Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 44 страниц)

Глава 14

Догги услышала об аресте Тома Джампера, самого популярного телеведущего в стране, во вторник, ближе к вечеру.

Вообще-то власти собирались схватить Джампера еще в субботу, одновременно с закрытием его шоу, выходившего в прайм-тайм. Это должно было наглядно продемонстрировать серьезность намерений правительства по прекращению трансляций передач, пропагандирующих насилие. Но ведущий оказался хитер и успел скрыться. После этого его личный помощник двое суток простоял на пивном ящике посреди Таймс-сквер, поливая грязью правительство за посягательство на свободу слова и попрание конституционных прав, пока не замели и его.

И слишком многие были с ним согласны.

Особенно сильно этот инцидент взбесил вице-президента Сандерленда, хотя он был далеко не единственным недовольным в кабинете министров. Беглеца требовалось поймать и предать суду. Чего бы это ни стоило.

Когда же в понедельник Джампер выступил на пиратской радиостанции, которую после закрытия легальных каналов слушала добрая половина чернокожего населения Гарлема, и призвал силой сместить президента, на него объявили беспрецедентную охоту. Хотя Догги и не понимала, с какой стати в этом должны участвовать военные, две тысячи солдат и добровольцев Национальной гвардии помогали местной полиции и спецслужбам идти по следу телеведущего. Это привело к нескольким перестрелкам с человеческими жертвами, из-за чего все, у кого рыльце было в пушку, бросились в панике бежать из города. На дорогах полиция выставила блокпосты, мгновенно выросли бесконечные огромные пробки. Кое-кто бросал машины и пытался перемахнуть через ограждения, чтобы затеряться в жилых кварталах, но уйти мало кому удалось. Мосты Трайборо, Куинсборо и Макомбс-Дэм на востоке перекрыли наглухо, а посты на остальных мостах и в тоннелях, ведущих с Манхэттена, значительно усилили. Том Джампер стал символом ушедшей эпохи, и этот символ требовалось уничтожить во что бы то ни стало.

По анонимной наводке во вторник его арестовали прямо среди обычных посетителей в Алфабет-Сити, на углу 4-й улицы и авеню Би, в небольшом кафе под названием «Кейтс Джойнт». Том Джампер оказал отчаянное сопротивление, но силы были неравны; задержание переросло в форменное избиение, отчего постоянные клиенты кафе пришли в ярость, а у перенервничавших солдат сдали нервы, и они открыли огонь. Уже через несколько часов об этом гудел весь город. Сообщалось, что более десяти человек погибли, а сам Том Джампер был тяжело ранен.

Чего горожане не знали, так это того, что Джампера доставили в больницу «Даунтаун Фэмили Кэр Сентер», где менее чем через час после задержания его наскоро подлечили, после чего он сбежал по Эссекс-стрит в сторону Сьюард-парка при помощи медсестры и санитара.

Догги услышала об этом в вестибюле Белого дома – главном месте сбора сотрудников для обсуждения слухов и неофициальных новостей. Кого-то дико бесило, что Джамперу удалось обвести всех вокруг пальца, но далеко не все разделяли это возмущение – Догги ясно видела это за их встревоженными лицами и осторожными репликами.

В последние дни кабинеты Белого дома всё больше напоминали обитель зомби: изнуренные госслужащие механически отвечали на бесконечные звонки от зашедших в тупик чиновников на местах. Все требовали решений. Решений, которых попросту не существовало. Таможенники пытались выяснить, законен ли в нынешних условиях лавинообразный поток оружия и патронов, устремившийся через границу в Мексику, а производители молока не понимали, как доставлять свежую продукцию, если их грузовики то и дело тормозили на блокпостах.

В этом коллективном коллапсе проблемы возникли абсолютно у всех. Тюремное ведомство столкнулось с нехваткой кадров для оформления досрочно освобождаемых. Местные социальные службы не знали, как распределять обязанности среди этой оравы бывших зэков. Проблемы сыпались лавиной со всех сторон. Отбиваться от этого града вопросов было делом унылым и безнадежным, ведь те, кто мог принимать хоть какие-то решения, постоянно пропадали на других совещаниях. Чиновники запирались в конференц-залах и перекладывали ответственность друг на друга. Сквозь стены Догги слышала, как они орут друг на друга. Все двери были наглухо закрыты, Ситуационная комната была круглосуточно занята Советом национальной безопасности, и внезапно военных в коридорах Белого дома стало гораздо больше, чем людей в гражданском.

Говорили, так теперь везде по стране. От лесов северо-запада до песчаных пляжей юго-востока – повсюду люди в форме. Она и сама в этом убедилась, когда ездила к отцу. Обычно дорога от Вашингтона до тюрьмы в Уэйверли занимала два часа, но вчера ушло все пять. В кромешной тьме повсюду выросли блокпосты, растянулись многокилометровые пробки из гудящих машин с включенными фарами, сновали ополченцы в пончо и кричали недовольные люди. Подозрительность, обыски и суровые взгляды. Это стало повседневностью.

Совсем недавно она слышала о паре фермеров из округа Мадисон, у которых сдали нервы. Пустяковый спор в придорожном кафе закончился стрельбой, после чего парни дали деру, прихватив с собой двадцать тротиловых шашек в багажнике. Полчаса спустя взлетела на воздух ратуша в Шарлотсвилле, и начался сущий ад. Не менее четырехсот человек были сняты со своих постов и отправлены на прочесывание проселков между 29-м и 20-м шоссе. Закончилось всё тем, что обоих беглецов застрелили по дороге к Барборсвиллу. Обыватели вообще не понимали, что происходит, а подобные дикие истории случались сплошь и рядом.

Всего в нескольких кварталах к югу от ее дома обычное возгорание на Эл-стрит превратилось в бушующий огненный ад только потому, что все свободные наряды полиции были стянуты к Капитолию для сдерживания полумиллионной толпы протестующих. В итоге некому было регулировать движение, и зеваки, приехавшие поглазеть на пожар, заставили машинами всю улицу, пережав колесами пожарные рукава.

Хаос царил повсюду, куда ни глянь, и на волне этой всеобщей истерии и анархии в обществе быстро укоренялся принцип «каждый сам за себя». Конечно, люди переживали за судьбу страны и злились, но события развивались так стремительно, что все невольно начинали думать лишь о спасении собственной шкуры. Никто не знал, что принесет завтрашний день. Будет ли в магазинах еда? Куда жаловаться в случае чего? Будет ли электричество в плитах и вода в кранах? Мелкие стихийные закупки переросли в паническое сметание товаров с полок, хотя президентский указ № 10998 это прямо запрещал. Повсюду в американских городишках можно было увидеть взмыленных домохозяек, тащивших по улицам годовые запасы картошки, риса и консервов. Аналитики в один голос твердили, что скоро введут карточную систему, поэтому напуганные люди гребли всё подряд без разбору. Если появлялась хоть какая-то вакансия, соискатели локтями прокладывали себе путь к началу очереди, даже не поинтересовавшись размером зарплаты и условиями труда. Ведь это давало шанс избежать принудительных работ по президентскому указу № 11000 – никому не хотелось на пару с амнистированными уголовниками драить мостовые или разгребать горы мусора, скопившиеся в тупиках и вдоль железнодорожных путей. Даже те, кто привык жить одним днем и плыть по течению, теперь судорожно соображали, как не нарваться на неприятности с властями или соседями. Уличные законы становились жесткими как никогда. Если кого-то ловили на краже или грабеже, под удар попадал весь квартал, особенно если следствие затягивалось. Полиция была взвинчена до предела и больше не грозила нарушителям обычным арестом. Теперь копы просто сообщали властям, и выплату пособий приостанавливали всем жителям района, заподозренным в укрывательстве информации, до тех пор, пока преступление не будет раскрыто. И люди без лишних слов закладывали друг друга, спасая свои кошельки. Серверы ФБР на сайте www.fbi.gov, где американцы могли оставить донос или сообщить о подозрительной активности, висели от перегрузки. Да, совершая донос, человек становился стукачом – но так ли это страшно, если какого-то придурка просто отправят чистить канализацию на пару месяцев? Кому до этого есть дело?

Каждый день приносил лавину новых изменений. Догги уже не понимала, что хорошо, а что плохо, да и никто вокруг, похоже, этого не понимал. Прогульщики теперь покорно плелись на уроки, потому что заняться было больше нечем: телепередач становилось всё меньше, а жизнь на улицах делалась всё невыносимее. Повсюду шныряли амнистированные уголовники в ядовито-зеленых комбинезонах со светоотражающими лентами, следя за порядком. Если какой-нибудь пацан бросал жвачку на тротуар, он рисковал тут же получить затрещину. А если кто-то залезал на водонапорную башню и орал на весь район, то огребал таких люлей, что охота повторять отпадала раз и навсегда. Порядок теперь наводили жестко, и подростки, привыкшие к вольнице уличной жизни, внезапно почувствовали себя чужими в этих асфальтовых джунглях. Им тоже пришлось привыкать к реальности, где ни в чем нельзя быть уверенным, и в обществе начал укореняться совершенно новый вид страха.

Обязанности Догги на работе тоже претерпели сильные изменения. Вот уже несколько дней она не занималась привычными глубокими исследованиями и перспективным планированием. Теперь ее главной задачей было разгребать текучку из всех секретариатов, причем делать это максимально поверхностно, лишь бы к вечеру стол оставался чистым, независимо от важности и объема документов. Если она чего-то не успевала, последствия разгребали люди за пределами ведомства, и всё больше просителей понимали, что реальной помощи ждать не стоит. Возможно, со временем объем работы хотя бы придет в соответствие с теми шестнадцатью часами, которые она ежедневно проводила в своей каморке. На это оставалось только надеяться.

Все сотрудники Белого дома крутились в том же беличьем колесе, но не у всех хватало сил. Одна пожилая секретарша из отдела Дональда Беглаубтера почувствовала себя плохо после утренней летучки и весь день просидела, уткнувшись лицом в стол, пока коллеги наконец не поняли, что она мертва и ее тело уже начало коченеть. Шок в офисе был сильным, но недолгим: на следующий день все снова пахали как проклятые. Многие плакали от усталости и паники еще до обеда, а в столовой почти никого не было. Ни у кого не оставалось времени ни на что, кроме расчистки этого чертова стола и бесконечных телефонных звонков, сотрясавших стены, подобно иерихонским трубам.

На прошлой неделе к ней пару раз заходил Уэсли. Он тоже выглядел измотанным: взгляд блуждал, а привычная обезоруживающая улыбка бесследно исчезла. Хотя одет он был по-прежнему с иголочки, теперь эта безупречность казалась бессмысленной как для него самого, так и для окружающих. Проще говоря, он казался человеком на грани срыва, которому на всё наплевать – на всё, кроме нее.

Он вошел в ее кабинет на следующий день после ее поездки к отцу, застав ее посреди самых мрачных мыслей, и плотно прикрыл дверь. Догги успела быстро отвернуться, облизнуть губы и ущипнуть себя за щеки, чтобы вернуть лицу краски. Ей совсем не хотелось, чтобы он видел ее слабость, да и обсуждать это она не собиралась. Что он мог сделать? Разве стоило надеяться, что пресс-секретарь президента бросится помогать ей спасать человека, признанного убийцей первой леди? Конечно же нет, так какой смысл жаловаться на жизнь? Уэсли тяжело опустился на стул, куда Догги обычно складывала утреннюю почту, усевшись прямо на папки с жалобами и мольбами о помощи со всей страны. Какое-то время он отрешенно смотрел в пространство, а затем вдруг взглянул на нее без привычной маски официального дружелюбия.

– Догги, а давай бросим всё к чертям, уедем и заведем кучу карапузов, которые будут целыми днями плескаться в проливе Бунго, а?

Он слабо улыбнулся, но уже через секунду покачал головой и снова замкнулся в себе. Было очевидно, что эта каморка с мигающими лампами дневного света служила ему единственным убежищем от внешнего мира, поэтому Догги не приняла его слова всерьез и ничего не ответила. Ей и самой безумно хотелось скрыться в мире этих грез, но она понимала: ее время ушло. На ней стояло клеймо позора, она оказалась на самом дне социальной иерархии с Каиновой печатью на лбу. Шанс на нормальные, серьезные отношения с Уэсли был безвозвратно утерян. Но даже если бы он вопреки всякой логике действительно думал об этом, сбежать он никуда бы не смог – и уж точно не в Японию, к проливу Бунго, под круглосуточным присмотром телохранителей. Да и сама Догги не могла бежать. И вовсе не из-за отсутствия возможностей: отпусти они ее, в Белом доме только вздохнули бы с облегчением. Будучи наследницей огромных банковских счетов Бада Кёртиса и его гигантской гостиничной империи, она могла отправиться в любую точку земного шара, когда пожелает. Но Догги обязана была оставаться на своем посту в Белом доме – в этом заключалась суть ее характера. Президент Янсен мог уволить ее в любой момент, но пока этого не случилось, у нее была цель, которую она должна была выполнить в этих стенах: она докажет всем, что выше этого позора. На это уйдут месяцы или годы, но она поднимется своими силами, на виду у всех. И вот ТОГДА она сможет уйти.

Уэсли посидел еще немного, витая где-то в облаках. Затем резко поднялся, снял со своей груди идентификационный чип, потянулся к ее чипу и сорвал его, после чего снял трубку со стационарного телефона и положил всё это на стопку служебных циркуляров, которые Догги только что изучила. Тщательно завернув трубку и чипы в бумагу, он убрал сверток в ящик ее стола, задвинул его, подтащил стул к двери, заблокировав ее, и опустился перед ней на корточки.

– Дай мне руку, Догги, пожалуйста.

Она в растерянности посмотрела на него:

– Что ты делаешь, Уэсли? К чему всё это? – Она попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. – Зачем ты убрал мою трубку в ящик?

Он сжал ее ладонь:

– Я хочу, чтобы то, что я скажу сейчас, слышала только ты.

Она нахмурилась. Прослушка в ее кабинете? Микрофон в чипе допуска? Неужели они докатились до такого? Неужели они всерьез думали, что отец позвонит ей и во всем признается? Или что она продолжит дело Тоби О’Нила и доведет работу киллера до конца?

– Да, они прослушивают нас всех.

У нее буквально отвисла челюсть. Он сказал – «всех»?

Он кивнул и крепче сжал ее руку:

– Догги, если ситуация когда-нибудь изменится, вспомни мои слова. Ты единственный человек в этом здании, кому я могу доверять.

Она молча кивнула.

– Когда этот кошмар закончится, виновных ждет суровое возмездие, я в этом абсолютно уверен. Будут разбирательства, суды и суровые приговоры, поверь мне. И для меня очень важно, чтобы нашелся человек, который сможет рассказать миру: я пошел на это не по своей воле. Понимаешь?

– Да никто и не подумает, что ты помогал им добровольно, Уэсли!

– Но ведь именно я озвучиваю все эти решения, Догги. Я лично пишу всю ту гребаную ложь, которую мы транслируем миру. Неужели ты думаешь, что кто-то сочтет меня невиновным? Разве Геббельс был невиновен?

– Тогда брось всё это.

– Как?

– Просто уйди из Белого дома и исчезни.

– Чип, Догги. Ни я, ни кто-либо другой из аппарата не может покинуть здание без него. Стоит мне выйти за порог без этой блямбы, как на уши поднимут всю охрану. Думаешь, я не размышлял об этом? Думаешь, мне не хотелось швырнуть эту дрянь в воду и закоротить контакты?

Она понимала, что он прав.

Он отпустил ее руку:

– Просто вспомни мои слова, когда придет время. Я хотел бы бросить эту работу, но не могу. Ладно?

За дверью раздался глухой стук, и Уэсли мгновенно вскочил. Стул у двери покачнулся, и Уэсли прижал Догги к себе так крепко, что она буквально утонула в его объятиях. Когда стул с грохотом отлетел в сторону и дверь распахнулась, он страстно поцеловал ее. На секунду она успела взглянуть на входную дверь перед тем, как закрыть глаза. Густой аромат его лосьона после бритья одурманил ее, от его губ у нее перехватило дыхание.

Когда его губы разомкнулись, он пристально посмотрел ей в глаза. На мгновение он и сам показался ошарашенным силой вспыхнувших чувств. Он затаил дыхание и тихо вздохнул. Затем повернул голову к двери и встретился взглядом с исполняющим обязанности главы администрации Лэнсом Бёртоном.

– Твою мать, Уэсли, – недовольно процедил Бёртон. – Тебя вообще ни на минуту нельзя оставить одного, да? – Он осуждающе покачал головой, и Догги прекрасно поняла его мысли. По мнению Бёртона, Уэсли мог спать с кем угодно. С кем угодно, кроме нее.

Уэсли медленно разжал объятия. Она перевела взгляд на ящик стола, куда уходил телефонный провод. Догги слегка сместилась в сторону, закрывая обзор, и в ту же секунду Уэсли взял себя в руки. Он был напуган – она чувствовала это по его прерывистому дыханию и бешено бьющейся жилке на шее, – но заговорил абсолютно спокойным, привычным для всех тоном.

В этом Уэсли не было равных – он умел искусно водить людей за нос.

– Дай мне пару секунд, Лэнс, я иду. Мы по поводу интернета?

Бёртон смерил его проницательным взглядом и сухо кивнул:

– Ладно, жду тебя через две минуты у себя. – Он ни разу не взглянул на Догги и плотно прикрыл за собой дверь.

– Интернет? – прошептала она, пока он доставал чип из ящика. – Что вы собираетесь с ним сделать?

– Мы можем полностью отключить его за сутки. Поверь, у нас есть доступ к любым вирусам. Мы способны обрушить все крупные серверы и спутниковые каналы связи. Вопрос лишь в сроках. Может, через пару недель, может, раньше, а может, и вовсе обойдется. Всё зависит от обстановки в стране и от того, удастся ли перевести оборонные системы и системы слежения на закрытые военные сети. Если тебе нужно что-то сделать в сети – делай прямо сейчас. – Он ласково убрал прядь волос с ее лба и серьезно посмотрел на нее. Затем тихо вздохнул и вышел.

Оставшись одна, она какое-то время сидела с телефонной трубкой в руке, пытаясь вспомнить глаза Уэсли, но перед взором упорно вставал серый пейзаж тюрьмы. Стерильный, мертвенный запах «Сассекса I» всё еще стоял у нее в носу, а резкий металлический лязг захлопывающихся дверей заставлял вздрагивать. Тюремный дух окутал ее, словно унылый туман, и она не знала, как от него избавиться. Да и пройдет ли это вообще, пока душу изнутри гложет сомнение в виновности отца?

Вчерашнее свидание с отцом перевернуло всё внутри. На судебном процессе он казался лишь безликим статистом, блеклой деталью в бездушной государственной машине, последней деталью в пазле обвинения. Там, в окружении лучших юристов страны, известных свидетелей и под давлением прессы, он выглядел жалким, ничтожным и виновным. В той обстановке она не узнавала человека, который когда-то казался ей непререкаемым авторитетом, и возненавидела его за эту слабость. Но вчера она снова увидела прежнего отца. Его взгляд был твердым и ясным, она чувствовала искренность в его словах. В нем снова горел тот внутренний огонь, и именно поэтому в ее душу закрались сомнения. Они грызли ее изнутри, превращая жизнь в кошмар.

Сегодня был вторник. В следующий вторник ее отца не станет.

Она набрала номер офиса шерифа в округе Хайленд и впервые отчетливо услышала короткий щелчок в трубке. Значит, Уэсли не соврал: тотальная прослушка кабинетов прочно вошла в их быт. Мерзкое ощущение, словно тебя лапает навязчивый ухажер – осквернение чего-то глубоко личного. Впрочем, чему тут удивляться? В Западном крыле меры безопасности были видны на каждом шагу. Агенты Секретной службы и личные охранники Янсена в черных костюмах контролировали каждый угол. Тотальный контроль порождал медленно нараставшую паранойю.

Трубку взяли быстро. Раздраженный женский голос сообщил, что шерифа Перкинса на месте нет. Тогда она набрала его мобильный. Снова послышался щелчок аппаратуры прослушивания, а затем – лишь длинные гудки.

– Да ответь же ты, Т., – вздохнула она, слушая бесконечные сигналы. – Какого черта ты не настроил автоответчик, старый дурак? – пробормотала она под нос и набрала номер матери.

Ее вопрос был прямым:

– Мама, я хотела спросить: как вы с папой познакомились? По-моему, ты мне никогда об этом не рассказывала.

– Почему ты спрашиваешь об этом именно сейчас, Дороти? – тихо отозвалась мать. Было очевидно, что этот вопрос застал ее врасплох.

– Отец говорит, что вы встретились на предвыборных митингах, это правда? Ты поддерживала Голдуотера и Уоллеса, мам?

– Нет!

Догги разочарованно покачала головой. Значит, отец солгал. По спине пробежал ледяной озноб. Она так и думала. Какая нелепая, глупая ложь перед лицом смерти.

– Нет, я лично в этом не участвовала, но твой дедушка очень даже поддерживал их движение, – добавила мать после небольшой паузы. – Ну а я просто ходила вместе с ним.

Краска мгновенно вернулась к лицу Догги. Она почувствовала, как взмокли подмышки.

– То есть дедушка участвовал в кампаниях Голдуотера и Уоллеса? – Догги помнила деда как мягкого, доброго человека с теплыми руками и бесконечно нежным взглядом. Замечательный человек, даривший семье исключительно любовь и тепло. – Неужели он разделял их взгляды? Я совсем его таким не помню.

Голос на том конце провода стал заметно резче:

– Твой дед был очень активным гражданином, Дороти. И в этом не было ничего предосудительного.

Неужели это действительно говорила ее мать? Догги посмотрела на портрет президента Янсена, висевший над ее забитым книгами шкафом. Похоже, в этой жизни ничто не было тем, чем казалось.

– Значит, вы познакомились с папой на одном из этих собраний?

– Я же рассказывала тебе, что твой отец месяцами ходил за мной по пятам, помнишь? – Мать негромко рассмеялась своим чистым смехом. – Конечно, я это замечала, но поделать ничего не могла, ведь в то время я встречалась с другим парнем.

– И тот парень тоже участвовал в предвыборной кампании?

– О да, он был одним из самых активных участников.

– Значит, папа ввязался во всё это только ради того, чтобы завоевать тебя?

Мать снова тихонько рассмеялась, и Догги поняла, что больше спрашивать ни о чем не нужно.

Перед ней лежал чистый лист бумаги. Белый и пугающе девственный. На нем должно было уместиться так много важного. Настоящий план действий, отправная точка для установления истины. Своего рода дорожная карта для Т. Перкинса – если он вообще согласится помочь, когда ей удастся до него дозвониться. Догги тщательно обдумала каждое слово. Она записала историю с исчезнувшим стаканом воды, упомянула загадочного агента Секретной службы Вундерлиха, которого никто больше не видел, и перечислила все нестыковки в деталях самого покушения. Всё это должно было быть зафиксировано на бумаге, чтобы она могла без запинки изложить аргументы Перкинсу и убедить его помочь. Ведь до казни ее отца оставалось всего семь дней, и кроме нее заступиться за него было некому.