Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 44 страниц)

Она шутливо шлепнула его по плечу:

– Да ладно тебе заливать, Т., – кокетливо поправила она платье на пышной груди. Выглядела она и впрямь недурно.

– И принеси мне какой-нибудь сэндвич, я голоден как волк. – Он кивнул и похлопал себя по животу. И это было чистой правдой – у него со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было. – Ты случайно не знаешь Вольфганга Сандерленда? Он вроде как живет где-то неподалеку.

Она кивнула.

– Не знаешь, он всё еще живет в том же доме? Он ведь уже совсем старик.

Она снова кивнула:

– Тебе нужно проехать еще ярдов двести в сторону центра, милый. И что тебе понадобилось от этого старого зануды?

– Да так, хочу расспросить его о сыне.

Она презрительно фыркнула:

– Черт бы его побрал!

– Значит, ты знаешь, о ком речь?

– Томас Сандерленд, наш достопочтенный вице-президент. Ха! Если ты найдешь в этой части города хоть одну бабу в возрасте от сорока до шестидесяти пяти, с которой он в свое время не перепихнулся, то это только потому, что она переехала сюда уже после того, как этот тип отчалил из Лексингтона.

– Но это ведь было целую вечность назад, – осторожно заметил он.

– Ну да, ну да, дружище Т. Волос на башке у него тогда было побольше, но не так уж много времени с тех пор прошло. Впрочем, даже вспоминать о нем не хочу. Терпеть не могу этого гада. Он вместе с Янсеном калечит нашу страну. Оглянись вокруг: сколько народу обычно сидит у меня в это время, а?

Т. покосился на двух единственных посетителей заведения.

– Твоя правда. Сюда можно посадить еще человек двадцать, и мне всё равно не покажется тесно.

Она отступила на шаг, уперев руки в бока:

– Юморист ты у нас знатный, Т., но вести бизнес сейчас – то еще удовольствие, когда у людей ни цента за душой не осталось. – Она ногой распахнула дверь в кухню. – Но тебя я здесь продержу до часу дня, дорогуша. Раньше этого времени старый осел Сандерленд всё равно с постели не встанет.

Если не считать местного дома престарелых, особняк Вольфганга Сандерленда был, пожалуй, самым величественным зданием в южной части Мэйн-стрит. Т. припарковал патрульный автомобиль у обочины и уставился на просторную веранду, над которой возвышались четыре гигантские колонны, подпиравшие балкон третьего этажа.

Было легко представить, как бригадный генерал Сандерленд родился и вырос в этих стенах, стирая паркет за долгие годы своей жизни, когда не воевал где-нибудь в Европе. Так же легко было вообразить, как его приемному сыну, Томасу Сандерленду, за этими монументальными стенами внушали слепую веру в собственное превосходство над остальными смертными. Здесь его учили высокомерию и непререкаемой власти, за которые теперь приходилось расплачиваться всей стране.

Во время той памятной поездки в Китай Т. находился в непосредственной близости как от Сандерленда, так и от президента, и успел неплохо изучить характер Янсена. Сандерленд же оставался для него загадкой, разгадать которую было бы гораздо проще, знай он тогда, что перед ним сын Лео Маллигана. Если бы Т. предложили опознать преступника среди шестерых подозреваемых, и среди них оказался бы человек с лицом Сандерленда, шериф без колебаний указал бы на него. По его опыту, люди с каменными лицами и тонкими губами всегда скрывали темные тайны, и Сандерленд не был исключением. Во время судебного процесса над Бадом Кёртисом роль Сандерленда изменилась: из серого кардинала он превратился в ключевую фигуру. Слишком многие ниточки в том деле вели к нему. Именно он нанимал агентов Секретной службы, и именно он утверждал отель в Вирджиния-Бич – так что свою роль в этой пьесе он определенно сыграл. Сознательно или нет – в этом еще предстояло разобраться, но Т. прекрасно помнил, как Сандерленд сидел на свидетельской трибуне и сканировал зал своими цепкими, внимательными глазами.

Вопрос заключался в том, сможет ли отставной генерал за этими стенами добавить что-то новое к этой картине.

Старый офицер всё еще держал спину прямо, хотя было заметно, что дается ему это с трудом. Вольфганг Сандерленд сильно сдал по сравнению с годами своей службы, но всё еще выглядел довольно представительно. Взглянув на удостоверение Т., он молча жестом пригласил его в аскетично обставленную гостиную, единственным украшением которой были деревянные панели из красного дерева от пола до потолка. «Уютно, как в общественном туалете», – подумал Т.

– Что привело ко мне представителя закона? Неужели кто-то из мексиканских подёнщиков в «Лексингтон Лодж» опять набедокурил? – Он со вздохом опустился в кресло и принялся разливать виски «Уайлд Тёрки» по двум стаканам.

– Я пришел задать вам несколько вопросов о Томасе, генерал.

– Вот как. – Он перестал разливать виски, поставил бутылку на столик и с видимым усилием поднялся на ноги. Затем указал рукой на дверь: – В таком случае, полагаю, наш разговор окончен, шериф Перкинс.

Т. посмотрел на его корявую ладонь и даже не подумал встать.

– Я понимаю, что вам нелегко, генерал, но давайте всё же поговорим. Лучше пара честных слов с глазу на глаз, чем бесконечные допросы от толпы федералов, которые рано или поздно нагрянут сюда. Разве я не прав?

– И что это должно значить

– Ответьте на мои вопросы, и вы сможете спокойно жить дальше. Если откажетесь, то окажетесь под ударом. Поверьте мне, рано или поздно найдутся люди куда менее вежливые, чем я, и они станут задавать вам те же самые вопросы снова и снова. Будьте в этом уверены.

Вольфгангу Сандерленду было под девяносто, но дай ему сейчас в руки оружие, он без колебаний всадил бы обойму прямо в лоб Т., словно испуганный двадцатилетний капрал в разведке на вражеской территории. Он буквально дрожал от ярости и ухватился за торшер у дивана, чтобы не потерять равновесие. Справившись с секундным головокружением, он тяжело опустился на диван. Схватил стакан с виски, осушил его залпом и налил себе еще.

– Ваш сын получил награду на Гренаде. Он был храбрым солдатом?

Вольфганг Сандерленд предостерегающе поднял указательный палец:

– Называйте его Томасом, как угодно. Но не смейте называть его моим сыном, ясно?

– Хорошо. Он был храбрым солдатом?

Генерал налил себе еще порцию бурбона такой крепости, от которой у любого подкосились бы ноги, понюхал его и рассмеялся за стаканом: – Он был трусом. Позором для всей семьи, вот кем он был.

– Но ведь именно вы вручали ему эту медаль?

Он опрокинул в себя виски и снова потянулся к бутылке:

– Я не желаю отвечать на ваши дурацкие вопросы, ясно вам?

– Тогда, может быть, вы своими словами опишете мне, что он за человек?

Старик поджал губы и посмотрел на него тяжелым взглядом командира, чьи приказы не обсуждаются:

– Я понятия не имею, кто дал вам такие полномочия и зачем вы сюда приперлись, да мне и плевать. Вы ведь знаете, что Томас приемный?

Т. кивнул.

– Ему вообще не следовало переступать порог моего дома. Если бы не моя бесплодная женушка, упокой Господь ее душу, этого бы никогда не случилось. – Он снова пригубил виски и замер со стаканом, зажатым между пальцами. – И да, я вручил ему эту чертову медаль, но он ее не заслужил. Разве достоин награды трус, который прячется за спинами собственных раненых солдат? В моем полку таких презирали. Но он всегда был таким. Мы поняли это, как только он появился в нашей семье. Еще на базе в Рамштайне он крутил романы с дочерьми моих подчиненных, а когда дело пахло керосином, мигом делал ноги. Вы хоть представляете, какой это был позор для командира базы, когда его приемыш поочередно брюхатил несовершеннолетних дочерей моих офицеров? – Он покачал головой и снова потянулся к бутылке.

– У этого парня просто с рождения винтиков в голове не хватало. Он обвел нас всех вокруг пальца, мелкий ублюдок. Ложь и манипуляции – вот его стихия. В жизни не видел юнца, который умел бы так стравливать людей между собой. – Он тяжело поставил стакан и обхватил голову руками. – Собственную мать настроил против меня! Да, я называю ее матерью, потому что она действительно любила его, бедняжка. Он вечно врал ей про меня, сочинял такие гадости, которые ни один нормальный мужчина терпеть бы не стал. Клеветал, понимаете? – Он снова покачал головой.

Т. решил спросить напрямую:

– Он обвинил вас в насилии?

Старика словно штыком ткнули – так резко он отпрянул назад на диване.

– Что вы сказали?! – Его лицо побагровело от шока и ярости. – Как вы смеете приходить в мой дом и произносить такие мерзости?!

– Простите. Я не хотел вас оскорбить.

Вольфганг Сандерленд нетвердой рукой схватил бутылку со стола:

– Этот мелкий паршивец раструбил всем, будто его отец – извращенец! Понимаете вы это или нет?!

– Будто вы были гомосексуалом?

– Чудовищно! – Его голос сорвался на крик. – Я бы своими руками придушил его, если бы он тогда не сбежал вместе с матерью.

– Она ушла от вас после этого?

Он кивнул, пролив половину виски на стол:

– Я следил за этой паскудой все эти годы. Ну конечно, он нашел себе богатенького сенатора-демократа, под которого можно лечь. Кто еще, кроме этих гребаных либералов, окажется настолько глуп, чтобы пригреть у себя на груди змею? – Он злорадно рассмеялся. – На нашей улице до сих пор живут человек десять, которые помнят Томаса с детства. Спросите их, что они о нем думают. Спросите про все его каверзы, фокусы и подлости. – Он смахнул пролитый бурбон со стола рукавом. – Ни одному его слову верить было нельзя. Кукушонок, который выпихивал из гнезда всё живое. И теперь этот тип сидит в Белом доме и смеется над всеми нами. Вице-президент Соединенных Штатов, надо же! – В его голосе было столько яда и презрения, что он еще долго не мог успокоиться от душившего его гнева.

– В пятнадцать лет он занимался шантажом женщин. Вы знали об этом?

Генерал Сандерленд уставился в пол:

– Паршивец избежал колонии только потому, что моя дура-жена за него заступилась. Наивная была женщина, верила каждому его слову. Но этот сопляк быстро усвоил урок. Он втирался людям в доверие только для того, чтобы потом использовать их в своих целях, понимаете?

Т. кивнул:

– Да, мне известно об этом деле.

– Тогда вы наверняка догадываетесь, что он занимался этим всю свою жизнь.

Билл Пейджлоу Фальсо, начальник государственной тюрьмы «Сассекс I» в Уэйверли, когда-то имел проблемы с кадрами на аналогичной должности где-то на севере, но за годы после перевода так хорошо освоился на новом месте, что стал живым воплощением этой серой казенной махины. Фальсо был человеком строгих принципов. Поначалу Т. Перкинс почти не пересекался с ним, но за последние десять лет они так часто сталкивались по работе и общались в столь дружеском тоне, что могли считать друг друга добрыми приятелями и коллегами по ремеслу. Т. не слишком разделял набожность Фальсо, но уважал его за предельную честность, последовательность и умение держать слово. Время от времени Т. просил Фальсо об облегчении режима для некоторых заключенных, в которых видел человеческую искру, и Фальсо шел навстречу. Взамен начальник тюрьмы нередко гостил у Т., когда у него просыпалась страсть к охоте. Фальсо обожал пострелять дичь, а Т. знал каждого землевладельца с охотничьими угодьями в округе Хайленд. Весьма полезное партнерство, особенно учитывая нынешнее деликатное дело шерифа.

Он всматривался в дорогу. Перестрелки ополченцев и лесные пожары выгнали на 60-е шоссе множество перепуганных диких зверей – об этом красноречиво свидетельствовали раздавленные тушки скунсов, опоссумов и енотов на асфальте. Слава богу, за всю свою бесконечно долгую службу и разъезды по дорогам Вирджинии Т. ни разу не сбил ни одного животного. Он постучал пальцами по рулю и глянул на часы. Если он проскочит кордоны в Мэйконе, Сентралии и Диспутанте так же быстро, как предыдущие, то прибудет в Уэйверли задолго до шести вечера – времени сегодняшней казни. Значит, у Фальсо будет время переговорить с ним.

У самого горизонта на севере над государственным лесом Камберленд висела плотная дымка. Значит, у ополченцев опять неспокойно. Шериф провожал взглядом колонны военных грузовиков, которые обгоняли его и сворачивали на дорогу к Эшби. Скоро там прольется немало крови.

Он откинул крышку бардачка и принялся шарить в поисках своей записной книжки. Она лежала поверх старых дротиков для дартса, заваленная пачками зефира – секретной заначкой Доди Холл. Он вытащил блокнот и один из дротиков. Этот дротик он смастерил сам: выточил наконечник и подобрал идеальное оперение для центровки веса. С ним он укладывал четыре броска из пяти точно в яблочко, и это было чистой правдой. Это было его лучшее творение, и с тех пор ему не удавалось сделать ничего подобного.

Он усмехнулся, нашел в блокноте номер Догги и потянулся к рации. Связь работала на пределе дальности, но сквозь шипение его услышали.

– Доди, как там дела у Уилли Ривердейла?

Помехи нарастали, но голос Доди подействовал успокаивающе:

– Всё в порядке, Т. Одно легкое пробито, но Уилли парень крепкий, выкарабкается.

– А Арредондо?

– Тоже пойдет на поправку. Через месяц оба будут в строю и при погонах, я тебе лично гарантирую, босс!

Т. даже не сомневался. Эта девка костьми ляжет, сама им бинты будет менять, но на ноги поставит.

– Я вернусь не раньше понедельника, – сказал он. – Справляйтесь пока сами. Назначаю тебя временно исполняющей обязанности шерифа, Доди. Поняла?

Если она и хотела возразить против такого назначения, то сделала это очень тихо. Интересно только, что скажут немногие жители округа Хайленд, когда узнают, что на пару дней власть перешла к ней.

– Соедини меня вот по этому номеру. – Он продиктовал ей мобильный Догги.

Прошло несколько секунд. Он хотел сказать Догги, что делает всё возможное и не забыл о своем обещании.

– Извини, босс. Говорят, абонент временно недоступен. Попробовать еще раз?

– Набери в Белый дом и позови Дороти Роджерс.

– В Белый дом?

– Просто сделай это, Доди.

– Ты про Дороти Роджерс, которую зовут Догги?

– Да. Ты знаешь её?

– Босс, она же в федеральном розыске! Она пыталась грохнуть вице-президента Сандерленда, теперь ее ищут по всей стране. Ты бы хоть полицию послушал по рации, босс.

Он нахмурился, чувствуя, как в висках начинает стучать тупая боль.

– В розыске?

– Ну да. В сети куча роликов висит, сам глянь, если не веришь. Всё чистая правда. На записи толком ничего не разобрать, но видно, как она со всей дури пинает его по яйцам, когда он уже валяется на полу.

Т. покачал головой. События развивались со слишком бешеной скоростью.

– Так что, Т., пробовать еще раз её мобильный? – спросила Доди.

Шериф посмотрел на дорогу перед собой. В зеркале заднего вида солнце медленно клонилось к закату на западе.

– Нет, Доди, не надо. Разберемся с этим позже. Удачного дежурства!

Глава 25

Из всех житейских мудростей, которые Уэсли довелось выслушать за свою относительно недолгую жизнь, мамино утверждение о том, что если на каждую чашку кофе выпивать две чашки чая, то можно пить вообще всё, что душе угодно, абсолютно не выдерживало никакой критики. По крайней мере, в этот самый миг он с недоумением смотрел то на два почти пустых термоса, то на свои руки, дрожавшие, как натянутая кожа на барабане. Выпей он еще хоть одну чашку чая или кофе, у него случилось бы короткое замыкание. Но почему, черт возьми, его до сих пор мучила эта неутолимая жажда?

Этот день, как и предыдущие, выдался отвратительным и невыносимым. С тех пор как Догги в ярости выбежала из его кабинета, ситуация вокруг её предполагаемого нападения на Сандерленда окончательно вышла из-под контроля. Утверждали, будто она пыталась убить вице-президента и потому пустилась в бега. Уэсли искренне надеялся, что хотя бы последнее было правдой. Он уныло ковырял пальцем в кофейной гуще на дне чашки, обреченно озирая свою позолоченную клетку. Какого черта он не согласился замолвить за неё и её отца словечко перед Янсеном? Ну что бы от этого изменилось? Президент просто ответил бы отказом, только и всего, но зато у неё было бы доказательство, что Уэсли готов ради неё на все. Ведь он действительно был готов... или нет? Он ведь сходил по ней с ума уже много лет, и мысль о том, что рано или поздно они будут вместе, всегда теплилась где-то на задворках сознания, приятно будоража душу. Он был уверен, что она чувствовала то же самое, но теперь между ними встал судебный процесс над её отцом – глупо отрицать очевидное. А теперь он побоялся ей помочь. К чему этот самообман? Неделями он вел себя как примерный бойскаут... нет, гораздо хуже. Он был приспособленцем и трусом, и что в итоге получил? Догги исчезла. Дональд мертв. Старина Лэнс Бёртон крадется повсюду, как паук, а вся остальная свора наглухо заперлась в своих норах, боясь, что от них потребуют честности, которой у них давно уже не осталось.

Уэсли и сам хотел бы поступить так же. Просто запереть дверь и выбросить ключ. А почему бы и нет? Его наняли, чтобы нести всему миру весть о мечтах, надеждах и трудах президента, а теперь эти мечты превратились в кошмар. Пресса задушена, на него самого надели намордник, президент забаррикадировался от всех, и каждого сковал одинокий страх. Стоило Уэсли выйти в коридор, как его тут же провожали подозрительные взгляды, а каждое движение фиксировалось и анализировалось. Заговори он без спроса – наткнется на недоверие и скепсис; дружески коснись чьего-то плеча – человек тут же отпрянет. Никто не хотел связываться, и Уэсли чувствовал себя совершенно потерянным.

Он нажал кнопку селектора.

– Элеанор, принеси мне пару баночек колы, пожалуйста.

– У тебя нет на это времени, через две минуты ты должен быть в кабинете у Сандерленда!

Уэсли взглянул на часы. «Какого черта, когда успело так пролететь время?» – подумал он, качая головой. Время походило на картину в стиле пуантилизма[67]67
  Пуантилизм – живописная техника неоимпрессионизма, в которой изображение складывается из отдельных точек или небольших мазков чистого цвета и целиком воспринимается на некотором расстоянии.


[Закрыть]. Вблизи оно состояло лишь из отдельных вдохов и ударов сердца. И только отступив назад, можно было охватить взглядом всю картину целиком. Осознать, что каждое мгновение связано со следующим, и хотя длительность каждого из них ничтожна и граничит с бессмысленностью, именно из них по капле утекает жизнь. Так незаметно прошел и этот день, и вскоре придет пора сделать шаг назад, чтобы взглянуть на почти законченное полотно сегодняшних событий. Радости это не приносило. Как и в большинстве случаев, целое оказалось гораздо менее прекрасным, чем его отдельные детали.

– А почему мы, собственно, сидим здесь? – спросил Уэсли, глядя на висящие на стене у Сандерленда пробковые доски, где ровными рядами, приколотые разноцветными кнопками, пестрели газетные вырезки со всего мира. Кадров из прессы здесь было не меньше сотни. Снимки Янсена с мечущими молнии глазами, фотографии с мексиканской границы, где в лагерях для беженцев томились тысячи депортированных. Изображения заключенных в желтых светоотражающих жилетах, расчищающих обочины шоссе, фотографии лидеров ополчения с заряженным оружием и полными ненависти лицами. Здесь было абсолютно всё. Весь мир уже был в курсе. В самом низу висела статья на полполосы из газеты «Фигаро» с крупным фото президента Янсена. Уэсли не понимал французского текста, но смог разобрать дату. Значит, о покушении на Янсена уже прознали далеко за пределами страны.

Да уж, чтобы раздобыть такую новость, журналистам не требовалась помощь пресс-службы Белого дома.

– Мы сидим здесь потому, что стекольщик закончит работу в Овальном кабинете только через пару часов, – ответил Сандерленд, не поднимая глаз от стола.

– Вот как, – протянул Уэсли, совершенно не понимая, о чем речь. Что стекольщику делать в Овальном кабинете? Насколько он знал, с окнами там все было в порядке.

Войдя в кабинет, президент пожал руки министру обороны Уэйну Хендерсону и министру внутренней безопасности Билли Джонсону, после чего жестом велел всем садиться.

– Ну что скажешь, Лэнс? – обратился он к своему новому главе администрации. – Как у нас дела с ситуацией вокруг Дональда Беглаубтера?

Эта формулировка больно резанула Уэсли по его и без того истерзанной душе. «Ситуация вокруг Беглаубтера» – надо же так сказать. Имел ли он в виду то, как они проинформировали общественность (то есть никак), или соболезнования родителям Дональда и его сестре, работавшей по соседству, в здании исполнительного офиса президента имени Дуайта Эйзенхауэра? А может, речь шла об официальных похоронах на Арлингтонском кладбище в понедельник? Или же, скорее всего, о том, как заткнуть рты всем, кто задавался вопросом, почему всё пошло наперекосяк?

Сидевший на диване рядом с Уэсли Лэнс Бёртон заерзал и утвердительно кивнул.

– Прекрасно. Кто начнет? Уэйн, ну так что, мы поймаем Муни Куэйла к вечеру воскресенья, как ты обещал?

За последние несколько дней стало бросаться в глаза, что министр обороны Уэйн Хендерсон – самый пожилой член кабинета. Порой глубокие морщины свидетельствуют о силе мужества и о жизненном опыте, а порой – лишь о тяжелых последствиях пережитого. Какова бы ни была причина, события последних недель до неузнаваемости изменили лицо Уэйна.

– Разве я это обещал? – Он попытался улыбнуться, но тут же понял, насколько это неуместно. – В любом случае, вчера мы ликвидировали двоих лидеров коалиции ополчения, а сегодня ночью были полностью уничтожены «Бушвакеры Миссури».[68]68
  Бушвакерами (bushwhackers) в годы Гражданской войны называли нерегулярных, преимущественно проконфедеративных партизан, особенно на границе Миссури и Канзаса. Название современной группировки в романе – вымышленная отсылка к ним.


[Закрыть] Многие каналы связи коалиции перехвачены, мы продолжаем работать в усиленном режиме. Обнаружены тесные связи между ополченцами и мятежными офицерами, и я твердо убежден, что очень скоро появятся решающие сведения о местонахождении Муни Куэйла. Думаю, буквально в ближайшие двое суток. А пока нам остается только ждать.

– Да, и мы знаем, что Куэйл ранен, причем тяжело, – добавил Билли Джонсон. – Если он обратится к врачу, мы его сразу схватим, а если нет – то, по моим разведданным, всё разрешится само собой. Без медицинской помощи он не протянет и недели.

– Почему вы думаете, что у ополченцев нет своих врачей? – спросил Уэсли, чувствуя на себе сверлящий взгляд Сандерленда.

– Разумеется, есть, мы учитываем и этот вариант. Именно поэтому в стране нет ни одной операционной, которую бы не контролировала ФЕМА, – ответил Джонсон.

– Я имел в виду полевые госпиталя.

Билли Джонсон слабо улыбнулся:

– Не беспокойся, Уэсли Бэрфут, мы их найдем.

Президент Янсен повернулся к Сандерленду:

– Я так понимаю, в лагерях для интернированных начинает не хватать места?

– Нет, не думаю. – Томас Сандерленд откинулся на спинку стула и побарабанил ручкой по столу. – Наши люди там работают очень эффективно, но давайте вернемся к этому позже? Вертолет генерала Пауэрса ожидается через полчаса.

Уэсли нахмурился. «Эффективно работают там?» Что это вообще значит? Стоит ли раскручивать эту мысль до конца или лучше выбросить ее из головы? Ему казалось, будто он впервые сидит за одним столом с этими людьми. Он их не знал. Больше не имел ни малейшего представления о том, за что они выступают.

– Ладно, вернемся к этому позже, – согласился Янсен. – Действительно, сейчас есть дела поважнее. Но сначала, Билли, скажи мне: вы нашли Догги Роджерс?

Уэсли подался вперед, сев на самый край стула. Ну, что теперь?

– Нет, пока нет. Но мы засекли её мобильный где-то между Филадельфией и Трентоном, так что, судя по всему, она держит путь в Нью-Йорк. Сигнал был очень коротким, стопроцентной уверенности нет, но пока это наш основной след.

– У неё есть родственники в Нью-Йорке?

– Нет, но там живут несколько её бывших однокурсников. Мы проверяем все варианты.

Уэсли заметил, как взгляд Янсена на мгновение стал отсутствующим – разительный контраст со прищуренными глазами Сандерленда. Она всё еще на свободе, но они идут по ее следу и рано или поздно поймают. А он сидит тут сложа руки и безучастно наблюдает.

Он откашлялся.

– Господин президент, что касается Догги Роджерс... насколько мне известно, она пыталась встретиться с вами, чтобы просить об отсрочке казни её отца, поскольку в деле появились новые обстоятельства...

Сандерленд с шумом бросил ручку на стол.

– Я знаю, что ты неравнодушен к Догги, – он коротко зыркнул на Лэнса Бёртона, – но не забывай, что эта самая Догги Роджерс сегодня совершила на меня нападение, которое могло закончиться трагически. Ей нечего сказать по делу Бада Кёртиса. Зато фактом остается то, что под мышкой у нее был какой-то тяжелый предмет и она направлялась к кабинету президента. Так что не стоит сейчас заступаться за нее, Уэсли, это неуместно. За сомнительные знакомства порой приходится слишком дорого платить.

– Тяжелый предмет? Какой еще тяжелый предмет?

– На записях камер наблюдения этого не видно, так что ответить не могу. Но, к слову, нам бы хотелось узнать, когда именно ты обсуждал с ней новые обстоятельства дела её отца?

Уэсли замер, глядя вице-президенту прямо в глаза. Может, стоило сказать прямо, что они разговаривали в его кабинете незадолго до нападения? Было бы странно, если бы Сандерленд этого еще не знал. Но в таком случае он наверняка в курсе, что этого разговора нет на записях прослушки. И Сандерленд тут же спросит, почему так вышло. Тогда Уэсли придется признаться, что он отключил все микрофоны. Наступил решающий момент. Если он признается, доверие к нему будет окончательно подорвано. И что тогда с ним сделают? Они вовсю судачат о лагерях где-то там, повсюду шпионаж и подозрения... Что они сделают с ним, когда перестанут ему доверять? Ему сразу вспомнилась уйма сенаторов и других чиновников, которые за последнее время внезапно исчезли с политической арены. Вопрос в том, найдут ли их когда-нибудь вообще. И это отнюдь не пустяк. Все сводилось к простому вопросу: отпустят ли его с миром, если он сейчас выложит всю правду, или нет?

– Я не думаю, что Догги совершила что-то действительно серьезное, если вообще совершила, – уклонился он от прямого ответа.

Билли Джонсон прищурил один глаз.

– Мы найдем ее, Уэсли, и во всем разберемся. Не стоит об этом переживать. В войне, которая сейчас разворачивается на улицах страны, без жертв не обойтись.

– Постарайся абстрагироваться, Уэсли, – произнес Янсен. Уэсли почувствовал раздражение в его голосе, хотя и не мог оценить его масштабы. Что ж, это верный знак, что пора заткнуться.

– Скоро мы достигнем нашей цели, и Америка превратится в тот рай, о котором мы все мечтаем. А пока нам нужно просто делать свою работу. – Он повернулся к остальным: – К нам снова обратился премьер-министр Великобритании, и на сей раз всё серьезно, господа. Терри Уоттс сообщил, что по пути с государственным визитом в Аргентину он хотел бы нанести неофициальный визит к нам, причем уже завтра. И мы намерены ответить согласием.

– Завтра?! Вот это, я понимаю, предупредили в последний момент, – выдохнул министр обороны; мешки под его глазами, казалось, обвисли еще ниже. Уэсли прекрасно понимал его чувства.

– Раз уж мы соглашаемся, объявить об этом нужно сегодня вечером, а значит, вам двоим придется попотеть. – Янсен кивнул Лэнсу Бёртону и Уэсли. – Скорее всего, Уоттс захочет обсудить нашу внутреннюю ситуацию, но этот аспект вы, разумеется, использовать не можете. Придумайте правдоподобный предлог, Лэнс и Уэсли. А вы, господа, пока займитесь тем, чтобы очистить улицы вокруг Белого дома и максимально усилить меры безопасности.

– А почему бы не встретиться в Кэмп-Девиде? – предложил министр обороны.

– Исключено, весь район гор Катоктин сейчас небезопасен, – отрезал Билли Джонсон.

– Тогда предлагаю провести встречу в загородной резиденции президента в Онаноке, – не уступал министр обороны. Уэсли понимал его логику: как, черт возьми, за такое короткое время скрыть от иностранной делегации то, что творится в Вашингтоне?

Янсен кивнул:

– Разумеется, я уже обсуждал этот вариант с Билли. Но он сообщил, что хотя мы и перекрыли тринадцатое шоссе у Покомоук-Сити, с бунтовщиками в районе Уиллис-Уорф мы еще не справились. Онанок исключается.

Билли Джонсон явно не испытывал гордости от сложившейся ситуации.

– Не думаю, что британскому премьеру понравится, если его забросают тухлой рыбой или чем-нибудь похуже.

– А как насчет острова Танжер[69]69
  Танжер – низменный удалённый остров штата Вирджиния в Чесапикском заливе, доступный только по воде. Именно изолированностью объясняется предложение перенести туда встречу.


[Закрыть]? Там-то уж точно должно быть безопасно. – Было очевидно, что министр обороны изо всех сил пытается перенести саммит подальше от своего ведомства.

Тут в разговор вмешался Янсен:

– Мы встретимся с Терри Уоттсом здесь, в Белом доме, завтра утром, и точка. Вы двое обсудите меры безопасности со своими штабами и позаботитесь о том, чтобы воздушное пространство от аэропорта Даллеса до самой резиденции было полностью закрыто для любых полетов, за исключением вертолетов Уоттса и его свиты. – Он повернулся к Лэнсу Бёртону: – На тебе протокол и официальный ужин. А ты, Томас, – он положил лист бумаги на стол Томаса Сандерленда, – проследи, чтобы эта повестка была разослана по профильным ведомствам. Пусть Госдепартамент тоже поучаствует и внесет свои предложения – чем им еще, черт возьми, сейчас заниматься? – Он сухо и коротко усмехнулся. Такой усмешки Уэсли у него еще не слышал.

– Завтра мы с Уоттсом проведем короткую и содержательную встречу, – продолжил Янсен, – а после послеполуденного чая и официального ужина наши вертолеты доставят делегацию обратно в аэропорт. Все должно пройти гладко и без сучка без задоринки. Мы должны продемонстрировать им, что ситуация под полным контролем и скоро мы будем готовы возобновить дружественное торговое сотрудничество со внешним миром. Из Буэнос-Айреса, где его будет ждать так называемая свободная мировая пресса, Уоттс должен вещать как нейтральный наблюдатель и объяснить журналистам, что происходящее в Америке – это вынужденный шаг, необходимость в котором назревала давно, а вовсе не та неконтролируемая революция, какой ее пытается представить остальной мир. – Он указал на вырезки на доске Сандерленда. – Всё понятно?

Все закивали, кроме Уэсли.

– Господин президент, прошу прощения, но если писать пресс-релиз должен я, то могу ли я исходить из того, что Лэнс Бёртон уже в курсе его содержания? Я имею в виду, общие тезисы ведь уже утверждены?

Бёртон положил руку ему на предплечье, но Уэсли отстранился.

– Но у меня возникает другой вопрос: кому именно мы его разошлем, если за последнюю неделю закрылись почти все СМИ? Как я погляжу, у нас остались разве что «Эн-би-си», «Уолл-стрит джорнел», «Вашингтон пост», «Геральд трибюн» и «Ньюсуик», да и те пишут исключительно то, что мы им позволяем публиковать. Господин президент, задумывались ли вы о том, как будет работать поток новостей, если оставшиеся общенациональные СМИ вдруг объявят забастовку? Ведь в нынешней ситуации такой сценарий вполне возможен, верно? И что тогда, министерские чиновники будут сами выпускать газеты? Потому что если до этого дойдет, мы окажемся во власти местных радиостанций и пиратских передатчиков, которые нас точно не пощадят.