоть понимаешь?

Он молча ждал, пока она немного успокоится. Дал ей вытереть слезы и снова поднять на него взгляд.

– Послушай меня, Догги, времени у нас в обрез. Послушай внимательно. Я не виновен. – Он заметил, как надзиратели бросили взгляд на часы над дверью, но не собирался останавливаться. – Против меня устроили заговор, и я не знаю почему, но к смерти Мими Янсен я непричастен. Поверь мне! Да, это правда, что я когда-то заставил Тоби О’Нила слизывать мою слюну с пола, но я был мертвецки пьян, и мы просто поспорили, Догги!

Она посмотрела на него с отвращением.

– Да, я знаю, но что сделано, то сделано! Но ты должна мне поверить: человека, который связался со мной и предложил поручить открытие картины Тоби О’Нилу, звали Блейк Вундерлих. И существует ли он на самом деле или это вымышленное имя, для меня он был вполне реальным. – Он подался к ней вперед, насколько позволяли цепи. – Послушай. Кто-то ведь должен проверить все звонки на мой офисный телефон и выйти на след. Мои адвокаты умыли руки, но, может, ты найдешь частных детективов или кого-то еще, кто мог бы во всем разобраться? У меня почти нет времени. Сделай это для меня, доченька.

Она заметно поморщилась от этой непривычной нежности в его голосе.

– Да какой в этом толк? Ни один уважающий себя, толковый специалист сейчас не прикоснется к твоему делу. Я могу обойти всю страну вдоль и поперек и не найду никого, кто бы хоть немного тебе сочувствовал. – Она уставилась в пол. – И мне никто помогать не станет, я ведь теперь тоже превратилась в изгоя. Из-за тебя от меня все отвернулись, ты понимаешь это?

Он отдал бы всё на свете, чтобы сейчас сжать ее ладонь.

– А как же твой приятель по поездке в Китай? Тот шериф, который поддерживал тебя на суде. Он ведь должен знать дело от и до. Может, попросишь его разузнать, нет ли какого-то выхода? Он ведь профессионал и знает, как проводятся подобные расследования.

– Т. Перкинс? Да что он может сделать?

– Изучить всё заново. Материалы обвинения, защиты, мои показания и слова других свидетелей. Я знаю, что апелляция невозможна, но ведь должны же быть хоть какие-то зацепки, доказывающие мою невиновность! Скажи Перкинсу, что стакан с водой исчез. Я нес его с собой в коридор, но на записи камер наблюдения его уже не было. Кто-то ведь должен был его забрать, кто-то, у кого был доступ! И передай ему, что я на всю жизнь наелся оружия во Вьетнаме и с тех пор ни разу в жизни не заряжал пистолет и не снимал его с предохранителя. Я ума не приложу, откуда на нем взялись мои отпечатки пальцев! Скажи ему, что, по-моему, здесь замешана Секретная служба или кто-то вроде них. Они нарочно переворачивают все мои слова наизнанку. Да, я действительно сказал Тоби перед презентацией картины помалкивать и делать то, о чем договаривались. Но я имел в виду лишь то, чтобы он держал рот на замке во время открытия! Я ведь знал его характер – он мог ляпнуть при людях любую гадость, ты же знаешь.

– Зачем тогда ты его выбрал?

– Да не выбирал я его, Догги, сколько раз повторять! Его кандидатуру предложил Блейк Вундерлих. – Он поднял глаза на одного из надзирателей, сделавших шаг в его сторону. – Эй, приятель, притормози! У меня есть еще две минуты. Две минуты, сам посмотри на часы! Дай мне договорить с дочерью. – Он указал пальцем на циферблат, и надзиратель нехотя замер, хотя ждать две минуты явно не собирался.

Бад снова повернулся к Догги:

– А этот перевод на имя Тоби? Неужели я настолько идиот, чтобы делать это со своего счета? Ведь такую транзакцию может отследить любой дурак!

Она прикусила губу и посмотрела на часы.

– Да, я поддерживал кампании Уоллеса и Голдуотера, я этого и не скрывал. Но я тогда был совсем зеленым юнцом! Я пошел туда только потому, что был по уши влюблен в твою мать, а она крутилась во всем этом. Можешь сама у нее спросить, ладно?

Догги зажмурилась. Если бы она начала спорить, время свидания бы вышло, а этого он допустить не мог.

Бад смотрел на нее. Вдруг он отчетливо почувствовал под собой жесткий стул, ощутил, как голые серые стены давят на душу, и понял, что его дочь сейчас бесконечно далека от него, а смерть уже берет его за руку.

– Боже мой, – прошептал он. – Как бы мне хотелось, чтобы твоя мать сейчас была здесь.

Заметив, что дочь собирается встать, он протянул к ней скованные руки:

– Пожалуйста, не уходи, дай мне высказаться. Может, это мой последний шанс.

Она едва сдерживала слезы. Он уже видел это когда-то очень давно: пытаясь сохранить самообладание, она судорожно сжимала рукав блузки и плотно сжимала губы.

– Догги, повторю еще раз: это не я предложил поручить открытие картины Тоби, это была идея Блейка Вундерлиха из Секретной службы. Я сам собирался сорвать это чертово покрывало, но Вундерлих настоял на том, чтобы это сделал кто-то из прислуги. Мол, так будет уместнее! Да-да, именно такое слово он подобрал, веришь ты или нет. «Уместнее» – будто я какой-то опасный ультрарадикал! Вот и вся история. И если ты веришь в это, почему не можешь поверить во всё остальное? Упроси Т. Перкинса взглянуть на дело, умоляю тебя. – Он попытался улыбнуться, но губы не слушались. Догги упорно смотрела на его оранжевую тюремную робу, так что ему пришлось наклониться ниже, чтобы поймать ее взгляд.

– Догги, ну задайся же теми вопросами, которые я задаю себе каждый день! Кто передал Тоби пистолет? Как они его достали? Почему Тоби промахнулся по президенту с такого близкого расстояния? Может, в него никто и не целился, ты понимаешь? А если так, то зачем всё это разыграли? Кому мешала Мими Янсен? И почему никто не обратил внимания на крики Тоби до того, как прогремел первый выстрел? Нам нужно как можно скорее найти ответы на все эти вопросы, а времени у меня совсем мало. Пожалуйста, подумай об этом, и поскорее!

Она замялась на секунду, но неохотно кивнула, когда надзиратели подошли к Баду и начали отстегивать его кандалы от стула.

– Дайте мне обнять дочь на прощание, черт вас дери!

Младший из надзирателей холодно взглянул на него:

– Не положено. Никаких тактильных контактов между заключенными и посетителями, вы сами знаете правила. Шагом марш, Кёртис, давай без глупостей, время вышло. – Они бесцеремонно вздернули его на ноги и подтолкнули к дверям тюремного блока.

– Догги! – закричал он, когда тяжелая бронированная дверь со стеклом распахнулась. – Если нужно, заплати Перкинсу сколько угодно! Если закон запрещает брать деньги, предложи ему столько, чтобы он мог уйти со службы и ни в чем не нуждаться до конца своих дней. Или найди кого-то другого, только поторопись! Ты моя единственная надежда.

Он попытался обернуться, чтобы напоследок улыбнуться ей, но ее уже след простыл.

Ночью Бад старался не спать, карауля надзирателя Пита, который по привычке подпирал стену у входа. Возможно, именно сегодня тот сдастся – но кто знает, в какой момент и что для этого потребуется? Бад прислушивался к монотонному гудению вентиляции. А что, если это выход? Реально ли проползти на четвереньках по многокилометровым стальным воздуховодам и выбраться где-нибудь за пределами жилого корпуса? Можно ли найти брешь в густых зарослях колючей проволоки под напряжением и сбежать, рвануть на юг через Северную Каролину? Нанять гидросамолет и оставить всё это позади. Сжечь мосты и начать новую жизнь где-нибудь в Южной Америке. Уж он-то знал, как выжить в чужих краях и ни в чем себе не отказывать. Знал, как затеряться среди роскоши. В Перу и Чили тоже полно красивых женщин, он в этом уже успел убедиться. Местные власти продажны, а рабочая сила дешева и послушна. Жить там – одно удовольствие, нужно лишь знать правильные подходы, а в этом ему не было равных.

– Пс-с, Бадди, – раздался шепот Дэрила из соседней камеры. – Проснись, приятель. Пит идет.

Бад рванулся к решетке, протиснув лицо между стальными прутьями. Надзиратель был всего в двух камерах от него, в коридоре стояла мертвая тишина. Проходя мимо Дэрила, Пит смерил его ледяным взглядом, после чего опустился на корточки перед решеткой Бада и заглянул ему прямо в глаза:

– Сначала деньги, потом телефон. Усек? – прошептал он. – Ровно миллион. Идет? – Он поднялся на ноги. – В ближайшие дни у меня выходные, так что у тебя есть время всё подготовить.

Бад в отчаянии покачал головой:

– Черт тебя дери, Пит! Как я, по-твоему, переведу тебе деньги без телефона? Ну сам подумай, это же невозможно! Мне нужен этот гребаный мобильник прямо сейчас, хотя бы на минуту.

Пит был бледен. Вблизи он казался мальчишкой, которого только что отшила первая красавица в школе. Он ступил на зыбкую почву, где на кону стояло абсолютно всё. Он завис на границе между триумфом и полным крахом. Он отчетливо понимал, что прямо сейчас у него есть шанс взлететь до небес, посмотреть свысока на обшарпанные крыши Уэйверли и улететь прочь, забыв этот кошмар навсегда. Но была и другая перспектива – остаться там, где пределом мечтаний была поездка на парад в Уильямсберг или в лавку за арахисом в Уэйкфилде, что в паре миль к югу. Он мог охранять эту тюрьму, пока ее окончательно не закроют, а потом годами ломать голову, куда податься. Сам выбор был очевиден, но риск оказаться пойманным на горячем пугал до чертиков. Бад прекрасно знал, что попытка помочь ему – это не просто мелкое должностное преступление. В Америке не было человека, которого бы желали поскорее отправить на тот свет сильнее, чем Бада Кёртиса. Он был врагом номер один, хуже любого серийного убийцы или педофила. Бад Кёртис – корень всего зла, так о нем говорили. Это он запустил весь этот адский механизм. Он и сумасшедший президент. «Да лучше бы этот старик кокнул самого президента, а не его бабу, тогда в этом был бы хоть какой-то смысл», – ворчали на улицах. Вот кем был в глазах обывателей Бад Кёртис, и репутация у него была скверная. Любому, кто попытался бы помочь ему в обход закона, в случае поимки несдобровать. И именно перед этой дилеммой сейчас стоял бледный надзиратель Пит.

– Миллион долларов через три дня, двадцать шестого марта – и тогда ты получишь телефон. Понял? Не раньше.

– Я заплачу тебе пять миллионов, если ты дашь мне телефон прямо сейчас. Идет?

Но Пит молча поднялся и пошел прочь. Бад попытался еще сильнее просунуть голову между прутьями, но тщетно. Сердце бешено колотилось в груди, а Пит уходил по коридору, даже не оборачиваясь.

Тем временем в восьмой камере внезапно проснулся следующий по списку смертник. Похоже, до него наконец дошел весь ужас его положения. Теперь несчастному оставалось лишь попытаться забыться в те считаные дни, что отвели ему Господь и правосудие Вирджинии. Бад зажал уши руками: смертник жалобно заскулил. Вот уже шестые сутки в тюремном блоке спать было невозможно. Предсмертная агония одного становилась кошмаром для всех. Смерть безраздельно правила бал в этих стенах, и Бад чувствовал, как внутри него всё леденеет.

Ему нужно бежать. Спасаться любой ценой.

Но как это сделать, знал, наверное, только сам дьявол. Только он один.