Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 44 страниц)

Глава 22

Она была абсолютно уверена, что Т. Перкинс свяжется с ней, но прошло уже почти два дня, и надежда таяла. Если не считать нескольких часов, это тягостное ожидание по длине в точности равнялось остатку жизни её отца, и каждая минута казалась неудержимым рывком в вечность. Догги всё ещё ждала.

Несмотря на субботу, глава аппарата Белого дома Лэнс Бёртон вызвал на работу всех сотрудников Западного крыла – нагрузка была колоссальной. Большинство пришли к шести часам утра, и время шло медленно, но неумолимо. Позавчера на Янсена совершили покушение, и теперь каждого собирались допросить с пристрастием, чтобы прояснить малейшие детали. Вчера они тоже почти весь день просидели в своих кабинетах в ожидании вызова, но сотрудники Секретной службы не спешили, тщательно проверяя каждого. Речь шла о безопасности, о том, чтобы не допустить подобного впредь. О том, кто стоял за покушением, не сообщалось. Скорее всего, никто и сам толком не знал.

Двое людей Бена Кейна и специалист по допросам из Министерства внутренней безопасности США, похожий на толстого бухгалтера в вязаной жилетке с коротким рукавом, вызывали сотрудников в порядке служебной иерархии. Сначала тех, кто работал непосредственно у Овального кабинета, затем подчиненных Бёртона и Сандерленда, после них – людей Дональда Беглаубтера и Уэсли. Так, кабинет за кабинетом, они медленно продвигались вперед. День предстоял долгий.

Догги оказалась в самом конце очереди. Тем временем ей во что бы то ни стало нужно было связаться с Перкинсом. Если они не добьются отсрочки казни, через шестьдесят часов всё будет кончено.

– Шестьдесят часов, – произнесла она вслух. Что такое шестьдесят часов в человеческой жизни? За всю свою жизнь она наверняка растратила вдесятеро больше времени, просто глядя в окно. Но с другой стороны, разве она не видела, как любовь может налететь ураганом, захватить тебя целиком и за те же шестьдесят часов сойти на нет, умереть без остатка? Конечно, видела. И разве порой это не казалось вечностью?

– Да, – вслух сказала она и осеклась. Абсолютно абсурдный ход мыслей. Только реветь от такого.

Ещё без пяти шесть утра в эту субботу, едва она подошла к проходной, в воздухе уже витало ощущение, что Янсен вернулся в Белый дом. Это просто чувствовалось, словно его присутствие задавало пульс всему зданию. Значит, ничего серьезного с ним не случилось. Хотя вчера весь день ходили слухи, будто президент тяжело ранен, а совершивший нападение террорист, который бросил ручную гранату, был убит на месте вместе с двумя другими мужчинами. «Возможно, это были агенты охраны», – предполагали шепотом некоторые. Больше она ничего не знала.

Двое людей Кейна ждали сотрудников в вестибюле. Они просили всех пройти в свои кабинеты и оставаться там до начала опроса. Всё точно так же, как вчера.

Наверное, в Белом доме еще никогда не стояло такой тишины, как в эту субботу, пока все сидели и ждали. У людей просто не поднимались руки за что-то браться. Никто не мог абстрагироваться от этой гнетущей атмосферы, поэтому работа замерла. Замерла до тех пор, пока не рассеется угроза обвинений.

Догги горько усмехнулась про себя. Возможно, теперь коллеги лучше поймут, каково приходится ей.

Сквозь дверную щель она покосилась на кабинет напротив, где две конторские служащие с синими тенями на веках тупо пялились на свои пустые столы. Во время предвыборной кампании она гоняла их в хвост и в гриву, но теперь они стояли на несколько ступеней выше неё в иерархии. Ирония судьбы, которую она обязательно исправит, когда придет время.

Она подумала было набрать добавочный номер Уэсли, но передумала. Ей не хотелось подставлять его. Хотя в такие дни вряд ли кто-то думал о карьере, любые контакты с ней сейчас могли сильно навредить – она прекрасно это понимала. И если она хотела получить его помощь в этом круглосуточно прослушиваемом мавзолее, нужно было действовать скрытно. Никаких телефонных звонков.

Она поднялась со своего места, сунула под мышку папку для документов и быстро, целеустремленно пошла мимо замерших в тревоге кабинетов в сторону владений Уэсли. От его кабинета до самого сердца Овального кабинета, где в этот момент наверняка находился президент Янсен, было от силы метров тридцать. Ей предстояло пройти сквозь заслон из серых и черных пиджаков и настороженных взглядов, и каждый из этих людей считал её грязью под ногами. Но Догги покрепче прижала папку к боку и смотрела только вперед. В конце концов, пресс-служба была её непосредственным местом работы, и кто знает, какую важную информацию она раскопала и какую ценность она могла иметь для Уэсли Бэрфута? Главное – излучать уверенность, будто у нее на руках есть исчерпывающий ответ на любой вопрос. Это всё, что требовалось. Ну и чтобы Уэсли оказался на месте.

Перед дверью Уэсли ее остановили двое широкоскулых мужчин с густыми бровями. Они привычно обыскали её, заглянули в папку и спросили, почему она не ждет в своем кабинете, как было велено. Охранники в упор уставились на ее упрямо сжатые губы, когда она ответила, что обязательно вернется на место, но сначала они могли бы, черт возьми, дать ей сделать свою работу, чтобы Уэсли Бэрфут и президент получили материалы, которых так ждут. После этого она еще двадцать минут простояла у двери с папкой под мышкой под прицелом взглядов, готовых мгновенно распознать, не прячет ли она, вопреки всему, какое-нибудь смертоносное оружие в складках своего сатанинского женского естества.

Уэсли сам не вышел. Из его кабинета вышли двое мужчин, и только тогда её пригласили войти. Он сидел за столом, обхватив руками чашку с утренним кофе, и сам на себя не был похож – вылитый школьник, которого оставили на второй год. Он попытался ей улыбнуться, но не смог.

– Ну и жуть тут сегодня творится, черт меня дери! – сказала она.

Он кивком головы подтвердил ее слова.

– Значит, ты уже в курсе.

– В курсе чего?

Он слегка опустил голову.

– А, значит, нет. – Он глубоко вздохнул. – Ладно, все равно через минуту объявят, так что к черту субординацию. Дональд Беглаубтер мертв. – Он посмотрел на нее почти виновато, пока она нащупывала подлокотник приставного стула и опускалась на него.

– О нет, только не говори, что это правда, Уэсли!

Он уставился в стол.

– К сожалению, правда. Дональд погиб на месте во время вчерашнего покушения.

– Боже мой… – На шее и груди Догги мгновенно выступил холодный липкий пот. Один из ее лучших друзей за последние годы мертв, а Уэсли сидит перед ней и делает вид, будто сам только что узнал. Но как такое возможно? Черт возьми, он же пресс-секретарь Белого дома! Если исполняющий обязанности директора по коммуникациям погиб, Уэсли должен был узнать об этом первым. Кто еще займется делами Дональда, когда Лэнс Бёртон и без того по горло занят обязанностями главы аппарата? Голова у нее пошла кругом.

– Нет, этого не может быть. Черт побери возьми, мы все вчера весь день были здесь! Как можно было скрывать такое столько времени? Тут что-то не так. Тебе же наверняка сообщили об этом еще вчера, почему ты мне ничего не сказал?

– Поверь мне, Догги, я ничего не знал. Мне сообщают далеко не всё. – Он присел перед ней на корточки. – Я правда не знал. – Он попытался поймать её взгляд, но она сейчас просто не могла ни на кого смотреть.

– Зачем ты пришла, Догги?

Она судорожно сглотнула, пытаясь выдавить хоть слово.

– Ох, Уэсли, мне нужно к Янсену. Ты можешь мне помочь? – Она закрыла лицо руками. – Боже, Янсен должен отложить казнь моего отца! Отец, возможно, ни в чем не виноват, Уэсли, я верю в это все сильнее, но у меня слишком мало времени, чтобы доказать это. Т. Перкинс работает над делом, но нам нужно время. – Она схватила его за руки. – Уэсли, послушай, ты должен мне помочь, слышишь?

Он посмотрел на нее грустными глазами, и этот взгляд не сулил ничего хорошего.

– Я не могу, Догги, – сказал он.

Эти слова словно сдавили ей горло, комната показалась тесной смирительной рубашкой. Холодный пот на груди заструился ручьями. Неужели именно так чувствуешь себя, когда тебе в лицо швыряют смертный приговор? «Я не могу, Догги» – и всё. О чем он, черт возьми, говорит?

– Но ты хотя бы попробуй! – взмолилась она.

Он поднялся, прислонился к книжному шкафу, заведя руки за спину, и попытался собраться с мыслями.

– Я должен тебя предостеречь, Догги. Не думаю, что сейчас разумно заводить разговор об участи твоего отца.

Он плотно прижал ладонь к своему пропуску на лацкане и жестом показал ей сделать то же самое.

– Разве ты не понимаешь, как опасно сейчас находиться в этом здании? – прошептал он. – Дональд мертв, другие люди гибнут или бесследно исчезают то тут, то там. Есть столько вещей, которые я хотел бы понять, и Янсен, наверное, мог бы мне помочь. Но даже если бы я очень захотел, у меня больше нет возможности остаться с президентом наедине. Вчера я был у него, пытался поговорить и объяснить, почему нам необходимо сменить курс, но он меня оборвал. Он и слушать ничего не желал, твердил, что, по его сведениям, всё не так уж плохо. Что скоро всё наладится. А потом велел мне уйти. – Уэсли облизнул губы. – Он велел мне уйти и возвращаться только тогда, когда он сам меня вызовет. С тех пор я написал для него две речи, но мы не обсудили ни единого слова. Он словно забаррикадировался в этом чертовом кабинете, даже Лэнс Бёртон едва может к нему пробиться. Думаю, позавчера Янсен пережил глубочайшее потрясение. Он явно не в себе.

Она кивнула. Трижды Янсен оказывался на волосок от гибели, и трижды вместо него погибали важные для него люди. Разумеется, он не мог быть в порядке. Догги медленно поднялась.

– Я сама к нему пойду, – сказала она достаточно громко, чтобы у тех, кто их прослушивал, не осталось сомнений.

Уэсли попытался ее остановить, но безуспешно – она уже закрыла за собой дверь.

Снаружи стояли двое охранников, прижимая пальцы к наушникам. Пропускать её просто так они не собирались.

– Да, сэр, – проговорил один из них в рукав, а затем перевел взгляд на Догги: – Немедленно возвращайтесь в свой кабинет. Сейчас же!

Позади нее Уэсли приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Он хотел поговорить с ней, но был вынужден подчиниться приказу оставаться в кабинете, словно какой-то мелкий клерк. Охрана заявила, что до окончания расследования все должны находиться на своих местах, и он не исключение. Наверное, нелегко это принимать человеку, который забрался так высоко. Даже ее дорогой Уэсли ничем не мог ей помочь. К несчастью, она понимала это слишком хорошо.

Вернувшись в свой тесный, как обувная коробка, кабинет, она позвонила в офис шерифа округа Хайленд. Ей ответили, что только что возникла чрезвычайная ситуация, требующая личного присутствия шерифа, но пообещали передать ему сообщение. Тогда она набрала его мобильный – пять раз подряд, и каждый раз натыкалась на автоответчик. От этого можно было сойти с ума.

– Пожалуйста, Т.! – взмолилась она на автоответчик. – Позвони, как только сможешь, умоляю. Набери мой мобильный, номер у тебя есть.

Она провела ладонью по лицу. Ей внезапно стало дурно. Смертельное отчаяние и бессилие медленно сдавили грудь и желудок тяжелым панцирем. Сделай она сейчас хоть пару шагов – ее бы стошнило.

Что, во имя всего святого, ей делать? Просто опустить руки? Она помотала головой. И зачем только она столько читала о том, как приводят в исполнение смертные приговоры, почему не могла удержаться? Это ведь так ужасно. Как она сможет молча смотреть, как тело ее отца пристегивают ремнями к кушетке? Видеть, как он лежит в подгузнике и ждет, пока пентотал натрия[63]63
  Пентотал – торговое название тиопентала натрия, ультракороткодействующего внутривенного барбитуратного анестетика. В описанной трёхкомпонентной схеме смертельной инъекции он должен был вызвать быструю потерю сознания.


[Закрыть] потечет по трубке и через тридцать секунд, достигнув мозга, погрузит его в беспамятство. Видеть, как следующая ядовитая волна павулона[64]64
  Павулон – торговое название бромида панкурония, нейромышечного блокатора. Он парализует скелетную мускулатуру, включая дыхательные мышцы, но сам по себе не лишает сознания и не обезболивает.


[Закрыть] парализует диафрагму и легкие, и, наконец, как хлорид калия остановит его сердце.

На мгновение у нее подкосились ноги, и она качнулась назад, наткнувшись на низкий стеллаж, где обычно держала высокими стопками свои заброшенные дела. Одна из папок сползла, потянув за собой следующую. Пытаясь инстинктивно удержать равновесие и не усугублять беспорядок, она взмахнула рукой и задела фигурку Будды, которую когда-то оставила прямо поверх бумаг. Она сразу поняла, что это, и повернула голову. Статуэтка казалась холодной, чужой и в то же время хрупкой. Словно осколок прошлого, реликвия, к которой нельзя ни прикасаться, ни молиться на нее.

Она заглянула в мертвые глаза фигурки, и в памяти всплыл шум торговой улочки из какого-то далекого места и времени. Из тех дней, когда Янсен был рядом. Когда она была среди людей, которые желали ей добра. Догги крепко сжала Будду, чувствуя, как возвращается решимость. Если пробиться к Янсену невозможно, она пойдет к Томасу Сандерленду и покажет статуэтку ему. Тот наверняка возненавидит её за это до глубины души, но не сможет отрицать то, что случилось в Китае, и то, что он знает истинное значение этой вещи. Сандерленд при желании мог бы провести её к Янсену – он и больше никто. Возможно, ей удастся договориться с ним: пообещать уволиться прямо сейчас в обмен на аудиенцию у президента. Она кивнула. Да, так и надо сделать. Дональд Беглаубтер мертв, и в этом доме больше нет никого, кто бы ее ценил или держал. Так ради чего оставаться?

Она проходила мимо кабинетов с закрытыми дверями и ловила обрывки фраз. Допросы шли полным ходом.

Когда она приблизилась к святая святых Западного крыла, двое охранников у дверей Уэсли Бэрфута сразу заметили фигурку Будды и подали знак дюжему коллеге, стоявшему перед кабинетом Томаса Сандерленда. Между ней и этим выросшим на ее пути верзилой лежала целая пропасть. Это был Бен Кейн – человек, которого она ненавидела всем сердцем, агент безопасности, давший показания против ее отца. Как ему вообще позволяли служить здесь, если его халатный досмотр Тоби О’Нила косвенно привел к гибели Мими Янсен? Она отказывалась это понимать.

– Покажи-ка штуковину, – сказал он со всей подозрительностью, нажитой за годы службы спецагентом.

А она, у которой за те же годы работы на задворках политической жизни выработалось столь же прочное неприятие авторитетов, ответила:

– Это Будда. Весит около килограмма, сделан из какого-то копеечного дерьма, на которое лучше сильно не давить, так что поосторожнее. Внутри он пустой и никакой угрозы ни обществу, ни твоей карьере не несет. И пусть он уродливый, это подарок президента Янсена, и сейчас я иду к нему, чтобы вернуть вещь. Вопросы есть, мистер Кейн?

Она надеялась, что он уступит дорогу и позволит ей пройти к последнему кордону охраны перед Овальным кабинетом. Но Кейн молниеносно протянул руку, и прежде чем она успела сообразить, что происходит, услышала лишь звон его тяжелого золотого браслета, а он уже намертво вцепился в статуэтку.

– Отпусти! – выкрикнула она, и остальные охранники мгновенно перешли в режим боевой готовности. Некоторые потянулись к наплечным кобурам, но Догги было плевать. Это была её фигурка, символизировавшая нечто безумно важное в её жизни. «Приходи ко мне, если понадобится помощь!» – сказал ей когда-то Янсен. «Эта фигурка – знак нашей дружбы и связи!» Как, черт возьми, ей пробиться к Янсену, если на самом пороге кабинета ее атакует эта гора забитого тестостероном мяса? Легко сказать, когда перед тобой стеной стоят эти ниндзя в черном.

Она попыталась прорваться сквозь заслон, но Бен Кейн грубо схватил её за плечи и толкнул к дверям кабинета Сандерленда. По его глазам она видела, что он решает, как поступить, и каждую секунду боялась, что он пустит в ход силу. И вдруг она попятилась назад: дверь распахнулась внутрь. На пороге стоял вице-президент Сандерленд и холодно смотрел на них. Он не произнес ни слова – просто обвел взглядом сбежавшихся охранников, подождал, пока все успокоятся, забрал из рук Кейна статуэтку и кивком головы велел Догги зайти в кабинет.

Догги не бывала здесь с тех самых пор, как Сандерленда назначили вице-президентом. Она огляделась, чувствуя, как от напряжения хмурится лоб. Ее присутствие в этих стенах казалось почти святотатством, словно она осквернила душу самого полководца. Куда ни глянь, комната кричала о власти и самолюбовании хозяина. Если посчитать, здесь висело не меньше двух десятков фотографий в рамках, запечатлевших Томаса Сандерленда, жмущего руки знаменитым американцам. Еще как минимум на десяти снимках он в военной форме времен своей цветущей молодости взирал на неведомые пейзажи. Кабинет был залит таким ярким светом, будто это съемочный павильон или комната для допросов третьей степени.[65]65
  «Допрос третьей степени» (англ. third degree) – историческое американское обозначение незаконного принудительного допроса с физическим или психологическим давлением ради признания.


[Закрыть] Все стены занимали огромные доски с газетными вырезками и репортажными снимками, отражавшими взгляд мирового сообщества на происходящее в США. Несмотря на отличную наследственность и запредельный уровень IQ, Догги не обладала лингвистическими познаниями, чтобы оценить всю картину в целом, но заголовков англоязычной прессы вроде «Таймс», «Монреаль газетт» и «Острелиан» было достаточно. Мир пребывал в ужасе от происходящего в Штатах. Да что там в ужасе – мир был потрясен до основания.

Сандерленд заслонил ей обзор, встав прямо перед ней.

– Что происходит? Коротко! – Он выглядел взвинченным, точно фундамент его стоического величия дал трещину. Она видела его в самых разных обстоятельствах, но лишь пару раз замечала этот недобрый блеск в глазах, который мог предвещать что угодно.

– Я хотела вернуть Янсену фигурку. Когда-то он дал мне обещание, и сейчас он обязан его выполнить.

– Президент никому ничего не обязан. У него есть дела поважнее твоих личных проблем, Дороти Роджерс.

«Твоих личных проблем» – вот как он выразился. Она была готова к любому ответу, только не к такому пренебрежительному, глубоко циничному и напрочь лишенному малейшего сочувствия и уважения. Ей хотелось ударить его – внутри всё дрожало от злости. Она никогда не любила Сандерленда. Он всегда был мерзавцем, жестоким, расчетливым и холодным – качества для его карьеры незаменимые, – но сейчас она его возненавидела по-настоящему.

– Что… что может быть важнее человеческой жизни? – дрожащим голосом спросила она.

Он откинул голову.

– Ты надеешься, что я позволю тебе вымаливать у президента помилование для твоего отца, верно?

– Вымаливать? Нет. Я хочу просить президента об отсрочке, потому что поступать иначе – преступление. Появились новые обстоятельства, которые могут оправдать моего отца. – Взгляд Сандерленда оставался абсолютно безучастным, это просто сводило с ума. – Послушайте, Сандерленд. Вы же сами, черт возьми, должны быть заинтересованы в том, чтобы наказать виновного, разве нет?

Было видно, что ему не понравилось такое панибратское обращение без титулов, она сразу это заметила.

– Какие доказательства? – холодно спросил он.

– Господин вице-президент, в этом деле слишком много нестыковок. Дайте нам всего пару недель, и…

– Нет. К сожалению, для нас и для суда это дело закрыто.

Она готова была вырвать ему язык, но снова сдержалась.

– Я понимаю, сэр, что ставлю вас в неловкое положение, но вы единственный, кто может устроить мне разговор с президентом хотя бы на пару минут. Я готова немедленно подать заявление об увольнении, если вы позволите мне замолвить слово за отца. Буквально на одну минуту!

– Твое заявление я приму с удовольствием, но на остальное пойти не могу.

Она почувствовала, как каменеют губы.

– Тогда верните мне статуэтку.

Но Сандерленд прижал Будду к себе, сделал шаг назад и облокотился на письменный стол с видом главного школьного хулигана, утверждающего свое превосходство на игровой площадке. Он не собирался отдавать её, это было очевидно. Свою порцию презрения она уже получила, больше рассчитывать было не на что.

И в этот миг у нее сорвало планку.

– Отдай! – прошипела она, кинулась вперед и вцепилась в фигурку.

Томас Сандерленд, поджарый бывший военный, до сих пор сохранял солдатскую хватку и гибкость. Догги прочувствовала это на себе, когда он перехватил ее запястье и выкрутил руку так, что она стала оседать на пол. «Ну уж нет, черта с два!» – подумала она, перенесла весь вес на одну ногу и со всей силы всадила колено ему в пах. Лицо Сандерленда вмиг исказилось, он рухнул на пол, застонав так, точно на него обрушились все муки ада. Он поднял на нее дикий взгляд. Теперь она вне закона – сомневаться не приходилось.

– Тебе не уйти, – простонал он, пока она подбирала статуэтку с пола. – Поняла меня, сука?!

Его презрение и хамство переполнили чашу терпения. Она пнула его еще раз – прямо туда, где сосредоточена вся мужская уязвимость. Разница между одним или двумя ударами в сегодняшней Америке была невелика – наказание в любом случае грозило жестокое, зато это давало ей выигрыш во времени, поскольку сознание Сандерленда сейчас находилось где-то за пределами измеримой реальности.

Это казалось дикостью, но принесло несказанное удовлетворение.

Она припустила к своему кабинету, чувствуя спиной прицел сотен невидимых глаз. Быстро побросала вещи в сумку. Из кабинета Сандерленда уже доносились крики, послышались тяжелые шаги. «Улыбайся им всем», – твердила она себе сквозь зубы. Подхватив сумку, Догги зашагала к выходу.

– Что там происходит? – крикнула она на ходу охраннику у двери, который напряженно слушал что-то через наушник.

– Не знаю, кажется, вице-президенту Сандерленду стало плохо.

И тут она улыбнулась ему. Совершенно не к месту. Охранник, разумеется, улыбкой не ответил.

Только очутившись на Пенсильвания-авеню перед толпой демонстрантов, она осознала, что только что захлопнула дверь, в которую ломилась полжизни. Дверь, за которой скрывались силы столь могущественные, что это могло стоить ей всего. По ту сторону кованой ограды, у поста охраны, уже начиналась суета. Догги оглянулась – этого мига хватило, чтобы понять: дежурный поднял тревогу, её заметили. Она наискось перебежала дорогу мимо круглосуточных патрульных машин, улыбнулась полицейским и позаботилась о том, чтобы они увидели её пропуск. Затем направилась прямиком к демонстрантам с их заспанными и озлобленными лицами. Позади раздались свистки охраны и крики. Догги вклинилась в толпу людей, стоявших у конной статуи на Лафайетт-сквер. Те увидели, как она швырнула свой пропуск в траву, и уставились через её плечо на Белый дом, откуда через ворота на улицу уже прорывались охранники. Несколько любопытных, забравшихся на деревья, закричали, что за ней гонятся копы, и демонстранты инстинктивно сомкнули ряды, заслоняя её. Словно волна солидарности прокатилась по толпе: нужно помочь своему. Никто не знал, почему за ней гонятся, важно было лишь то, что она одна, а эти в униформе не дают толпе быть услышанной. Этого было достаточно. Толпа расступалась перед ней и мгновенно смыкалась за её спиной, точно Красное море перед Моисеем. И странное дело – от этого она почувствовала себя еще более одинокой.

Она растерянно оглядела здания вокруг площади. Куда бежать? Сейчас в Вашингтоне было столько копов и военных, сколько жителей в какой-нибудь скандинавской столице. Шансы ничтожны, но Догги твердо решила не сдаваться. Она добежала до отеля «Хэй-Адамс» еще до того, как у Белого дома завыли сирены. Оттуда, ежась от утренней сырости и придерживая ворот пальто, она бросилась по Ай-стрит, срезая углы по переулкам вверх, в ту часть города, где у нее не было абсолютно никаких связей. В первом же банке она сняла максимальные суммы со всех своих кредитных карт и поспешила дальше. В ее сумочке от «Фенди» теперь лежало больше пятнадцати тысяч долларов, а сверху на пачках денег покоился каменный Будда.

Она остановилась только у пункта проката машин «Герц» на 11-й улице. С минуту постояла, глядя на залитый неоном офис, пока до нее окончательно не дошла вся суровая реальность. Она не может просто так взять и арендовать машину. Ей нельзя соваться ни в аэропорт, ни на вокзал Юнион-стейшн, а уж о том, чтобы поехать домой, нечего и думать. Ей вообще нельзя появляться в привычных местах – ни в Вашингтоне, ни в Вирджинии. Она осталась одна-одинешенька на открытом пространстве. Охота началась, а на часах не было еще и половины девятого утра.

«Это безумие, чистое безумие», – как заклинание повторяла она про себя, пересекая парковку на 11-й улице, за которой переулки становились уже и тише. Чуть дальше впереди проехали две патрульные машины, и она замедлила шаг. Догги отпустила воротник и осмотрела себя. Если копам передали хоть какое-то описание ее внешности, нужно срочно раздобыть другую одежду. А в этой части Вашингтона магазины шмоток на каждом шагу не валялись, тем более ранним субботним утром. Она юркнула в щель между двумя припаркованными фургонами и переждала, пока по улице проползет очередной патруль. Когда машина скрылась, она огляделась по сторонам. Насколько она понимала, выходов было всего три. Первый – вернуться и извиниться. Исключено. Как ни крути, она напала на вице-президента страны в условиях чрезвычайного положения, а это дело серьезное. И хотя военное право не входило в число ее любимых предметов в Гарварде, она без труда могла представить, сколько неприятностей ей светит. Второй вариант – найти отель, где портье не станет совать нос не в свое дело при виде наличных, и отсидеться там пару дней, пока всё не утихнет. Но где здесь найти подобное заведение? Уж точно не в центре, а до Анакостии к югу от реки путь неблизкий. К тому же на мостах сейчас досматривают абсолютно всех и вся, включая автобусы и такси. Оставался третий, весьма сомнительный путь: найти какого-нибудь случайного водителя с колесами, который согласится отвезти ее куда угодно, только не на юг, и как можно дальше отсюда.

Негромкий звонок из глубин сумочки заставил её похолодеть. «Черт!» – подумала она, вытащила телефон из-под пачек долларов и выключила его. Какого дьявола она не подумала об этом раньше? Теперь её наверняка засекли по сигналу сотовой вышки. Насколько быстро и эффективно они умеют это делать, она не знала, но, очевидно, не настолько, чтобы повязать её прямо на месте.

Она прикусила губу. Могут ли они отследить её, даже если телефон выключен? Дрожащими руками она сорвала заднюю панель, выдернула аккумулятор и зашвырнула всё обратно в сумку. Черт с два они поймают её на такой банальности.

Она перешла на другую сторону улицы, лавируя между припаркованными машинами, чтобы иметь возможность быстро пригнуться, если покажется патруль.

И широким шагом направилась на север.

Минут через пятнадцать она почувствовала, что за ней кто-то идет. «Только бы не в форме», – взмолилась она про себя, но оглянулась только на следующем перекрестке. К некоторому облегчению, это был не полицейский, а обычный мужчина лет под семьдесят. И все же от его присутствия ей стало не по себе. Она попыталась оторваться, перейдя на противоположный тротуар, но он не отставал. Пожалуй, в городе, кишащем сумасшедшими, можно было ожидать от прохожего любой безумной выходки, но к тому, что он бесцеремонно схватит её за плечо, она готова не была. Взглянув в его колючие глаза, она поначалу хотела закричать, но передумала. «Только не привлекать внимания», – решила она и сжала кулаки.

– Что вам нужно? – спросила она, резко повернувшись к нему. Мужчина был седым, с землистой кожей, рукава его твидового пиджака были ему явно коротки.

– Мы знакомы? – спросила она.

– Это твой папаша убил жену президента. Я узнал тебя, тебя по телеку показывали, не отпирайся!

Она сбросила его руку со своего плеча и со злостью посмотрела на него. Со злостью, хотя на самом деле внутри у нее все сжималось от страха. Ей хотелось сказать, что это ошибка, что она уже сыта по горло этими обвинениями, но слова не шли.

– Не мой отец убил Мими Янсен, – выдавила она вместо этого. – Это сделал его разнорабочий!

– Ну да, рассказывай дальше.

Она толкнула его в грудь и бросилась к следующему перекрестку, но тут же поняла, что он бежит следом. «Отвяжись от меня! – думала она. – Какое тебе вообще до этого дело? Убирайся, старый дурак!»

Прохожие стали обращать внимание на эту сцену. Пожилой мужчина, преследующий молодую женщину с диким взглядом, явно выбивался из привычного уличного пейзажа. Она видела, как на них смотрят люди. Прохожие подмечали, что, хотя она и пытается оторваться от преследователя, бежать во весь опор все-таки не решается. А значит, на то есть причина. В них уже проснулось любопытство.

– Да устань ты наконец, старик! – пробормотала она еще через пару сотен метров, когда облик улиц снова сменился. Она забралась в такие дебри окраин, где никогда прежде не бывала. Что ждало ее дальше, между этим районом и Адельфи на севере, она не представляла, но бежать было надо, несмотря на натирающие туфли и жуткую боль в боку. Какое-то время назад она прошла мимо кладбищ. Там можно было бы укрыться на ночь, чтобы потом продолжить путь, но на улице стоял белый день, да и кто мог знать, что на ее пути вырастет этот полоумный старик?

Он настиг ее, шумно и тяжело дыша, едва она свернула в очередной переулок. «В молодости небось был квотербеком в школьной команде», – подумала она, шумно втягивая воздух сквозь зубы.

– Я помню тебя по суду! – выкрикнул он ей в спину. – Это из-за тебя вся наша страна покатилась к чертям! Из-за тебя наш президент сошел с ума, ты хоть понимаешь это?!

Она резко развернулась:

– Если кто здесь и сошел с ума, так это ты! Какого черта ты шатаешься по улицам и устраиваешь этот цирк, старик? Иди домой. У тебя же инфаркт будет, если продолжишь так бегать!

Он дохнул на нее гнилостной вонью изо рта, и прежде чем она успела съязвить по этому поводу, старик наотмашь съездил ей по скуле. Догги сильно ударилась затылком о стену дома и рухнула на тротуар.

– Не смей называть меня сумасшедшим! – завизжал он, топая по асфальту в опасной близости от её лица.

Она вжалась в стену, но старик не унимался:

– Дрянь паршивая, ты должна это прекратить, пока нас всех не перебили как собак!

Он уже замахнулся для удара ногой, но тут вокруг них собрались прохожие и принялись кричать на него, а какая-то тень промелькнула перед глазами Догги и оттолкнула старика в сторону.

– Ты какого хрена лезешь, чернозадый? – прошипел старик, брызжа слюной; в уголках его рта выступила белая пена, а глаза безумно косили.

Чернокожий парень поднял указательный палец:

– Еще одно слово, престарелый ты фашиствующий бледнолицый ублюдок, недоумок гребаный, и я сниму твою убогую, купленную на распродаже в «Уолмарте» куртку и засуну ее прямо в твою вонючую пасть, которая и в подметки не годится моим сочным, созданным для поцелуев губам. – Он указал на свой рот, обнажив ровный ряд крупных зубов, готовых впиться в обидчика.

Кое-кто в толпе рассмеялся, но старик этого не слышал. От ярости он оглох, но не онемел.