Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 44 страниц)

Глава 44

Догги долго стояла, провожая взглядом машины скорой помощи, которые медленно пробирались по дорожкам к юго-западному выезду.

Несмотря на заверения врачей, что Уэсли выживет и находится в надежных руках, она никак не могла успокоиться. Она умоляла разрешить ей поехать с ними, но врачи сказали, что от этого не будет никакого толку. Сейчас ему делали переливание крови, его уже ждал операционный стол – только это сейчас имело значение.

Тут к ней подошел агент Секретной службы и сообщил, что ее необходимо расспросить о кое-каких вещах.

Оторвав взгляд от мигающих маячков, она пошла за ним к Западному крылу – навстречу бушующему аду из дыма, обломков и пожарных, боровшихся с огнем из последних сил.

Все молчали. Да и что тут скажешь?

Агент провел ее в приемную Лэнса Бёртона и попросил подождать. В самом кабинете как раз кого-то опрашивали. Он спросил, не хочет ли она пока чашечку кофе или чего-нибудь еще.

Она покачала головой: ей ничего не хотелось. Ей было достаточно просто посидеть. Часы показывали ровно четыре часа дня, стояло воскресенье, и, судя по всему, она успела.

Она посмотрела на агента:

– В тюрьму ведь уже сообщили, чтобы отложили казнь моего отца? Это точно?

Она спрашивала об этом уже в третий раз, и охранник снова коротко кивнул.

Тогда она опустилась на стул секретаря Лэнса Бёртона и закрыла глаза. Она была смертельно измучена и опустошена. Ладно, пусть разбудят ее, когда там, за дверью, освободятся.

Она резко проснулась, уставившись на книжные полки, содержимое которых казалось ей полной бессмыслицей. Это Билли Джонсон положил руку ей на плечо.

– Теперь твоя очередь, Догги Роджерс, – произнес он.

Она взглянула на него затуманенным взором:

– Сколько я здесь просидела?

– Ты спала три часа. Сейчас семь вечера. Извини, что пришлось так долго ждать, но у нас тут дел невпроворот.

В кабинете Бёртона собралось множество людей, которых она прекрасно знала, но чьи лица за последние недели совершенно исчезли из ее жизни. Здесь были временный президент Сената Хэммонд Вудро, спикер Палаты представителей, лидер фракции демократов, исполняющий обязанности председателя Верховного суда, министр внутренней безопасности Билли Джонсон со своими телохранителями и, наконец, председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Омар Пауэрс. Некоторое время они смотрели на нее как на оракула. Словно она была жрицей, призванной открыть им будущее.

Первым делом она заявила:

– Мой отец невиновен. Убийство Мими Янсен – заговор, за которым стоял Сандерленд. Прямо сейчас я не могу доказать это в деталях, но правда все равно откроется. Кто-нибудь из вас может гарантировать, что казнь отменят, а дело отправят на доследование? Пока я не получу подтверждения, отвечать ни на что не стану.

Она посмотрела на них по очереди и с ужасом заметила, как они отводят глаза.

Первым заговорил Билли Джонсон:

– Мисс Роджерс, мне очень жаль, но уже слишком поздно.

Тело среагировало быстрее мысли. Кожу покрыла испарина холодного пота, спазм сжал желудок. Догги судорожно сглотнула, борясь с подступившей к горлу тошнотой, и едва не упала со стула. Один из охранников Джонсона тут же подскочил и подхватил ее.

О господи, нет, нет, нет. Это неправда, этого не могло быть. Эти слова не были произнесены. Она отказывалась верить в их существование. Она зажмурилась. Должно быть, слух сыграл с ней злую шутку, или он оговорился, или это просто ложная информация. Откуда человеку на посту Джонсона знать, что уже поздно? Разве у него мало других забот? Да как он только смеет сидеть тут и пичкать ее этой гнусной, сокрушительной, бесчеловечной ложью? Как он смеет?!

Ей хотелось закричать во весь голос прямо ему в лицо, но внутри все словно оцепенело.

– Мне безумно жаль, Догги, – тихо произнес Билли Джонсон, сцепив пальцы.

Она попыталась взять себя в руки – битва еще не проиграна. Нужно просто задать правильные вопросы в правильном ключе. Обычно это срабатывало.

– Откуда вы знаете, что поздно? Казнь ведь назначена только на завтра.

Джонсон печально посмотрел на нее:

– Твоего отца не казнили, Догги. Боюсь, вмешались другие трагические обстоятельства.

Он кивнул генералу Пауэрсу, предлагая тому продолжить.

– Мисс Роджерс, примите мои глубочайшие соболезнования, но ваш отец был убит примерно в то же время, когда началось нападение на Белый дом.

Она уставилась на него. Что он такое говорит?

– К несчастью, это так. Сегодня днем бойцы ополчения штурмовали тюрьму, чтобы освободить своих сторонников, и при этом ликвидировали – прошу прощения за это слово – всех остальных заключенных. По нашим выводам, они просто не хотели оставлять свидетелей.

«Ополченцы», значит. Нет, в это она не поверит. С какой стати им это делать? Ее отец? Что он мог им сделать? Все это сплошное вранье. Они просто хотят полностью сломить ее сопротивление, прежде чем засыпать своими чертовыми вопросами. О чем они вообще собираются спрашивать, раз пошли на такую подлую уловку?

– Ополченцы взорвали ворота тюрьмы ручными гранатами и прорвались в блок для смертников, после чего скрылись вместе со своими сообщниками, – продолжал генерал. – Тело вашего отца мы нашли в его камере. Как и других обычных заключенных, его застрелили. Мне безумно жаль, мисс Роджерс.

От этого «безумно жаль», от глубокого, спокойного голоса старого генерала она наконец разрыдалась. Он искренне сочувствовал ей.

Джонсон положил руку ей на плечо. По телу словно прошел разряд электрического тока.

– Держи, – сказал он, протягивая ей носовой платок.

Она утерла глаза, пока он объяснял, что сведения получены от местной полиции и что на место уже выехали криминалисты. Многое в случившемся еще предстояло прояснить, говорил он, в то время как Догги прятала лицо в платке. Например, где сейчас находятся начальник тюрьмы и один из надзирателей. Предполагалось, что они прячутся в близлежащем болоте – место вдали от дорог, безлюдное. Возможно, когда их найдут, они смогут пролить свет на произошедшее.

Как будто этот свет мог вернуть ей отца.

Когда она наконец смогла поднять глаза и отпила немного чая, который налил ей временный президент Сената, Билли Джонсон поблагодарил ее за находчивость, проявленную днем, когда она наговорила на свой служебный жетон обвинения против Томаса Сандерленда.

Она кивнула.

– Значит, вы услышали, – тихо произнес она.

Билли Джонсон подтвердил ее слова. К сожалению, бюрократический аппарат Министерства внутренней безопасности сработал слишком медленно, иначе смертоносные последствия взрыва удалось бы существенно уменьшить – никто не сожалел об этом сильнее, чем он. Кроме того, ей хотели выразить особую благодарность за спасение жизни Уэсли Бэрфута и за то, что она раздобыла чертежи. Эти два поступка сыграли ключевую роль в спасении самого президента. Судя по всему, Бэрфут оказался одним из немногих честных людей, не давших втянуть себя в грязное болото Сандерленда и злоупотребления президента Янсена.

– Кстати, откуда у тебя эти чертежи? – поинтересовался Билли Джонсон.

Она посмотрела на него с оцепенелой пустотой в душе. И этот человек сейчас рассуждает о порядочности? Пытается переложить ответственность на других? Как он только может? Да и вообще, почему он сидит здесь? Разве ему самому не за что держать ответ?

Она помедлила с ответом, и Джонсон повторил вопрос.

Тогда она посмотрела ему прямо в глаза.

– Чертежи? Это долгая история, да и не такая уж важная. К тому же благодарить нужно совсем других людей, а не меня. Где шериф Т. Перкинс? С ним ведь все в порядке?

– Его сейчас опрашивают в соседнем кабинете.

– Его же не станут судить за ту историю со стрелой?

– Я уверен, что его представят к какой-нибудь медали, мисс Роджерс.

Она кивнула. Это радовало.

– А Уэсли? Есть новости?

– Он потерял много крови и сейчас, скорее всего, на операции, но, слава богу, ранения не представляют угрозы для жизни. Последствия останутся, но не слишком серьезные. Сам он рвется приехать сюда сегодня ночью, но сомневаюсь, что врачи ему разрешат.

Она вспомнила об отце и попыталась сдержать слезы – на это у нее еще будет вся оставшаяся жизнь. Сейчас нужно сосредоточиться на чем-то другом. На том, что Уэсли жив и идет на поправку. На том, что этот кошмар наконец закончился.

– А Лэнс Бёртон? – спросила она.

– Он в больнице Бетесда[83]83
  Бетесда – имеется в виду Национальный военно-медицинский центр имени Уолтера Рида, расположенный в городе Бетесда (пригород Вашингтона, штат Мэриленд). Здесь традиционно проходят лечение первые лица государства.


[Закрыть], состояние относительно стабильное. Но час назад в подвале мы, к сожалению, нашли тело Джона Бугатти. Уэсли Бэрфут успел в общих чертах ввести нас в курс дела, пока ему ставили капельницу в скорой. Так мы и узнали, где искать Бугатти.

– Джон мертв? – тихо выговорила она, мысленно видя его в чайном салоне, где он тщетно ее ждал. Ведь это она заманила его обратно в город. Это она во всем виновата, какой ужас... Догги крепко сжала губы. Еще немного, и она разрыдалась бы, если бы не заставила себя держаться.

– Мы видели запись убийства, – Билли Джонсон покачал головой и выпятил нижнюю губу. – Да, судя по всему, Джон Бугатти внес огромный вклад в распутывание этого дела. Мы обязаны глубокой благодарностью таким людям, как он. К тому же он был тяжело болен, и с учетом этого его самоотверженность вызывает еще большее восхищение.

Она опустила взгляд.

– Болен? Я не знала... – Она покачала головой. – А как же его близкий друг, дядя Дэнни? О нем что-нибудь известно?

– Да. Мне очень жаль сообщать об этом, но полиция обнаружила его мертвым у него дома, когда приехала известить о кончине Джона Бугатти. Все указывает на то, что друга Джона задушили, но обстоятельства нам пока не известны.

Господи, нет, нет, это просто невыносимо. Она принялась колотить кулаками по коленям, пока генерал Пауэрс не перехватил ее руки. Она больше так не могла. Просто не могла.

Догги резко поднялась:

– Мне нужно домой, поспать. Я больше не выдержу. Отвезите меня домой, пожалуйста.

Тут поднялся лидер фракции республиканцев и посмотрел на нее, сложив руки на груди:

– Мисс Роджерс! В эту минуту страна осталась без руководства, вице-президент мертв. Мы находимся в ситуации, требующей незамедлительных действий. Конституция обязывает нас найти скорейшее решение, и вы наверняка понимаете это не хуже меня. Вы должны помочь нам продвинуться в расследовании. Сейчас в разных кабинетах допрашивают людей, и на подходе новые свидетели. Вас нам тоже наверняка придется расспросить еще не раз. К завтрашнему утру мы обязаны четко представлять, как управлять государством дальше и кого привлечь к ответственности за случившееся. Вы согласны? Домой вы обязательно попадете, но сейчас придется подождать, сами понимаете.

Билли Джонсон попытался расправить свои широкие плечи, но у него ничего не вышло.

– Допросы займут столько времени, сколько потребуется, Догги. Я знаю, тебе нелегко. Но прямо сейчас собираются члены Конгресса, слухи разносятся мгновенно, и все потребуют достоверных сведений. Виновные должны быть найдены, а нам, остальным, предстоит искупить свою вину. Мы обязаны взять ответственность на себя и понести наказание, но сначала нужно распутать этот клубок. Ты понимаешь?

Наступила ночь, и во всем Белом доме загорелся свет – словно знаменуя наступление новой эпохи.

Догги плакала. Она отвечала на вопросы, забывалась коротким сном, снова отвечала на вопросы уже других людей и опять плакала. Слезы текли нескончаемым потоком, но, видно, такова и была скорбь, когда тебе приходилось переживать ее в одиночку. Ее обнимали и утешали совершенно незнакомые люди, но какое все это имело значение? Ведь только она думала о человеке, который сейчас лежал в луже собственной крови в тюремной камере, где его вообще не должно было быть.

Ее взбалмошный, талантливый, любящий, безумный отец был мертв. Даже ее мать не станет убиваться от горя. Значит, придется ей самой.

За пределами крошечного мирка Догги вовсю шел сбор Сената. Спикер Палаты представителей заходил еще раз, чтобы задать новые вопросы – теперь уже вместе с бывшим вице-президентом Майклом К. Лернером, который скрывался в охотничьем домике под Ноксвиллом в компании двух бывших коллег по Сенату. Их расспросы касались самых разных вещей: Сандерленда, Бена Кейна и его подручных (все они были либо мертвы, либо под арестом), а также ее отношений с Уэсли.

Но главным образом их интересовал президент: его душевное состояние и то, что ей было об этом известно. По их тону она ясно понимала, что участь его предрешена: президента нельзя привлечь к ответственности за преступления, совершенные по инициативе Сандерленда, но он в любом случае виновен в тягчайшем злоупотреблении властью. Да так оно, собственно, и было. Погибли тысячи людей, были потеряны колоссальные состояния, а американские устои и сама правовая система оказались растоптаны. Глядя в глаза допрашивавшим ее политикам, Догги видела: сейчас их заботит вовсе не то, как вернуть законодательные и конституционные механизмы в прежнее русло.

Речь шла скорее о ценностях каждого отдельного гражданина. Они твердили, что хотят вернуть страну на традиционный американский путь. Вопрос лишь в том, сумеют ли они его отыскать. И уж конечно, они стремились как можно скорее заполнить вакансии на высших государственных постах – в этом Догги ни капли не сомневалась. Перед ней сидели два человека, которые уже вовсю делили власть. Неужели у них на лбу не написано крупными буквами: «президент» и «вице-президент»?

Перед тем как наконец оставить ее в покое, они упомянули, что скоро будут объявлены слушания в Сенате. Возможно, она захочет принять в них участие? Ей будут только рады.

Догги устало улыбнулась и кивнула. Она прекрасно понимала, что ни о какой добровольности речи не идет.

Напоследок они напомнили, что сегодня в два часа дня на Арлингтонском кладбище состоятся похороны того, кого они назвали «одним из главных героев этой трагедии».

До чего же фальшиво это прозвучало! И все же Догги кивнула. «Один из главных героев этой трагедии» уж точно не останется без ее внимания. Конечно же, она придет. Неужели они думали, будто она уже забыла Дональда Беглаубтера?

Они пообещали, что ее отвезут домой, но, разумеется, забыли отдать распоряжение. В их духе. Пустые слова, не более. Тогда она зашла в свой кабинет и набросила на плечи пальто, которое висело на крючке за дверью еще со времен ее предшественника. На миг ей подумалось, как сильно ей не хватает сумочки от «Фенди». Тут она осеклась.

«Ты совсем с ума сошла», – обругала она себя. И тут же снова подумала о сумочке.

На проходной дежурил тот самый парень, который еще вчера не узнал ее, но теперь он сразу ее признал.

– Мисс Роджерс, вас только что искали. Пройдите, пожалуйста, обратно через здание к фонтану. Вас ожидает мистер Т. Перкинс.

Зарево пожара постепенно угасало, и прожекторы, всю ночь освещавшие территорию, скоро должны были выключить. Человеческое море отхлынуло, и теперь на площади остались лишь грязные, изможденные пожарные и спасатели. Ну и, само собой, вездесущие сотрудники ФЕМА и толпившиеся на заднем плане репортеры.

Догги увидела Т., который стоял у фонтана и глубоко затягивался только что прикуренной сигаретой. Когда он поднял голову, то показался ей еще более худым и осунувшимся, чем прежде. Пока она делала последние шаги, он смотрел на нее с таким безграничным сочувствием, что она разрыдалась прежде, чем он успел заключить ее в объятия.

– Мне выделили вертолет до тюрьмы, – тихо сказал он и кивнул в сторону машины с тихо шуршащими лопастями. – Полетим туда? Решать тебе, Догги.

– Я смогу увидеть папу? – прошептала она.

– Для этого мы туда и летим, девочка.

Она посмотрела на вертолет. Всю жизнь она мечтало об этом: взмыть прямо с этой лужайки на вертолете с американским орлом на борту. Увидеть, как внизу уменьшается Белый дом, пролететь над монументом Вашингтона, Моллом[84]84
  Национальная аллея (Молл) – знаменитый комплекс памятников, музеев и парков в самом центре Вашингтона, протянувшийся от Капитолия до мемориала Линкольна. Не имеет отношения к коммерческим торговым центрам.


[Закрыть] и излучиной реки Потомак. Представляя этот волшебный миг, она почти ощущала невесомость, а в голове у нее вдохновенно звучали речи великих исторических мужей. Теперь же на душе у нее было лишь горько и мерзко. Сверху ей откроются только склепы. Воплощение ее мечты обернулось жестоким пробуждением. Вашингтон превратился в блеклую тень самого себя, и она вместе с ним.

Офицер проводил ее к вертолету и помог сесть. За спиной пилота стояла медсестра; она кивнула вошедшей. Зачем здесь медик? Неужели они боятся, что при виде отца Догги окончательно потеряет рассудок от горя?

Что ж, для этого были все основания.

– Прошу вас, садитесь сюда, – офицер указал на свободное кресло.

На соседнем сиденье лежал небрежно брошенный плед в шотландскую клетку. Сев в кресло, Догги потянулась за ним: от недосыпания и утренней прохлады ее колотил озноб. И тут она обомлела от неожиданности. Под пледом, закрыв глаза, дремал Уэсли. Он был очень бледным, волосы упали на лоб. Она посмотрела на его сильные руки с закатанными рукавами рубашки, и ей нестерпимо захотелось прикоснуться к ним. Лишь в этот момент она заметила иглу капельницы в локтевом сгибе и трубку, тянущуюся к закрепленному на перегородке пакету.

Догги взглянула на медсестру.

– С ним все в порядке, – сказала та. – Устал, конечно, но упрямо твердил, что полетит с вами. – Она улыбнулась. – Мы, разумеется, возражали, но вы, должно быть, лучше меня знаете, как он реагирует на запреты.

– А как его раны?

– Все в порядке, мы за ним присматриваем. Все обойдется. Мы летим с вами.

Она посмотрела на Т. Тот ободряюще кивнул ей. Разве можно было пожелать лучших спутников в этой страшной поездке, чем эти двое?

Она осторожно положила ладонь на руку Уэсли. Рука была совсем теплой. Слава богу. Кожа под ее пальцами едва заметно вздрогнула, он приоткрыл глаза и нежно посмотрел на нее. На глаза Догги снова навернулись слезы.

– Мне так жаль, Догги, – прошептал он. Его взгляд был затуманен, и только сейчас она разглядела очертания тугих повязок, проступавшие под просторной одеждой.

Она прижалась головой к его плечу и почувствовала на щеке его дыхание.

Глава 45

Они приземлились на огромной парковке государственной тюрьмы «Сассекс I». Позади леса, у самого горизонта, разгорался белый ореол утреннего солнца. На лужайках за серебристо-серым забором все еще лежала роса.

Уэсли сжал руку Догги и тихо пообещал, что все будет хорошо, и она кивнула в ответ. Конечно же, все будет хорошо.

Они ступили на асфальт и пошли навстречу немногочисленной группе людей, стоявших перед вереницей служебных автомобилей. Догги никого из них не знала, но некоторые явно были из местной полиции, а остальные – агентами ФБР.

Она кивнула в ответ мужчине, который, несмотря на протесты Уэсли, катил к вертолету инвалидное кресло. Уэсли упрямо заявлял, что может идти сам, но это было обязательным условием для того, чтобы его впустили внутрь.

– Мы еще не закончили следственные действия, – произнес шагнувший им навстречу мужчина в полицейской форме. Он пожал им руки. – Предстоит еще снять немало отпечатков пальцев, но если вас проводит офицер Лорел, – он указал на молодого человека позади себя, – вы сможете пройти в блок для смертников прямо сейчас. Министр Билли Джонсон и бывший вице-президент Лернер велели оказывать вам всяческое содействие. Думаю, мне не нужно напоминать, что трогать ничего нельзя, тем более что с вами профессионал. – Он кивнул Т. Перкинсу так, словно они знали друг друга сто лет – что, скорее всего, было чистой правдой.

Догги посмотрела на плоские серые бетонные коробки, где людей заживо хоронили до конца их дней. Где-то внутри этого уродливого памятника тому, что принято называть правосудием, убили ее отца. Когда она была подростком и зачитывалась викторианскими романами, она как-то спросила его, где бы он хотел умереть. Девочка надеялась услышать про Тадж-Махал или вершину Арарата. Но отец ответил, что хотел бы умереть на руках у ее матери, и тогда Догги расплакалась – от этих слов смерть вдруг показалась пугающе реальной.

И вот смерть пришла, но рядом не оказалось любящих рук.

Их повели по длинным коридорам, в которых Догги никогда раньше не бывала. Позади без умолку ворчал Уэсли, уверяя, что чувствует себя прекрасно и может идти сам, но Т. и ухом не вел, продолжая катить кресло. Медсестра поручила это ему, и спорить было бесполезно. Тем временем офицер Лорел как мог деликатно объяснял, откуда взялись следы крови на полу по пути к светло-серому, леденящему блоку для смертников.

Догги часто пыталась представить себе блок для смертников, но к увиденному она оказалась совершенно не готова. Да и никто из них не был готов.

В остальных частях тюрьмы трупы уже убрали, но только не здесь. Несмотря на прохладу, в воздухе висел удушливый трупный запах. Стены и пол повсюду были залиты кровью – темной, запекшейся кровью людей, у которых уже давно не было будущего. Самих тел, кроме одного, лежавшего в самом дальнем конце коридора, видно не было, но сомнений не оставалось: они внутри камер.

– О господи... – выдохнула она, нащупывая позади руку Уэсли.

– Да, мне очень жаль, – с беспокойством глядя на них, сказал офицер. – Видимо, вас не предупредили, что уборку еще не закончили. Эту зону приводят в порядок в последнюю очередь. Боюсь, нам просто не хватает людей, особенно сейчас.

Т. пробормотал что-то себе под нос и покачал головой. Даже для него эта картина была из ряда вон выходящей. Он хмуро посмотрел на нее:

– Ты уверена, Догги? Тебе совсем не обязательно заходить туда.

Она кивнула и пропустила Т. вперед, к экспертам в белых защитных костюмах, которые негромко переговаривались между собой. На их обувь были натянуты пластиковые пакеты со следами крови, рукава тоже были испачканы. Для них это была рутина. Обычное дело – зайти в камеру, походить вокруг трупа ее отца, сфотографировать его со всех ракурсов. Для них он был просто безжизненным телом.

В груди у нее завязался тугой узел. Как заставить себя сделать шаг вперед и заглянуть в камеры? Что она там увидит? Как можно было так долго не убирать мертвых? Неужели весь мир окончательно сошел с ума?

– Эй, Т.! Ты задолжал мне мобильник, – крикнул один из криминалистов, стоявший посреди коридора, и протянул руку.

Т. порылся во внутреннем кармане, достал телефон и отдал его эксперту. Посреди этого кошмара сцена выглядела совершенно гротескно.

Догги снова почувствовала, как ее пронзила острая боль, и на секунду ухватилась за прутья ближайшей камеры, чтобы не упасть. Все это было просто невыносимо.

– Сюда, мисс Роджерс, – позвал офицер, стоявший в пяти метрах от нее. – Ваш отец все еще в камере.

Она нерешительно отпустила прутья решетки, почувствовала, как Уэсли ободряюще сжал ее ладонь, и пошла мимо ряда пустых камер с распахнутыми настежь дверями.

– Да, здесь смотреть не на что. В первых семи-восьми камерах сидели ополченцы, а остальные до четырнадцатой, где находился ваш отец, пустовали.

– Пустовали?

Офицер покачал головой:

– Ну да, освободились. Тех заключенных уже казнили. Но камеры собирались заполнить снова – темпы казней ведь выросли. Извините за прямоту, но ваш отец шел первым в новом графике, по которому должны были казнить двоих в день. – Он посмотрел на часы. – Собственно говоря, его должны были казнить ровно пять минут назад.

Он произнес это ужасное слово уже раз пять подряд. Еще раз – и она истошно закричит. Пытаясь унять дрожь в губах, Догги заставила себя посмотреть в глубь коридора: сначала на тело, лежавшее на полу у дальней двери, а затем на середину ряда камер.

Т. Перкинс уже стоял перед камерой ее отца. Ну еще бы, он прекрасно знал, куда идти.

Он протянул ей руку:

– Не думаю, Догги, что тебе стоит это видеть.

Она схватила его дрожащими руками и подтянулась к решетке. Под раковиной у самой стены лежало тело ее отца. Маленький, съежившийся, одинокий оранжево-красный комок; руки мертвеца тянулись вверх по стене, оставляя кровавые полосы. На соседней койке расплылась бесформенная серо-красная органическая масса. Догги тихо застонала. Она почувствовала, как Уэсли перехватил ее свободную руку.

– Господи, Т., мы ведь были так близко, – разрыдалась она. – Так чертовски, чертовски близко!

– Извините, что вам приходится видеть своего отца в таком состоянии. Мы к нему еще не прикасались, мисс Роджерс, – сказал офицер. – Криминалисты закончили осмотр камер буквально минуту назад. Патологоанатомы уже едут.

– Значит, войти внутрь можно? – спросил Т.

Офицер кивнул.

– Пойдешь со мной, Догги? – спросил Т. и тут же сам отрицательно покачал головой.

Она видела, как он шагнул в камеру – максимально осторожно и уважительно. Т. явно знал, что делать. Перешагнув через лужу крови на полу, он присел на корточки и аккуратно ухватился за тюремную робу.

– Я переверну его, Догги, – тихо предупредил он. – Зрелище не из приятных. Ему выстрелили в голову.

Догги попыталась сглотнуть подступивший к горлу ком. Почему ее отцу не суждено было умереть на руках любимой женщины, как он мечтал?

Уэсли крепче сжал ее ладонь. Т. перевернул тело.

Вдруг Т. удивленно тряхнул головой. У Догги закружилась голова, земля уходила из-под ног.

– Я не могу смотреть на него, Т. Просто не могу.

– И не смотри, Догги. Это не он. Это не твой отец.

Она вырвала руку у Уэсли и уставилась мертвецу прямо в лицо. Картина была чудовищной: четверть черепа снесена, одного глаза не было вовсе, второй скрылся под кровавым месивом, бывшим когда-то носом. Ее едва не вывернуло наизнанку, но на губах тут же промелькнула улыбка.

– Это не он, – выдохнула она, мысленно благодаря Создателя за то, что наградил этого несчастного густой шевелюрой – у ее отца за всю ее жизнь отродясь не было таких волос.

– Ничего не понимаю, – растерялся офицер. – На груди робы написано «Враг государства», так что это точно один из ополченцев. – Он недоуменно огляделся. – Значит, мы перепутали камеры. Хотя по документам он должен был находиться именно в четырнадцатой.

Т. наклонился и подобрал испачканный кровью металлический предмет. Это был мобильный телефон. Т. заглянул под раковину, откуда тот выкатился, и посмотрел на экран:

– Аккумулятор сел. – Он покачал головой и перевел взгляд на Догги и Уэсли. – Твоему отцу этот телефон не сильно помог, Догги. Пойдем, нужно осмотреть остальные камеры.

– Я не смогу, Т., – прошептала она, чувствуя, как угасает надежда. – Не смогу.

Он понимающе кивнул:

– Я сам.

Догги медленно побрела за Т., позади нее катилось кресло Уэсли. Она заглянула в соседнюю камеру. На полу лицом к ним лежал мертвый невысокий чернокожий парень. Смерть не стерла с его лица детской невинности. Казалось, он так и не успел осознать, что произошло.

Дальше шли четыре камеры с белыми мужчинами лет пятидесяти. Затем еще две – с чернокожим и белым парнями лет двадцати.

Сердце Догги бешено колотилось. Дыхание становилось все тяжелее. Крепко сжимая ладонь Уэсли, она наблюдала за тем, как Т. заходит в одну уродливую бетонную клетку за другой и тут же выходит обратно.

В оставшихся шести камерах лежал только один белый мужчина, и Т. уверенно заявил, что это совершенно точно не отец Догги.

Когда Т. наконец захлопнул последнюю дверь, он серьезно посмотрел на офицера полиции:

– Как думаешь, здесь есть кто-нибудь из дежуривших в смене перед нападением?

– Здесь? Нет, из наших тут только один надзиратель. – Офицер указал на тело, полулежавшее у двери в камеру казни в дальнем конце коридораа. – Но он заступил на дежурство во второй половине дня.

Т. раздраженно поморщился:

– Да нет же, я не про мертвых. Вообще в тюрьме. Есть сейчас в здании кто-нибудь, кто дежурил позапрошлой ночью? Тебе что-нибудь известно?

– Минутку.

Он связался с кем-то по рации:

– Сейчас один спустится. Его вызвали из резерва, он только что пришел на смену. Он даже не знал, что тут стряслось.

Через пять минут появился ошарашенный надзиратель со сбитыми костяшками пальцев и выбившейся из брюк рубашкой. Накануне он знатно пил и, по всей видимости, кутил без остановки с момента окончания своей последней смены. Теперь он стоял и пытался проспиртованным мозгом осознать, почему его привычное место работы превратилось в руины.

– Я, я... я... – выдохнул он вместе с густым перегаром, уставившись на тело коллеги возле двери в камеру казни. – Я ушел вчера около шести утра. У нас... у нас постоянно меняют графики. Голова кругом идет... – Он попытался улыбнуться, но вовремя спохватился, понимая всю неуместность этой ухмылки. Парень виновато снял форменную фуражку и посмотрел на труп сослуживца. – Это... это же Лесси[85]85
  Лесси – знаменитая вымышленная длинношёрстная колли. Один из характерных окрасов колли – соболино-белый: от светло-золотистого до тёмно-рыжего; отсюда прозвище рыжеволосого надзирателя.


[Закрыть]. Мы его так звали. – В качестве объяснения он указал на густые медно-рыжие волосы покойного. – Поче... Почему его до сих пор не убрали?

– Где Бад Кёртис? – жестко спросил Т.

Парень указал пальцем на четырнадцатую камеру:

– Вон там... наверное.

– Пошли, – бросил Т.

Они подошли к телу под раковиной.

– Ну и что скажешь?

– Это... это не Кёртис.

– Да знаю я, черт тебя дери! Но почему этот тип здесь и куда делся Кёртис? Когда ты дежурил, Кёртис был в камере?

– Еще как был, черт побери! – закивал тот, сразу признав в Т. своего брата-законника. Парень продемонстрировал сбитые костяшки: – Я сам помогал всыпать ему как следует. Было дело.

Догги едва сдержалась, чтобы не съездить ему по физиономии.

– За что?

– Так... Фальсо приказал.

Т. повернулся к Догги:

– Тут что-то на сто процентов не сходится. Фальсо не такой человек, я его как облупленного знаю.

– Да говорю вам, его приказ! А этот... – Он ткнул пальцем в покойника на полу. – Это парень из седьмой камеры. Его перевели сюда гораздо позже. Он... – Надзиратель хмыкнул. – Он башку отрезал какому-то... солдату под Ричмондом.

– И он был из ополченцев? – спросил Т.

Парень кивнул.

– Отсюда отправляли заключенных?

– Отправ... кого отправляли?

– Черт тебя дери, кусок пьяного дебила! Переводы заключенных! Мне что, в твою баранью башку это вбивать? Вчера кого-нибудь из смертников перевозили в другие тюрьмы?

Тот пожал плечами:

– Мо... может, позже. Я же в шесть утра ушел.

– А раньше такое бывало? В последнее время?

Надзиратель покачал головой.

Позади раздался голос Уэсли. Сидя в инвалидном кресле, он спросил у офицера:

– Где еще приводят приговоры в исполнение?

– В исправительном центре «Гринсвилл» возле Джарретта, – отозвался шедший впереди Т. – Я помню номер наизусть.

Он продиктовал цифры Уэсли; тот набрал номер на своем телефоне и протянул трубку Т.

Догги чувствовала, как напряжен Т. На часах было уже почти полседьмого утра. Полчаса назад ее отца должны были казнить. «Должны были» – именно за эту спасительную формулировку она отчаянно цеплялась.

– С какой стати им его переводить? Объясните мне! – со злостью выпалила она. Никому не позволено отнимать у нее последнюю надежду.

– Позовите к телефону Гордона Хинкли, – потребовал Т. у того, кто снял трубку на том конце провода. Прижав ладонь к микрофону, он прошептал Догги: – Начальника тюрьмы нет, он на больничном. – Выждав секунду, он обратился к заместителю начальника тюрьмы.