Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 44 страниц)

– Уэсли, это наш последний разговор не под запись, – тихо произнес он. – Поэтому просто выслушай то, что я скажу, и не задавай вопросов. Я всё равно не смогу на них ответить, так что это бессмысленно, ладно? – Он пристально посмотрел на Уэсли: – У каждого из нас свои причины вести себя так, как мы ведем себя сейчас. Ничего не происходит случайно. Если ты думаешь, что мне нравится творящееся вокруг или что я полностью контролирую ситуацию, ты ошибаешься. Но глаза у меня открыты.

– И что же ты видишь? Может, нам стоит поделиться друг с другом своими мыслями?

– Послушай, Уэсли. До сегодняшнего дня ты держался в стороне от этой игры. У тебя наверняка были на то свои причины, ты ведь не глуп, но мы все пытаемся анализировать происходящее и оценивать роль каждого, в том числе твою. Должен сказать, многие из нас долгое время подозревали тебя в двойной игре. Но после сегодняшнего разговора у меня закрались сомнения. Именно поэтому я сейчас стою здесь и делюсь этим с тобой. Понимаешь?

Это был удар под дых. Уэсли не верил собственным ушам.

– Я? О чем ты говоришь? Разве я не высказывал свои возражения против этих мер с самого первого дня?

– Высказывал, но довольно робко, а это тоже может быть отличной маскировкой. Иногда красноречивее всего о твоих истинных намерениях говорит именно молчание.

– Ты намекаешь на себя? Знаешь, если бы не этот наш разговор, я бы тоже мог подумать, что ты целиком и полностью поддерживаешь всё, что сейчас творится. – Он покачал головой. – Послушай, Дональд, будь у меня такая возможность, я бы уже сидел в самолете, летящем на острова Фиджи.

– Что ж, очень жаль, что это неосуществимо.

– Скажи честно, тебе кто-то угрожает, Дональд?

– Я же просил не задавать вопросов.

– Ну а Лэнс Бёртон? На чьей он стороне?

– И снова вопрос. Но если начистоту, я не знаю ответа. Мне известно лишь то, что Бёртон параллельно вел собственное расследование.

Уэсли лишь вопросительно пожал плечами – по крайней мере, в этом жесте нельзя было обвинить его как в прямом вопросе.

Дональд немного помолчал, раздумывая, стоит ли продолжать. Уэсли не торопил его, решив не оказывать давления.

– Уэсли, я и так сболтнул лишнего, но скажу последнее. Я не знаю деталей расследования Бёртона, но вся эта история закрутилась в его кабинете после нападения на престарелую мать министра юстиции. Бёртон несколько раз говорил мне, что это изнасилование произошло слишком уж вовремя, равно как и теракт на следующий день против министра Ловелла и председателя Верховного суда. Полагаю, именно эти совпадения Лэнс и пытался раскопать, но подробностей я не знаю. Одно могу сказать точно: сейчас никто из нас не находится в безопасности, Уэсли. И если тебе дорога жизнь, прекрати спорить так, как ты спорил сегодня в кабинете Бёртона и в Овальном кабинете.

Уэсли вглядывался в его глаза, пытаясь отыскать там хоть какую-то опору или правду. Но то, что он там увидел, не принесло ни облегчения, ни ответов – он слишком хорошо знал это состояние по собственному опыту. Это была та самая безысходность, которая порождает самобичевание и глухую ненависть к себе. Настоящее, загнанное внутрь и подавленное отчаяние.

– Мне пора, – произнес Дональд, прикрепляя датчик обратно к лацкану. – У нас с Янсеном встреча в Министерстве финансов. – Он ободряюще похлопал Уэсли по плечу и вышел.

Несколько минут Уэсли сидел неподвижно, пытаясь переварить услышанное от Дональда, как вдруг за дверью, где дежурил охранник Секретной службы, раздался громкий крик. Затем послышался топот бегущих ног и новые возгласы, становившиеся всё громче.

Он мгновенно прикрепил чип на грудь, распахнул дверь и сразу понял: случилось нечто чрезвычайное. Двери всех кабинетов были распахнуты настежь, испуганные секретарши закрывали лица руками, а охрана в черной и серый форме куда-то бесследно исчезла.

– Что случилось? – крикнул он, схватив за руку одну из пролетавших мимо помощниц.

– О боже... Совершено покушение на президента. Кажется, он жив, но я точно не знаю! – Ее лицо было заплакано, а Уэсли замер в нерешительности, не зная, радоваться этой новости или ужасаться. Он просто не понимал, что чувствует.

По какой-то причине президент Янсен решил покинуть Белый дом через подземный переход, ведущий к Министерству финансов, где неизвестный привел в действие взрывное устройство прямо на пути следования кортежа. Погиб по меньшей мере один агент Секретной службы и, по слухам, еще один человек из сопровождения. Сам Янсен находился в считаных метрах от эпицентра взрыва и чудом уцелел. Вице-президент Сандерленд, шедший чуть позади, не пострадал, если не считать сильнейшего шока, который отчетливо читался на его лице.

Это были ужасные новости, причем по многим причинам. Если до этого момента еще теплилась надежда, что Янсен одумается и откажется от жесткого курса, то теперь этот шанс был утерян окончательно. Уэсли слишком хорошо знал президента. Теперь тот пойдет до конца, используя любые методы борьбы. Он окружит себя тройным кольцом охраны спецслужб, натравит ЦРУ и ФБР на любого, в ком заподозрит хоть тень неповиновения. Контроль станет еще жестче, подозрительность – сильнее, а роковых решений будет всё больше. Думать об этом было невыносимо.

Быстро переговорив с Лэнсом Бёртоном, Уэсли отменил вечерний брифинг. Ситуация стала слишком непредсказуемой. Возможно, пресс-конференции прекратятся вовсе до тех пор, пока обстановка в стране не нормализуется – если это вообще когда-нибудь произойдет.

Покопавшись в архиве, он подобрал видеозапись, идеально подходившую к моменту. Ее сделали на прошлой неделе на случай перебоев с импортом нефти. На видео бодрый и уверенный в себе президент рассуждал об альтернативных источниках энергии, ветре и солнце, а также о важности национальной самодостаточности. Говорил о великой державе с неисчерпаемыми ресурсами, призывал сохранять оптимизм и держать удар так, как умеют только настоящие американцы, когда земля горит под ногами. У Уэсли было заготовлено немало таких дежурных роликов.

Он разослал видеозапись на три оставшихся в эфире телеканала, и уже через десять минут ролик пустили в ротацию. Следом за ним транслировались старые голливудские ленты – настолько древние, что актеры физически не могли выразить протест против их использования. Рано или поздно ему придется разыскать какую-нибудь ныне здравствующую знаменитость, которая сохранила лояльность к Янсену, и записать интервью. Это было бы идеальным решением. Если бы, конечно, такой человек вообще нашелся в этой стране.

После этого он сидел в полной тишине, раздираемый противоречивыми чувствами. Они роились в его душе, сталкиваясь и переплетаясь в хаотичном танце. Уэсли не понимал, радоваться ему или ужасаться происходящему – хотя обычно он всегда умел разобраться в собственных эмоциях.

Он нашел Догги в ее кабинете. Она сидела за столом с таким невозмутимым видом, будто ничего не произошло. Понять, что творится у нее на душе, было невозможно, но подобная холодная маска была здесь делом привычным.

Он сел напротив и пристально посмотрел на нее. Эта потрясающая, умная и красивая женщина, наследница огромного состояния, никогда в жизни не сделавшая ничего дурного – как она умудрилась оказаться в этом кошмаре?

– Он выживет, правда? – тихо спросила она.

Уэсли кивнул.

– Это хорошо. Он единственный, кто может помиловать моего отца.

Она не смотрела на него – пожалуй, только так она могла цепляться за эту отчаянную, несбыточную мысль. Уэсли прекрасно ее понимал. Что еще ей оставалось, кроме слепой надежды?

– Я только что дозвонилась до шерифа Т. Перкинса. Набирала его номер сотню раз безрезультатно, но на этот раз повезло. Я рассказала ему обо всех нестыковках, которые нашла в деле отца. О, Уэсли, мне известны факты, которые могут отсрочить казнь, я в этом убеждена! Факты, которые способны доказать его невиновность.

На последних словах ее голос задрожал от подступавших слез.

– Т. внимательно меня выслушал. Он потрясающий человек. Он обещал попробовать помочь.

Уэсли молча смотрел на нее, пока она не подняла на него взгляд. Ее глаза были ярко-синими, полными решимости и силы духа. В этой крошечной, убогой каморке Белого дома сидел, пожалуй, единственный человек в стране, который искренне желал президенту долгих лет жизни. Но Уэсли не мог сказать ей всей правды.

Он лишь молча кивнул и крепко сжал ее ладонь.

Глава 18

Джон и Дэнни узнали о том, что у них ВИЧ, в один и тот же день, и мир рухнул. Не потому, что Джон боялся смерти, – к этой стороне человеческого несовершенства в семье Бугатти всегда относились с изрядной долей юмора. А потому, что их жизнь с Дэнни, становившаяся все более счастливой, в один миг оказалась под глубокой, черной как смоль тенью.

Их мир рухнул не потому, что ему суждено было исчезнуть, а потому, что он только-только начал по-настоящему существовать.

Они были вместе уже много лет, хотя и жили в разных городах: Джон работал в Нью-Йорке, а Дэнни – в Вашингтоне. Но затем Джон сменил редакцию и переехал к Дэнни, в его дом-мечту в престижном районе Джорджтауна, между церковью и зоомагазином «Пет гэлери». То были невинные времена перед самым миллениумом, когда мир со страхом ждал компьютерного сбоя, а башни Всемирного торгового центра все еще возвышались над Нью-Йорком. Все было прекрасно, в доме пахло красками и маслами, превращавшимися на холстах Дэнни в райские пейзажи.

А потом пришла болезнь.

Они знали, почему это случилось. Соблазнам Гринвич-Виллидж всегда было трудно противостоять, и Джон брал от жизни все.

Теперь их мир стал совсем иным. Терапия Джона пока помогала настолько хорошо, что он не чувствовал себя по-настоящему больным, но Дэнни повезло гораздо меньше.

В свое время Джон влюбился в его блестящие волосы и искорки в глазах, но теперь этот свет угас. И как бы Дэнни ни старался, он больше не мог скрывать, к чему все идет. Кисти засыхали, аромат масел исчез.

Джон отпирал дверь дома и слышал орущий на полную громкость телевизор – и каждый раз при этом его сердце готово было остановиться. Ему буквально приходилось заставлять себя делать шаг в светлую гостиную, чтобы проверить, дышит ли еще его любимый.

На этот раз он застал Дэнни сидящим с ногами на столе и пустой бутылкой вермута «Мартини» на коленях. Чтобы притупить мысли о смерти, требуется немало мартини, но Дэнни всегда обладал чувством стиля. Он никогда не глушил тоску виски, как это порой делал Джон.

Джон смотрел, как его грудная клетка медленно и спасительно вздымается.

– Спасибо, любимый, – прошептал он. – Ты все еще со мной.

Он убавил громкость телевизора, где как раз шли финальные титры старой комедии братьев Маркс. День выдался драматичным. Религиозные организации, забыв о догматических разногласиях, объединились и парализовали город массовыми демонстрациями. Повсюду высились толпы представителей всевозможных конфессий в капюшонах, сутанах и рясах с колыхающимися плакатами в руках, а полиция предпочла отступить. Да и у кого поднимется рука разогнать слезоточивым газом имамов, раввинов и священников? Этим вечером, когда в большей части города отключили электричество, воздух все еще был пропитан проклятиями и гневными хорами во имя Господа.

В других слоях общества бурлило не меньше. Поговаривали о сближении влиятельных лоббистских групп. Профсоюз транспортников и промышленники вместе оценивали обстановку; похоже, запретных тем больше не существовало. В кулуарах шепотом произносились слова «всеобщая забастовка», «мятеж» и «захват власти», а у государственной машины были чуткие уши. Люди бесследно исчезали из своих домов.

Двое лучших коллег Джона сегодня так и не появились в редакции. Один из них, он был уверен, ушел в подполье, но на вторую это было совсем не похоже. Джон всерьез за нее переживал. Мисс Би, как ее называли, не раз бывала в Сомали и Афганистане в самый разгар конфликтов, так что ее было не напугать казнями ополченцев посреди улицы или плывущими по Потомаку трупами в военной форме. Проблема, вероятно, заключалась в том, что профессиональная закалка притупила ее бдительность, и она не разглядела вовремя, чем все это грозит. Ей, как и всем остальным журналистам, следовало обращаться с тем, что именовалось правдой, с предельной осторожностью. В любой другой точке планеты она бы промолчала, к этому ей было не привыкать. Но здесь, дома, она взбунтовалась и съездила кулаком по физиономии присланному цензору, когда тот попытался вырезать ее комментарии из новостного сюжета. Это был репортаж о жестких облавах военных на нелегальных мигрантов, у которых не было при себе документов, и об их депортации к мексиканской границе, где людей просто высаживали на ничейной земле. Они вынуждены были оставаться там, лишенные документов, поскольку мексиканцы по той же причине отказывались их принимать. Сюжет был важным и злободневным. Джон, как и она, принадлежал к тем немногим в редакции, кто стал бы до последнего бороться за право рассказать, насколько все это чудовищно. О том, что тысячи депортированных сейчас ютятся на клочке земли шириной в пару сотен метров, лишенные еды и какой-либо возможности выбраться. О том, что беззащитные бедняки лежат ночью прямо на голой земле, дрожа от холода под прицелом автоматов с обеих сторон границы.

После обеда мисс Би никто не видел. Кое-кто поговаривал, что с нее хватит, вопрос был лишь в том – чего именно. Джон опасался худшего.

Он обхватил голову руками, пытаясь избавиться от наваждения. Перед самым уходом с работы источник в Белом доме слил в редакцию информацию о покушении на президента, предупредив, что новость нельзя выпускать в эфир без официального разрешения. Значит, скоро последуют еще более жесткие ответные меры. Так происходило каждый раз, когда над президентом нависала опасность.

Он налил себе еще один стакан виски и грустно посмотрел на Дэнни. Его голова бессильно склонилась набок, а ноги вытянулись на кофейном столике, так что груда пузырьков и упаковок с таблетками балансировала у самого края.

«Как бы ему не хотелось, чтобы его видели в таком состоянии», – подумал Джон, собрал пузырьки и унес их на кухню. Затем он сел в обеденной зоне в углу гостиной, приподнял скатерть, выдвинул широкий ящик из-под столешницы и достал оттуда лист бумаги. Накануне он разделил этот лист на две колонки. В левую он заносил все драматические инциденты, происходившие вокруг президента, а в правую – те меры, которые президент принимал в ответ.

Если читать только правую колонку, то перед глазами представала отчетливая картина того, как страна, начав с безобидного заявления о реформах в социальной и правовой сферах, планомерно превращалась в полицейское государство худшего толка. Джон пожил на свете достаточно долго, повидал немало конфликтов и теперь отчетливо различал все признаки краха демократии. Люди исчезали, прессе затыкали рот, чиновников отстраняли от должностей, вводился принудительный труд, а на улицах безраздельно властвовали военные патрули и спецподразделения. В свое время переворот Пиночета в Чили стал своего рода экзаменом для американских спецслужб, а теперь то же самое разыгрывалось на их собственной земле. Свобода слова и Конституция фактически прекратили существование, любое сопротивление безжалостно подавлялось. Казни по приговору трибуналов совершались каждый час, и государственная машина полностью контролировала свои войска. Власти собирались перекрыть границы и рассуждали о полной изоляции от внешнего мира, словно и без того не сделали этого. И наконец – главная и самая циничная ложь любой диктатуры – организаторы переворота без умолку твердили о том, насколько лучше станет жизнь потом. Если не сегодня, то уж точно завтра.

Джон мог разглядеть и положительные моменты, это было не так уж трудно. В таких мегаполисах, как Детройт, Лос-Анджелес и Чикаго, вовсю сносили аварийные здания. Пригороды преображались, бандитские притоны сравнивали с земней. Колонны грузовиков, вывозивших строительный мусор за черту городов, казались бесконечными, и работа нашлась практически для каждого. В его собственном тихом уголке в Джорджтауне улицы вылизывали до блеска, а все обочины дорог вплоть до Грейт-Фолс были усыпаны мобилизованными безработными обоего пола, собиравшими малейший пластиковый мусор. Если взглянуть на общую картину, открывалось довольно нелепое зрелище: прямо перед тобой рабочие чистили памятники, а где-то на горизонте поднимались многокилометровые столбы дыма после очередных боев между армией и теми, кто не желал мириться с новым режимом. На поверхности наводили идеальный лоск, но само общество при этом стремительно рушилось. Такова была реальность.

Он сидел в сумерках и всматривался в свои колонки. Видел, как причина и следствие сливались в единое целое. Каждое чрезвычайное происшествие из левой колонки в тот же день или на следующее утро порождало очередную репрессивную меру в правой. Разве удалось бы Янсену заручиться поддержкой кабинета министров для своей кампании «Безопасное будущее» без одобрения министра юстиции Ловелла? И стал бы Ловелл поддерживать эти реформы, если бы его дочь и престарелую мать не изнасиловали? Джон сильно в этом сомневался. И разве сошло бы властям с рук закрытие Конгресса и фактическая приостановка работы парламента, не случись покушения на того же Ловелла и председателя Верховного суда? И разве не череда сообщений о бомбах в госучреждениях сразу после теракта в Висконсине вкупе с убийствами чиновников и пары конгрессменов послужила идеальным предлогом для объявления чрезвычайного положения?

Чем дольше он изучал свою таблицу, тем очевиднее становилась эта зловещая закономерность. Даже незначительные на первый взгляд пункты были весьма красноречивы. Паника вокруг нью-йоркского стрелка и трагедия с расстрелом детей в школе под Вашингтоном до предела обострили вечную дискуссию о праве на владение оружием и подготовили почву для вольной трактовки Второй поправки к Конституции. Каждый день происходило какое-то событие, крупное или мелкое, влекшее за собой колоссальные последствия – и все они вели в одну и ту же сторону. Заявленная цель президента Янсена – установление тотального контроля над обществом – становилась все ближе.

Джон залпом осушил стакан и снова налил себе виски до самых краев. Зачем пытаться оставаться трезвым, какая теперь разница? Он все равно ничего не мог изменить. Начни он открыто делиться своими догадками – его бы живо уничтожили. Заяви он на весь мир, что считает Янсена и его прихвостней организаторами убийств, терактов, угроз и даже изнасилования беззащитной старухи – ему пришел бы конец. «Заяви он на весь мир», – горько усмехался он про себя. Как будто у него была хоть малейшая возможность сделать это. Уж точно не в эфире «Эн-би-си».

Он с удовлетворением почувствовал, как алкоголь бьет в голову, и коснулся ладонью горевшей щеки. Или это уже давала о себе знать болезнь?

Он посидел немного со стаканом на коленях, глядя на Дэнни. Раньше он мог бы взять любимого за руку и уехать с ним в Париж. Они бы поселились в Латинском квартале и рассказали бы все, что знают, европейской свободной прессе. Они бы отлично устроились. Джона с радостью взяли бы в любое крупное издание – «Таймс», «Би-би-си», «Ц-де-эф» или «Монд», да и Дэнни был бы счастлив. Выставка в Берлине, прогулки рука об руку под аркадами Болоньи – разве можно желать лучшего? Но теперь было слишком поздно. Позади остались сотни приступов лихорадки и тысячи выпитых таблеток. Дэнни больше не мог путешествовать, а Джон не мог его оставить. Его дорогой Дэнни, чей земной путь подходил к концу. Ну почему всё сложилось именно так?

Он выпил еще стакан и тихо зарыдал, бережно потянувшись вперед и сжав ладонь Дэнни. Рука любимого, как и его собственная, была горячей от жара. Хорошо это или плохо?

Вдруг он заметил сквозь алкогольную пелену, как зеленые отсветы телевизора на стене гостиной сменили цвет, а тени пришли в движение. Джон слишком хорошо знал эту заставку – начинался экстренный выпуск новостей. Он медленно повернулся к экрану, на котором во всю величину появилось лицо президента Янсена. Гримеры явно переборщили с румянами, но в остальном президент выглядел безупречно.

Джон отпустил руку Дэнни и прибавил громкость.

Сомнений не оставалось: обращение записали заранее. Иначе как бы Янсен мог сидеть перед камерой и с таким абсолютным олимпийским спокойствием анализировать ситуацию в стране всего через пару часов после покушения?

Джон попытался стряхнуть хмель и вслушался в слова президента. Это была речь, обращенная к чувствам простых граждан. К их надеждам и мечтам, как вещал Янсен, и никто из обывателей не догадывался, какой зловещий смысл скрывался за этим фасадом.

«Пустые слова из уст краснобая», – подумал Джон.

– Нас, американцев, объединяет гораздо больше, чем разъединяет, – вещал Янсен, а его глаза лихорадочно блестели. – Сейчас в стране царит неразбериха, но мы восстановим порядок и вновь обретем общие ориентиры. В эти самые минуты наши солдаты возвращаются на родину, и пройдут десятилетия, прежде чем нам снова придется со страхом и тревогой ожидать вестей о наших близких. Мешкам для трупов место на свалке истории – они нам больше не понадобятся.

Он выдержал долгую драматическую паузу, которая возымела нужный эффект.

– Наши войска помогут нам навести порядок, чтобы мы могли построить страну, где каждый заслуживает второго шанса. Отныне у государства хватит средств на все нужды граждан. Больницы будут лечить каждого, вне зависимости от его доходов и статуса, а залы судебных заседаний опустеют, пока мы будем искоренять сами социальные причины преступности. Мы обеспечим каждого гражданина достойной работой на благо всего общества.

Джон презрительно поморщился и налил себе еще виски.

– Ха! – вырвалось у него.

Скоро они заставят безработных драить зубными щетками каждую статую в стране до самого постамента. Отличная, черт возьми, «достойная» работа.

Ракурс сменился: теперь было видно, что президент сидит в зале заседаний кабинета министров, причем не один. Джон прищурился: ну конечно, вся честная компания была в сборе. Билли Джонсон, вице-президент Сандерленд, министр обороны Хендерсон, Ловелл и все остальные. И даже советник по национальной безопасности и директор ЦРУ.

Янсен развел руками, словно пытаясь обнять всех присутствующих в кадре.

– В этом историческом зале собрались люди, в которых сейчас так нуждается наша страна. Смелые, преданные профессионалы, у каждого из которых есть четкий план для вас – план по воплощению наших общих надежд в жизнь. Вы спросите: о каких надеждах речь и откуда им взяться? Для кого-то они уходят корнями в наше великое прошлое, для других – рождаются из веры в светлое будущее. Как бы то ни было, любые мечты питаются нашими самыми искренними чувствами, и претворить их в жизнь – задача не из легких. Но я могу с чистым сердцем заявить: это единственное, ради чего мы трудимся.

Он снова посмотрел прямо в объектив основной камеры, и его взгляд стал пугающе пронзительным:

– Нам придется пройти через непопулярные меры, чтобы двигаться дальше, мы это понимаем. Мы обязаны закрыть границы для мигрантов, изъять оружие у населения. Мы должны изменить общественную мораль и научиться довольствоваться малым.

Джон покачал головой. Сам Иосиф Сталин не сформулировал бы это убедительнее. Уэсли Бэрфут проделал свою работу слишком хорошо. Джон сделал еще глоток, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Какого черта этот сопляк не бросит всю эту контору, чтобы людям не приходилось слушать это безупречно упакованное дерьмо?

– Америка слишком долго зависела от зарубежного сырья. Многие мои предшественники развязывали войны ради контроля над этими ресурсами, что нередко приводило к катастрофическим последствиям. Но я заявляю вам: мы способны полностью обеспечить себя сами, у нас для этого есть всё необходимое. Недавно на Аляске были открыты новые месторождения нефти. Колоссальные запасы, которые обеспечат нас энергоресурсами на десятилетия вперед, а пока нам придется приучить себя экономить энергию и переходить на альтернативные источники. Мы в Америке способны на всё, вы это прекрасно знаете, и мы укажем путь всему человечеству.

Джон попытался приподняться, но его повело в сторону – верхняя часть тела внезапно показалась чужой и неподъемно тяжелой. Инстинктивно выбросив ногу вперед, он едва не опрокинул кофейный столик. В ту же секунду его накрыл приступ сильнейшего головокружения. Он рухнул прямо на низкий столик, увлекая за собой стаканы, пустые бутылки и стопки затрепанных журналов.

В то же мгновение Дэнни испуганно распахнул глаза.

– Выруби эту херню! – заорал Джон с пола, тыча пальцем в сторону экрана. – Выруби, пока я его не расколотил!

Дэнни уже приходилось сталкиваться с подобным – Джон, к своему стыду, знал об этом слишком хорошо. И хотя Дэнни был настолько слаб, что едва мог согнуться, он принялся за уборку, как делал всегда. Дэнни умел все расставлять по своим местам. Ни единого упрека не прозвучало во время этой уборки. Ни один осуждающий взгляд не потревожил ту душевную реабилитацию, в которой нуждался Джон, чтобы вернуться в нормальное состояние.

Дэнни вытер пот с его лица и протянул стакан воды. Он лишь тихонько вздыхал, собирая осколки стекла, но его искусанные губы не проронили ни слова укоризны.

Джон перехватил свободную руку Дэнни и прижал ее к своим губам:

– Я люблю тебя, старый ты ворчун. Ты мой единственный свет в окошке.

– Джон, попробуй хоть немного сосредоточиться. – Дэнни слабо улыбнулся, но тревога в его голосе была очевидной. – Тебя тут искали. Этот кошмарный Том Джампер со своими мерзкими передачами приходил сюда вместе с мисс Би пару часов назад, они хотели поговорить с тобой. Мисс Би была сама не своя. – Он крепко сжал руку Джона. – Какое отношение ты имеешь к этому Джамперу? Его же ищет полиция по всей стране. У тебя ведь нет неприятностей, Джон, правда?

Джон сидел на ковре и пытался сглотнуть слюну, но во во рту снова было сухо как в пустыне. Он огляделся по сторонам в надежде заметить какую-нибудь недопитую бутылку в пределах досягаемости. Еще один глоток точно прояснил бы мысли, в этом он не сомневался. Он пошарил в полумраке под стульями, но не обнаружил ничего, кроме засохших крошек вчерашних чипсов, которые умудрились избежать встречи с пылесосом Дэнни.

Слова Дэнни о том, что мисс Би на свободе, были поистине благой вестью, но вот ее появление в компании Тома Джампера казалось чертовски нелепым союзом.

– Понятия не имею, чего им нужно, – произнес он, с трудом поднимаясь на ноги. Он посмотрел в окно: небо затянуло тучами, по веранде застучали крупные дождевые капли. Это был тот самый день, когда хочется просто свернуться калачиком под пледом и никуда не выходить.

Они явились глубокой ночью. Бог весть как миновав посты, они вдруг возникли на заднем дворе под проливным дождем и забарабанили в дверь веранды. Дэнни умолял Джона оставаться в постели, предрекая всевозможные беды, если тот откроет дверь, но Джон не стал его слушать. Если бы он сам оказался у порога коллеги в такую мерзкую погоду с мольбой о помощи, он бы, черт возьми, рассчитывал, что его впустят. В их профессии существовали свои негласные законы взаимовыручки.

У дверей стояли двое беглецов, насквозь промокшие и дрожащие от холода. Они затравленно озирались по сторонам, словно на них вот-вот должен был упасть луч прожектора. Дэнни затянул пояс халата и без лишних слов принялся помогать им – никто из гостей не возражал, когда он стал стягивать с них мокрую одежду.

– Я брошу вещи в сушилку, а вы пока накиньте эти халаты, – сказал он и положил легкие кимоно на спинку стула перед обнаженными гостями.

Мисс Би оказалась гораздо более истощенной, чем Джон себе представлял. Ее грудь осунулась, на теле проступили рельефные от истощения мышцы и жилы, но при этом она все равно казалась ему прекрасной. Если женское тело в таком состоянии вызывает восхищение у гея, речь идет о той глубокой платонической нежности, с которой относятся к матерям или великим актрисам калибра Кэтрин Хепбёрн. Мисс Би была изящной и ранимой, и прямо сейчас она представляла собой живую угрозу для всего режима. Джон безгранично уважал ее, она была великолепна.

Рядом с ней стоял обнаженный Том Джампер, демонстрируя бледное волосатое тело и глядя на хозяина дома с той самой развязной беспардонностью, которая сделала его телешоу безумно популярными. Очевидно, он прекрасно знал об отношении Джона к своей персоне – ему было не привыкать. Да и кто в здравом уме мог уважать человека, сколотившего сотни миллионов на публичном высмеивании умственно отсталых дегенератов ради развлечения толпы? Разве что такие же дегенераты, которых в этой безумной стране хватало с избытком, но обитатели этого дома к их числу точно не относились. Джампер оставался позором журналистики, независимо от выданного ордера на его арест, и он сам прекрасно отдавал себе в этом отчет.

– Ты должен помочь нам, Джон, – мисс Би запахнула халат и взяла его за руку.

– Ваши преследователи знают, что вы в Джорджтауне? – спросил он, понимая, что в противном случае им нужно немедленно бежать.

– Если бы знали, вряд ли позволили бы нам разгуливать на свободе, верно? – Том Джампер неторопливо натягивал кимоно. Любое его движение так и сквозило скрытым вызовом, но Джону было плевать. Он терпеть не мог мужчин такого типа, от которых разило приторным потом вперемешку с дорогим одеколоном.

– Нет, они понятия не имеют, где мы. Мы не настолько идиоты, чтобы пользоваться мобильными, интернетом или банковскими картами, по которым нас могут засечь. Сейчас тысячи ищеек только тем и занимаются, что отслеживают транзакции и сигналы. – Он похлопал по своей сумке. – Мы расплачиваемся исключительно наличными, это единственный надежный способ.

«Сумка наверняка набита купюрами под завязку», – подумал Джон. Он знал, сколько этот шут загребал за каждый выпуск своего шоу – астрономические суммы.

– Почему вы вместе? Вы знакомы? – спросил он.

Мисс Би кивнула, растирая замерзшие посиневшие пальцы ног.

– Мы учились вместе на журфаке. И с тех пор дружим.

Это стало для Джона откровением. Сколько раз он поливал грязью этого фигляра прямо при ней? Сотни, тысячи раз?

– Но зачем ты связалась с ним, Би? Ты же знаешь, что его ищут по всей стране.

– Меня тоже ищут, Джон. На мой арест тоже выдан ордер. Пару часов назад я говорила с Аластером Хопкинсом, и он настоятельно советовал мне не высовываться, если мне дорога свобода.

– Шеф-редактор лично предупредил тебя? – Джон слегка приоткрыл штору и посмотрел на улицу. Там стеной лил плотный черный дождь. – И всё это из-за той пощечины, которую ты отвесила цензору?