Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 44 страниц)

Глава 16

Розали Ли подняла телефонную трубку и услышала гудок – в последнее время такая удача выпадала далеко не всегда. Особенно в последние пару часов с телефонной сетью творилось что-то совсем невообразимое, и многие утверждали, что за этим стоит ФЕМА и какой-то там «указ № 10995». Поговаривали, будто власти хотят контролировать все звонки после череды серьезных столкновений между ополченцами и местными силовыми структурами, и в этих слухах наверняка была доля правды. Во всяком случае, накануне несколько пиратских радиостанций сообщили, что в Акроне, штат Огайо, схватили правую руку Муни Куэйла, а всех, кто был с ним, безжалостно расстреляли прямо посреди улицы. Слухов хватало с избытком. Сегодня утром болтали, будто местная группировка ополченцев из Энглвуд-Клиффс, что на другом берегу Гудзона, пригрозила саботировать телефонную сеть Нью-Йорка, если жителям не расскажут всю правду об «акронской резне» – так уже успели окрестить это событие, – и теперь они привели свои угрозы в исполнение. Но и в этом Розали не была уверена. В эти дни вообще ни в чем нельзя было быть уверенным.

Ей наконец удалось дозвониться до сестры, да и то лишь с третьей попытки. Джозефин приближалась к шестидесяти годам и с возрастом стала довольно эксцентричной, так что трубку она брала далеко не всегда. Вот уже несколько лет она жила одна в своем ветхом деревянном домишке в Файв-Форксе, к юго-юго-западу от Ричмонда, всего в нескольких сотнях метров от государственного лесопарка «Покахонтас». Она провела там столько времени, что эти места наложили отпечаток на весь ее облик. Услышав ее тягучий южный говор, никто бы в жизни не догадался, что эта потрепанная жизнью Джозефин Мэддокс родилась и выросла в одном из худших кварталов Нью-Йорка, и уж точно никто бы не поверил, что когда-то она зажигала в объятиях любого саксофониста, игравшего бибоп, которого только могла заполучить. Теперь она влачила жалкое существование: гнилые зубы и поношенная одежда из секонд-хенда, переданная из вторых, а то и третьих рук. Ее муж был военным, она потеряла его еще до того, как они успели завести детей. Они мечтали вместе встретить старость – ловить рыбу в местных каналах. Но не сложилось.

Розали мысленно представила дом Джозефин: шуршащие гравием проселки, бескрайнее лавандово-синее небо, маленький зеленый домик, зажатый с одной стороны гигантскими деревьями, сплошь укутанными диким плющом, а с другой – ровные поля до самого горизонта. Несмотря на всю свою бедность, Джозефин жила в настоящем раю, и в последнее время Розали невольно ей завидовала. «Если меня уволят, заберу мальчишек и уеду к Джозефин, – подумала она. – Будем возделывать тот участок земли у дороги, если больше заняться будет нечем. Так будет лучше и для Джозефин, и для нас».

Но рассказы Джозефин быстро развеяли зависть Розали. Сестра уже неделю боялась нос показать из дому. В лесу за ее участком гремели выстрелы, и хотя сейчас всё вроде бы утихло, ко многим соседям уже наведались люди в форме. Заходя в дома, они переворачивали всё вверх дном, и не дай бог было тем, у кого находили припрятанное оружие или беглецов, скрывающихся от властей.

Розали прекрасно понимала, о чем говорит сестра. Она сама видела, как людей сгоняли в кучу на Ист-Тремонте. Несчастные, чьи потерянные лица она узнавала, стояли перед грузовиками, на которых их увозили на допросы. Сейчас никто не мог доверять друг другу. Временами это напоминало мрачное Средневековье, неприкрытую диктатуру, воскрешавшую в памяти эпоху террора времен Французской революции. Дети доносили на родителей, супруги – друг на друга, а соседи больше не знали наверняка, можно ли доверять тем, с кем живешь бок о бок.

Двадцатого марта, в самый первый день весны, за поимку Стрелка с крыш назначили огромное вознаграждение, и юные недоумки с бейсбольными битами, в бронежилетах и касках, купленных на армейских складах уцененных товаров, заполонили улицы, непрерывно высматривая что-то вверху. Они сколачивали всевозможные банды самосуда с броскими названиями вроде «Мстители из Кингсбриджа» или «Крестоносцы Фезербеда». Каждый из них спал и видел, как загребет пятнадцать миллионов долларов, чтобы убраться отсюда и до конца дней бездельничать за государственный счет. Один из них, молодой темнокожий парень по имени Умберто Моралес, получил пулю прямо в горло и рухнул на глазах у своих одетых в белое дружков. Снимки с окровавленной одеждой красовались на первых полосах тех немногих газет, что еще продолжали выходить. Какая-то швейная фабрика во Флэтлендсе тут же выпустила тысячи белых футболок с красными пятнами, и улицы запестрели лозунгами вроде «Умберто навсегда» и «Мы все – Умберто», а число банд линчевателей росло с каждым днем. Охота на людей превратилась в грандиозный народный аттракцион, и военные не вмешивались, хотя от этого ежедневно страдали ни в чем не повинные граждане.

– Мальчики, не смейте лазить на крышу курить травку, – предупреждала Розали сыновей. Малейшего недоразумения хватило бы, чтобы эти охотники за наградой сорвались с цепи.

Она включала телевизор в надежде услышать хоть какие-то обнадеживающие новости. Когда заканчивались репортажи об экстренных совещаниях крупных корпораций и интервью со спокойными, тихими финансовыми аналитиками, на трибуне в зале брифингов Белого дома пару раз в неделю появлялся Уэсли Бэрфут. Он объяснял людям, почему нужно сохранять спокойствие и к какому результату всё это приведет. Розали верила ему. Он ведь был их Уэсли – молодой, искренний, с горящим взглядом, умевший подобрать именно те слова, которые ей так нужно было услышать.

Три вечера в неделю президент Янсен выступал по телевидению с обращениями к народу. Он подробно растолковывал гражданам, почему события принимают такой оборот, смотрел на них пронзительным, но абсолютно спокойным взглядом и рассказывал, как правительство трудится ради того, чтобы привести Америку к новой, безопасной эпохе. Они с Уэсли Бэрфутом составляли отличную команду, если можно так выразиться. По крайней мере, Розали считала именно так.

Работодатель Розали, владелец компании «Импорт и экспорт Мо Голденбаума» Мо Голденбаум, в отличие от нее, сторонником Янсена не был. Он приехал из Южной Африки вместе со своими двумя братьями и привык решать дела жестко и без лишних сантиментов. Если он считал Янсена свиньей и шутом, то заявлял об этом прямо. Если хотел, чтобы конкурент харкал кровью, то так и шипел ему прямо в лицо. Каждое выступление Янсена по телевизору на следующий же день вызывало у Мо Голденбаума бурю негодования: он честил президента лжецом, фашистом и коммунистом. Он слушал длинноволновое радио и мог часами рассуждать о чем угодно – от глубокого кризиса в автомобилестроении до мнения зарубежной прессы о происходящем в США. Как будто последнее хоть немного заботило Розали. Ее куда больше волновало то, что случится завтра прямо здесь, а потому приходилось прислушиваться к тем, у кого была власть. Так что она включала телевизор и, как обычно, приветливо махала рукой Уэсли, представлявшему на экране президента.

– Выруби это гребаное дерьмо, мам! – кричали мальчишки из соседней комнаты. – Придушить бы этого ублюдка Янсена!

Да, теперь мало кто прислушивался к словам Уэсли.

Интересно, а стал бы Уэсли слушать ее?

Глава 17

За окном Уэсли на кустах лопались почки, и совсем скоро деревья перед Офисным зданием имени Дуайта Эйзенхауэра должны были окраситься в нежно-зеленый цвет. Самое время встрепенуться и стряхнуть с себя уныние – каждая клеточка его тела требовала этого, но Уэсли не чувствовал ничего, кроме одиночества. Посреди самого оживленного здания в мире он сидел скованный и подавленный, словно одиночка в канун великого праздника. Наступали дни, когда душу безраздельно захлестывали самобичевание и горечь, если не находилось сил им противостоять.

Он закрыл глаза и прислушался к ровному гулу Белого дома, ожидая, пока пульс придет в норму.

День не задался во всех отношениях, и теперь у него оставалось лишь жалкое, богом забытое мгновение передышки перед следующим совещанием.

Рано утром один из охранников у ворот Эппойнтмент-гейт остановил подозрительного типа и получил удар острым предметом. Истекая кровью, он за считаные минуты скончался у подножия кованой решетки, пока нападавшего скручивали подоспевшие солдаты. Находясь в кабинете Томаса Сандерленда, Уэсли смутно слышал сирены спецмашин и крики толпы, быстро захлебнувшиеся под мощными струями водометов. Стало известно, что нападавший был журналистом одного из неоконсервативных изданий. Официальная реакция последовала незамедлительно: все здания, где располагались редакции «Вашингтон таймс», «Уикли стандард», «Американ энтерпрайз» и других неоконсервативных структур, были опечатаны.

Ответный удар оказался неожиданно яростным и жестоким. Вся оппозиция, к какому бы флангу политического спектра она ни принадлежала, внезапно почувствовала смертельную угрозу. Ополченцы вышли из своих укрытий в глуши гор Биттеррут, Смоки-Маунтинс, болот Эверглейдс и многих других мест, одновременно атаковав военные базы и полицейские участки везде, где нащупали слабину. Бои были кровопролитными, яростными и прекратились так же внезапно, как и начались, оставив после себя ужасающие разрушения. Начальник штаба обороны генерал Пауэрс пытался преуменьшить масштабы катастрофы, но доклады разведки были шокирующими. Со стороны сил правопорядка исчисление погибших шло на сотни, тогда как потери ополченцев были ничтожно малы, практически равны нулю. Эти столкновения наглядно продемонстрировали чудовищную разницу в боевом духе сторон. Более того, по оценкам экспертов, всего за десять дней боев ополченцы умудрились удвоить свои запасы оружия. Генералу Пауэрсу предстояло многое объяснить.

Эти известия повлекли за собой экстренное совещание в Министерстве обороны, где в последующие часы представители Министерства внутренней безопасности и ФЕМА выстроили такие сценарии террористических угроз, что у Уэсли и остального аппарата перехватило дыхание.

В разгар этой суматохи позвонила мать из Соломонса, штат Мэриленд. Дрожащим от волнения голосом она рассказала, что отец больше не может выносить происходящее в стране. Он рвал и метал, осыпал ее проклятиями и насмешками за то, что она вообще когда-то работала на Брюса Янсена, и бедной женщине пришлось несладко. Он выбросил в окно все свои значки с партийных съездов демократов, а под конец – и именно от этих слов матери ее голос сорвался, а сам Уэсли тяжело откинулся на спинку кресла – вытащил из шкафа свою старую кадетскую форму и помочился на нее прямо посреди ковра.

Уэсли почувствовал нечто вроде приступа клаустрофобии. И самым страшным было вовсе не ощущение зажатости в этом хрупком тоннеле, который вот-вот должен был либо рухнуть, либо вывести к полному хаосу. Страшнее было оказаться запертым в клетке собственного тщеславия – запутаться в паутине былых глупостей, амбиций и слепой веры в то, что ты лучше других и потому имеешь законное право на завоеванное место под солнцем. Место, уступать которое ты не желал ни при каких обстоятельствах, хотя теперь оно выжигало всё вокруг, превращая в безжизненную пустыню. Как вырваться из этого выжженного края, если ты никогда не останавливался у редких оазисов и больше не помнил, где их искать?

Вот что он чувствовал, а теперь, буквально через минуту, ему нужно было идти в Овальный кабинет и под диктовку записывать тезисы для вечернего брифинга.

Президент выглядел ужасно, и у него были на то все причины. Он сидел за столом с темными кругами под глазами – бледная тень того человека, который с безупречно зачесанными назад волосами и твердым взглядом выступал перед нацией вчера вечером и должен был снова говорить с ней через пару часов. Он обвел взглядом присутствующих:

– Полчаса назад я получил очередную угрозу убийства, и на этот раз мне придется отнестись к ней серьезно. Каким-то образом злоумышленнику удалось подбросить записку прямо в шкафчик одного из агентов Секретной службы. – Он кивнул в сторону вице-президента Сандерленда, который держал в руках копию послания.

– Оригинал отправлен на экспертизу. Отпечатков пальцев на нем не обнаружили, так что пока мы знаем лишь одно: текст, по всей видимости, распечатан на одном из наших принтеров и на официальной гербовой бумаге Белого дома.

Записку пустили по кругу.

– Чертовщина какая-то... – пробомотал Дональд Беглаубтер, перечитывая листок снова и снова, словно пытаясь убедиться, что почерк автора ему не знаком.

Уэсли тоже пробежал глазами текст: «Американский президент давал присягу защищать Конституцию. Брюс Янсен нарушил эту клятву и обязан объявить о своей отставке до четырех часов утра. В противном случае до захода солнца ему перережут горло, как свинье».

Уэсли покачал головой:

– Да, это ужасно. Очевидно, у кого-то внутри администрации возникла острая потребность высказаться, и то, что мы не знаем автора, внушает тревогу. Но так ли это критично на общем фоне? Мы ведь видели угрозы и пострашнее, верно?

Глава администрации Бёртон подался вперед на диване и посмотрел прямо на Уэсли:

– Возможно, – произнес он после паузы. Если и можно назвать чернокожего бледным, то в этот момент это было точнейшим описанием обычно невозмутимого Бёртона. – Но дело в том, чего вы с Дональдом еще не знаете. Рядом с этим шкафчиком лежал его владелец, агент охраны. С наполовину отсеченной головой.

Уэсли нахмурился, чувствуя, как отвращение внутри него медленно перерастает в леденящий страх. На месте этого бедняги мог оказаться любой сторонник президента. То, что жертвой пал первоклассно подготовленный телохранитель, было красноречивым посланием.

Янсен положил ладони на крышку ноутбука.

– Вечерний брифинг пройдет без меня. Лэнс, вы с Дональдом должны сесть с Уэсли и составить текст. Нам нужно заявление о том, что долг президента – управлять государством, и сейчас это означает передачу полномочий Федеральному агентству по управлению в чрезвычайных ситуациях для обеспечения исполнения декретов. При этом упомяните о столкновениях с отрядами ополченцев, но ни слова об их успехах в этих боях. Вопросы есть?

– Простите, господин президент, но разве такое утаишь? – спросил Уэсли, глядя в пол. – Мы же не можем заткнуть все пиратские радиостанции, которые сейчас вещают по всей стране. До чрезвычайного положения у нас было тринадцать тысяч официальных передатчиков. Очевидно, что тысячи из них по-прежнему работают нелегально на чердаках и в подвалах. А интернет, мобильная связь, массовые рассылки сообщений? Неужели всё это можно заглушить помехами и прочей ерундой? – Он мысленно обругал себя за неподходящее слово, но суть вопроса была ясна.

Томас Сандерленд посмотрел Уэсли прямо в глаза:

– Заглушить всё нельзя, это верно. Но можно сделать так, чтобы вслед за этими событиями произошли другие, куда более масштабные, которые заставят людей переключить внимание. Кому, как не вам, специалисту по связям с общественностью, об этом знать.

– Вот как! Значит, самое время начать ковровые бомбардировки баз ополченцев напалмом? – Уэсли пожалел о своем язвительном тоне в ту же секунду, как перехватил взгляд вице-президента. Возможно, этот костлявый тип думал вовсе не о напалме, но в его глазах читалась готовность пойти на операцию колоссальных масштабов. С огромным числом жертв среди мирного населения. Уэсли было страшно даже думать об этом.

Президент Янсен перехватил его взгляд:

– Уэсли! Сейчас нам нужно навести порядок внутри дома. Мы не хотим гражданской войны, но стоим на ее пороге, а потому действовать нужно жестко. – Он повернулся к Лэнсу Бёртону: – Вчера вечером я приказал Министерству обороны немедленно вернуть на родину все американские войска, дислоцированные за рубежом. Вывод контингента из Европы и с Ближнего Востока уже начался.

Уэсли почувствовал, как по лбу струится холодный пот. Он закрыл глаза, пытаясь сохранить ясность мысли. Выходит, в течение ближайших суток на американской земле начнется полномасштабная войсковая операция, в то время как геополитические интересы США за рубежом, выстраивавшиеся десятилетиями, брошены на произвол судьбы. Он живо представил себе панику, царящую сейчас в здании ООН. Конечно, на Ближнем Востоке и во многих других регионах начнется ликование – да и в семьях военных на базах тоже, – но долго ли продлится эта радость, когда мировой порядок, который можно было любить или ненавидеть, но который обеспечивал стабильность полвека, рухнет в один миг? Вернуть всю армию в Штаты – о чем они только думают? Направить авианосцы вверх по реке Алабаме, чтобы выжечь артиллерийским огнем ополченцев, укрывшихся в национальном заповеднике Талладега? Выпустить ракеты «Гарпун» по яхтам несговорчивых миллиардеров, стоящим на якоре во Флориде в гаванях Тампы и Сент-Питерсберга? Бросить морпехов на штурм городских кварталов или десантировать спецназ на фермы непокорных владельцев ранчо в Миннесоте? Это не укладывалось в голове. Он посмотрел на Дональда и Лэнса Бёртона в надежде услышать хоть какие-то возражения, но те хранили гробовое молчание.

– То есть в стране вводится военное положение? – Он посмотрел на Янсена, но ответил Сандерленд.

– Через пару часов аппарат получит перечень президентских указов, вступающих в силу.

– Если вы хотите оправдать использование армии против собственных граждан, этот список должен быть чертовски убедительным.

– У у нас нет выбора, Уэсли. Иначе всё полетит к чертям. – Янсен не смотрел ему в глаза, и Уэсли мог его понять. – Мы обязаны свести к минимуму риск для мирных граждан на улицах.

– А что думает Генеральный секретарь ООН, его поставили в известность? – осторожно спросил он. Конечно же поставили, Уэсли просто хотел услышать подтверждение.

– Сегодня вечером у меня встреча с нашим послом при ООН и Генеральным секретарем, – ответил Янсен.

Уэсли глубоко вздохнул:

– Могу представить, сколько вопросов о выводе войск посыплется от иностранных корреспондентов на брифинге. Может, стоит перенести встречу в ООН на более раннее время?

– Никаких иностранных журналистов не будет, – вмешался вице-президент. Ответ был кратким.

Глава администрации Лэнс Бёртон бросил на Уэсли хмурый взгляд. Значит, не он один был потрясен происходящим. Уэсли попытался поймать взгляд Дональда Беглаубтера, но тот просто безучастно смотрел перед собой. Похоже, исполняющий обязанности директора по коммуникациям вообще не собирался вмешиваться в этот разговор.

Вице-президент Сандерленд нахмурился и кивнул:

– Разумеется, мы ожидаем шквал протестов от иностранных дипломатов, и они не должны узнавать новости из своей национальной прессы, вы ведь это понимаете?

Уголок его рта едва заметно дернулся – Уэсли никогда раньше не видел у него этой нервной судороги. Тревога, проступившая на обычно каменном лице Сандерленда, мгновенно отозвалась в душе Уэсли дурным предчувствием. Неужели до этого упрямца наконец дошло, что ситуация вышла из-под контроля? Неужели трон под ними зашатался? Бывший вице-президент Майкл К. Лернер перед тем, как уйти в подполье, предельно ясно обозначил свои намерения. Когда он вернется к власти, судить будут всех. Смещение президента и его «лакеев» было лишь вопросом времени, после чего Лернер пообещал вернуть страну к прежней жизни. Он использовал именно это слово – «лакеи», – и прямо сейчас Уэсли чувствовал себя именно так.

– В связи с этим вы также должны знать, что наши посольства и консульства за рубежом взяты под усиленную охрану, а дипломатам даны жесткие инструкции ожидать дальнейших распоряжений.

Сердце Уэсли бешено колотилось. Казалось, лицо его превратилось в застывшую маску. Собравшись с силами, он посмотрел прямо на Янсена:

– Господин президент, позвольте мне сказать пару слов совершенно откровенно. Обещаю, после этого я сразу вернусь к своим обязанностям.

Сандерленд хотел было возразить, но президент кивком разрешил ему говорить.

– Не наносим ли мы непоправимый вред нашему общему делу? Я понимаю, что многие из принимаемых мер продиктованы благими намерениями, но вся жизнь в стране остановится, если мы настроем против себя и собственное население, и весь остальной мир. Мой телефон разрывается от звонков иностранных дипломатов, которые спрашивают, безопасно ли им оставаться в Вашингтоне. Что они докладывают своим министерствам иностранных дел? Мы ведь никак не можем помешать им передавать информацию. Телефонные линии работают, спутниковые каналы, интернет и мощные радиопередатчики тоже. Мы же не можем полностью отрезать себя от мира! Неужели нельзя смягчить курс, сделать процесс не столь радикальным?

Янсен откинулся на спинку кресла, положив крупные ладони на подлокотники. Словно помазанник божий, король тысячелетнего царства.

– Поверь, Уэсли, я бы сам этого хотел больше всего на свете. Но в стране объявлено чрезвычайное положение, и обратного пути нет. Взрыв в Висконсине, угрозы Конгрессу и эти убийства запустили необратимый процесс.

Уэсли попытался поймать взгляд Дональда Беглаубтера или Лэнса Бёртона, но оба они укрылись за непроницаемой чиновничьей броней – в том мире, где сам Уэсли задохнулся бы через минуту.

– Да, – тихо произнес он. – Но если мы не попытаемся притормозить прямо сейчас, последствия могут оказаться катастрофическими. Ведь на улицах творятся ужасные вещи, мы все это знаем. Людей казнят без суда и следствия по законам военного времени. Я слышал о расстрелах в Алабаме и Орегоне, знаю, что приговоренных к смерти ополченцев уже казнят в тюрьмах пачками. Что подумает об этом мир, что подумают простые американцы?

– Чрезвычайное положение дает нам четкие юридические полномочия, Уэсли, – ответил Янсен. – Обратись к Билли Джонсону в Министерство внутренней безопасности, он разъяснит тебе все правовые обоснования наших действий.

– Но, господин президент, десятки тысяч людей бастуют из-за потери работы, а мы бросаем против них Национальную гвардию! Получается, любое сопротивление теперь должно подавляться силой, но неужели...

Сандерленд холодно прервал его:

– Да, мы будем подавлять любое сопротивление, где бы оно ни возникало. – Он посмотрел на часы, а затем повернулся к Янсену: – Мы контролируем ситуацию с забастовками в большинстве крупных городов, а через полчаса полностью закроем границы. Полагаю, к утру обстановка стабилизируется, господин президент. Сейчас наша главная задача – обеспечить вашу безопасность. Я отдам распоряжение Секретной службе взять под круглосуточный контроль ваши жилые покои на третьем этаже. Вы согласны с этим, господин президент?

Уэсли не услышал, что ответил Янсен.

Вице-президент Сандерленд кивнул охраннику у двери своего кабинета:

– Передай на улицу: президент покидает здание.

Они зашли в кабинет Лэнса Бёртона и плотно закрыли за собой дверь. Бёртон уселся за стол и направил крошечный пульт сначала на потолочные светильники, а затем на аудиосистему. Он всегда утверждал, что приглушенный свет и тихая классическая музыка помогают собраться с мыслями, но Уэсли сильно сомневался, что в сложившейся ситуации это сработает.

– Ущипните меня. Это какой-то затянувшийся кошмарный сон, – тихо произнес Уэсли.

Дональд сел напротив, скрестив руки на груди и выпятив нижнюю губу. Уэсли сразу прочитал всё по его глазам. От Дональда сейчас ничего нельзя было добиться, и всё же в его взгляде сквозил неприкрытый страх.

– Что происходит? Дональд, скажи мне прямо, что творится!

Взгляд Дональда Беглаубтера был отрешенным:

– Нам всего лишь нужно решить, что ты озвучишь на брифинге через два часа. Вот и всё, что сейчас происходит, Уэсли. Разве нет?

Уэсли посмотрел на него, а затем на Лэнса Бёртона. Раньше они были сплоченной командой, готовой стоять друг за друга горой. Кто-то называл их триумвиратом, другие – мушкетерами. Они знали друг друга как облупленных, это был союз единомышленников, скрепленный общими идеями и делами. Спасательный отряд, способный составить текст и вытащить администрацию из любой передряги – просто из спортивного интереса. И распределение ролей казалось идеальным: один с легкостью разрубал гордиевы узлы проблем, второй завязывал новые, еще более прочные связи, а третий умел преподнести это публике так, чтобы у всех крепла уверенность: спасение найдено. Но теперь всё изменилось. Кто теперь будет распутывать узлы, а кто завязывать? В своей собственной роли Уэсли не сомневался – он оставался шутом, демонстрирующим публике нелепый клубок официального вранья. Но как насчет остальных? Когда-то они действовали как единое целое, а теперь? Мог ли он хоть с кем-то из них поговорить откровенно?

Он побарабанил пальцами по стеклянной столешнице журнального столика. Звук вышел глухим и безжизненным.

– С кем из вас я могу говорить без обиняков? – спросил он, переводя взгляд с одного на другого, пока его пальцы продолжали выбивать дробь по стеклу. Из динамиков доносились торжественные звуки бетховенской «Оды к радости». Какая злая ирония.

Глава администрации Бёртон развел руками:

– С обоими, разумеется! Говори всё, что думаешь, Уэсли.

Уэсли на секунду задумался, пытаясь уловить разницу в выражении лиц Бёртона и Дональда Беглаубтера. Была ли она? Не промелькнуло ли в прежде лукавом взгляде Дональда слабое желание пойти на контакт?

Он поднялся, взял со стола пульт Бёртона и прибавил звук. Бетховен знал свое дело – атмосфера в кабинете сразу изменилась. Затем Уэсли сорвал со своей груди чип слежения и потянулся к Бёртону, чтобы проделать то же самое с его датчиком. Если они собирались поговорить начистоту, эти шпионские штучки следовало убрать подальше, чтобы их слова гарантированно не вышли за пределы комнаты. Но Бёртон лишь сердито откинулся на спинку кресла. Он смотрел на Уэсли взглядом раненого воина, мотивов которого тот не понимал. Конечно, можно было попытаться забрать чип силой, но Бёртон стал бы сопротивляться. Это не привело бы ни к чему хорошему.

Уэсли вернулся на свое место.

В последующие несколько минут Лэнс Бёртон сухо перечислял сводки последних дней, попутно поучая Уэсли, что допустимо говорить прессе, а что нет. Как бы стремительно ни развивались события, глобальная цель оставалась неизменной. «Вашингтонский указ» и кампания «Безопасное будущее» должны быть претворены в жизнь, даже если это отбросит США на десятилетия назад. С насилием будет покончено, даже если для этого придется применить силу. Безработицу ликвидируют любой ценой. Деятельность СМИ переведут под строгие моральные стандарты. С коррупцией и организованной преступностью покончат раз и навсегда, наркоторговлю уничтожат на корню. Избирательное право реформируют во имя подлинной демократии. Потоки иммиграции возьмут под тотальный контроль, а нелегальных рабочих вышвырнут из страны. Люди без вида на жительство отныне превращались в бесправную мишень.

Лэнс Бёртон цитировал положения «Вашингтонского указа» с таким фанатичным упорством, словно ему начисто промыли мозги. Если мы не сделаем этого сейчас, с глубоким убеждением вещал он, мы не сделаем этого никогда. Американским либерализмом придется на время пожертвовать, иного пути нет. И этот фанатичный монолог на фоне новостей о готовящейся войсковой операции против собственного населения звучал чудовищно. Это были дикие, пугающие суждения, которые прежний Лэнс Бёртон – тот, кого Уэсли знал много лет – никогда бы не поддержал. Возникало стойкое ощущение, что его слова предназначались исключительно для тех, кто сидел на другом конце провода и внимательно ловил каждый шорох с микрофонов на их чипах. Но если бы это было так, Бёртон наверняка подал бы ему какой-то знак? Едва заметно покачал бы головой, подмигнул или дернул уголком рта. Но нет, он оставался абсолютно серьезен.

У Уэсли спазмом свело желудок. В эту секунду он отдал бы всё за хороший косяк. Он выкурил бы его в одну затяжку.

Он вернулся в свой кабинет, ощущая внутри такую мучительную тревогу, которую не прогнал бы даже самый безумный секс. Он сидел в полумраке, глядя, как сумерки медленно опускаются на город, а его пальцы неподвижно лежали на клавиатуре. Ему было некуда идти, не с кем поговорить – кроме Догги, но чем она могла ему помочь? Разве способна она избавить его от душевных мук, рассеять отчаяние и страх? Могла ли она снять с его плеч груз ответственности или спасти страну от гибели? Конечно же нет.

Он нервно постукивал ногой под столом и то и дело поглядывал на часы. У него оставалось всего полтора часа, а текст еще нужно было показать Бёртону на утверждение. И наверняка этот бред придется переписывать несколько раз, прежде чем он устроит Бёртона и Томаса Сандерленда. Как, черт возьми, со всем этим справиться?

Он поднялся. Может, просто заглянуть к Догги, постоять рядом и вдохнуть ее аромат? Вдруг это именно то, что нужно, чтобы успокоить мысли и наконец начать писать? Он прошел в архив, приоткрыл узкую дверь в коридор и огляделся. Охранник из Секретной службы коротко кивнул ему и отвернулся. Он отлично знал свои обязанности. Позади Уэсли, со стороны кабинета, раздался тихий щелчок – вошел Дональд Беглаубтер. Его поредевшие взъерошенные волосы наглядно свидетельствовали о том, сколько раз он в отчаянии запускал в них пятерню. За долгие годы совместной работы Уэсли хорошо усвоил: это верный признак того, что Дональд глубоко озабочен какой-то неразрешимой проблемой. Уэсли аккуратно прикрыл дверь в коридор и обернулся:

– Зайди сюда, в архив, Дональд, – прошептал он.

Он сорвал со своей груди датчик слежения и посмотрел Дональду прямо в глаза:

– Что стряслось? – Он видел, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

Беглаубтер ответил пугающе тихим голосом:

– Томас Сандерленд спросил президента, не планирует ли тот уйти в отставку.

– Что? Сандерленд спросил об этом?

– Лэнс Бёртон присутствовал при этом разговоре. Он считает, что это прозвучало скорее как предложение Янсену, а не как угроза.

– Боже всемогущий! И что ответил Янсен?

– Ничего. Просто покачал головой.

– Неужели Сандерленд решился на такое? Черт побери! Значит, он спит и видит, как займет кресло Янсен – Конституция ведь дает ему на это право.

– Это они не обсуждали, но да, без сомнения.

– И как отреагировал Сандерленд?

– Похоже, ответ его вполне удовлетворил.

Уэсли окончательно запутался. Что за чертовщина здесь творится?

– А ты, Дональд? Тебя этот ответ тоже устраивает? На чьей ты стороне?

Исполняющий обязанности директора по коммуникациям Белого дома был, пожалуй, одним из лучших аналитиков и специалистов по решению кризисных ситуаций, которых Уэсли когда-либо встречал. Его приход в команду в свое время стал огромной удачей для всей избирательной кампании. Но сейчас, стоя перед Уэсли и понуро глядя в пол, он казался лишь бледной тенью самого себя – сломленным, лишенным воли человеком.