Текст книги "Вашингтонский указ (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 44 страниц)

Глава 27

Спустя несколько часов (она сбилась со счета, сколько именно) она чувствовала себя совершенно разбитой, вымотанной, и её постоянно тошнило. Ничто не могло заглушить густой, тяжелый душок прокисшего молока, исходивший от стальной цистерны. По мере того как грузовик пожирал мили, эта вонь, напоминающая срыгнутое младенцем молоко – одновременно кислая, приторно-сладкая и до тошноты резкая, – становилась невыносимой. Она пробовала дотянуться руками до люка и открыть его изнутри, но безуспешно. Всё это, в сочетании с бесконечной качкой и скольжением по круглому дну цистерны, превращалось в настоящую пытку.

В Нью-Йорке они около часа простояли перед мостом в Нью-Джерси, а затем их неожиданно перестроили в крайний левый ряд и пропустили без всякого досмотра. «Вот они, плоды моих трудов», – подумала она, вспомнив завалы писем от лоббистов на своем рабочем столе в Западном крыле. Если что-то и следовало беспрепятственно доставлять людям, так это молоко для детей – именно такую директиву она в свое время подготовила и разослала за подписью Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям, ФЕМА. «И слава богу», – подытожила она, вслушиваясь в гул проезжающих мимо машин, которые то работали на холостом ходу, то яростно сигналили. Их там, должно быть, были тысячи.

После этого на блокпостах их останавливали еще трижды, и каждый раз у нее внутри всё замирало от страха разоблачения. Вдруг какому-нибудь ретивому солдатику приспичит выслужиться ради повышения, и он решит проверить даже самую нелепую зацепку? Сунет свою любопытную физиономию в люк цистерны и совершит главный в своей жизни арест прямо в облаке кислого пара. Но, вопреки бешеному стуку её сердца и громким крикам снаружи у КПП, этого так и не произошло.

Когда водитель наконец открыл люк на стоянке к югу от Дамфриса, хлынувший внутрь чистый воздух, шум открытого пространства и мерцание звездного неба обрушились на нее с такой силой, что ей пришлось зажать рот ладонью, чтобы не задохнуться от хлынувшего в легкие кислорода.

Водитель протянул ей маленький транзисторный приемник, строго-настрого велев слушать его только во время движения. Похоже, он неспроста хотел, чтобы она включила радио именно сейчас. Затем он бросил следом завернутый в фольгу сэндвич и спросил, не нужно ли ей в туалет, но, не дождавшись быстрого ответа, захлопнул люк.

И снова наступила тьма.

Она нажала на кнопку телефона Фрэнка Ли и воспользовалась синим светом дисплея как фонариком, чтобы разобраться в кнопках приемника. Настроив волну, она откинулась на холодный стальной борт цистерны.

Любой, кто хоть немного следил за американскими медиа в последние десять лет, за долю секунды узнал бы этот гнусавый, напористый, бьющий наотмашь голос, зазвучавший из крошечного динамика. Тома Джампера помнили даже самые закоренелые эстеты и интеллектуалы – так или иначе его слышали абсолютно все, признавались они в этом или нет. Он был настолько нагл, языкаст и умен, что его простоватые гости из низов даже не понимали, в каком издевательском свете он их выставляет. Они просто сидели в студии со своими грузными телами и неповоротливыми мозгами, послушно играя в его игры, пока на его счета капали миллионы. Догги терпеть не могла всё, что он делал, но здесь, в самом уединенном месте на земле, под монотонный гул дороги под ногами, пока вся страна ломала глаза в поисках ее следов, Том Джампер оказался ее единственным связующим звеном с нормальной, прежней жизнью. Энергия в его голосе воскрешала в памяти старые добрые времена – те счастливые и наивные дни всего четырехнедельной давности. Это вызвало у нее неожиданный прилив ностальгии. Тем временем из динамика полилась одна из ранних песен Эммилу Харрис, после чего ведущий снова вышел в эфир на полную мощность.

– Йоу, йоу, йоу, на часах двадцать три ноль-ноль по восточному времени, субботний вечер в самом разгаре! Вы слушаете программу Тома Джампера «Последний бастион», – затараторил ведущий. – Мы уже второй день вещаем из нашей мобильной студии. Эта передача – для всех тех, кто еще помнит значение таких слов, как демократия, конституционные права, не говоря уже о свежем фарше, порнухе и работе вчерную. Помните эти славные деньки, друзья?

Догги почувствовала, как губы сами собой расплываются в улыбке.

Джампер дунул в клаксон и лихо свистнул.

– Эй, а это джингл для нашей сегодняшней хорошей истории! Совсем недавно мы рассказывали об охоте на Догги Роджерс – дамочку, которая так пнула нашего вице-президента по его воспаленным яйцам, что они улетели туда, откуда выросли. По последним данным, наша крошка Догги сделала ноги и ушла на вольные хлеба. Если встретите её – позаботьтесь о ней. И я повторю то, что уже говорил сегодня: человек, способный уложить на лопатки нашего вице-президента, заслуживает глубочайшего уважения. Не ведитесь на награду, народ. Забудьте про тридцать сребреников и лучше помогите девчонке.

Догги сжала губы. Его слова попали в самую цель. Теперь понятно, почему водитель настоял на том, чтобы она слушала приемник.

Джампер снова дунул в клаксон.

– Каждый, кто собирает манатки и валит из Белого дома, как это сделала Догги Роджерс – настоящий американец. Потому что там, внутри, засели убийцы, которые заливают нашу страну кровью, и ни один честный гражданин не может поддерживать их с чистой совестью. Вы думали иначе? Что ж, тем лучше, что Том Джампер и такие, как Догги Роджерс, заставляют вас встряхнуться, Америка!

Слушать это было совершенно дико. Догги расправила плечи, чтобы вздохнуть поглубже.

– Эй, вы там, по ту сторону приемников! – продолжал Джампер. – Чего вы дрыхнете, ведь еще даже не полночь? Разуйте глаза и навострите уши, потому что сейчас прозвучит сенсационное заявление, которое раскопала моя потрясающая команда еще во времена работы на телевидении. Слушайте внимательно! Президент Янсен и его шайка сами стояли за «Стрелком» в Нью-Йорке! О-о-о, какова новость, а? Прямо вижу, как вы там у себя дома приподняли свои жирные задницы с матрасов! Да-да, именно так. Но послушайте: президент Янсен и его марионетки способны на многое, и думать они тоже умеют, хотите верьте, хотите нет. Давайте положа руку на сердце: разве все эти убийства в Нью-Йорке, стрельба в школе под Вашингтоном, все эти теракты, взрывы и прочая свистопляска не повлияли на то, как вы рассуждали в последнее время?

– Я, конечно, обращаюсь не к тем поехавшим фанатам оружия, которые хватаются за пушки каждый раз, когда нужно связать два слова, у вас-то мозги давно усохли. Нет, я имею в виду всех остальных. Да-да, и тебя, хозяюшка на кухне. – Он рассмеялся. – Тебя, что обычно стоит у плиты и мешает суп в кастрюле. Разве это всё на тебя не повлияло? Разве ты не думала: «Ну, раз уж какой-то псих расстреливает детей прямо на улице в Нью-Йорке, раз какой-то дебил врывается в школу и разносит головы невинным малюткам, то президент прав – надо избавляться от всего этого железа». И ты думаешь: «Да, черт поде... ой, нет, не черт, ты же у нас приличная женщина... ради всех ангелов небесных, думаешь ты, выбросите этот чертов "Кольт" в унитаз. Спустите патроны в канализацию». Президент ведь прав, думаешь ты, и все вы так думаете. Посмотрите, мол, какое дерьмо творится вокруг. Но послушайте, что скажет вам Том Джампер: у нас есть доказательства того, что всё это дерьмо было срежиссировано прямо в Белом доме, и этот план сработал идеально! Я не призываю вас вернуть пушки в прикроватные тумбочки, я лишь говорю, что методы, которыми их у вас отобрали, преступны. Когда Белый дом нанимает киллера для расстрела школьников только ради того, чтобы мы все возненавидели оружие, – это уже запредельный маразм. Согласны со мной или нет?

Он резко умолк и пустил музыку. Эхо его пулеметной тирады плавно перетекло в бой большого барабана в стиле кантри. Ведущий мастерски владел приемами удержания внимания, и Догги уже не замечала холода стальных стенок цистерны. Они переезжали железнодорожный переезд, и снаружи бешено колотил предупреждающий звонок; каждый его удар вонзался в ее душу, словно серебряная пуля в сердце оборотня. В голове у нее все перепуталось. Что такое вещал этот Том Джампер? Неужели всё это правда, или его неистребимая тяга к сенсациям заставила его окончательно потерять берега?

– Йоу-йоу, народ! Мы меняем частоту вещания, – снова раздался его голос. – Покрутите настройку туда-сюда и ищите вот эту музыку. Вы все знаете старину Джонни Кэша. Покрутите шкалу, совсем чуть-чуть, а где именно – я вам не скажу.

Она на ощупь нашла колесико настройки и проскочила кучу радиостанций, от которых теперь остался лишь унылый белый шум. Наконец из шипения пробился знакомый низкий, хрипловатый вокал.

Она прижала ладонь к груди. Боже всемогущий, как бешено колотилось сердце! Том Джампер только что упомянул ее в своей передаче, да еще и выдал вещи, от которых бросило бы в дрожь даже самого прожженного лоббиста. Что же будет дальше?

– И снова йоу-йоу! С вами «Последний бастион» Тома Джампера. На чем мы остановились? Вы слышали, кстати, что крупный бизнес сейчас в полной заднице? Как, по-вашему, чувствуют себя сейчас табачные короли и производители боеприпасов, а? Ха-ха, держу пари, их там всех пробрал такой понос от ужаса за последние пару недель, когда бесконечный денежный поток застыл, как лава, достигшая океана. Как думаете, где вся эта финансовая шваль с Уолл-стрит, медиамагнаты и легионы гребаных бесполезных консультантов по любому поводу и всякой ерунде хотели бы сейчас оказаться? Перед лицом президента с заряженной «Умарекс-Береттой 92FS» у его виска или где-нибудь у черта на куличках, куда ворон костей не заносил? Вы вообще понимаете, насколько опасно сейчас быть президентом США? Черт, мне его даже почти жалко. Думаете, мало желающих засунуть Янсену ракету в задницу и запустить его обратно в ту скандинавскую глухомань, откуда приехали его предки? Да этот парень сейчас – самый ненавидимый человек на планете. Старина Саддам по сравнению с ним казался душкой Санта-Клаусом. Поберегись крупного капитала, Янсен, мальчик мой, говорю тебе. Бизнесмены, мафия или правые радикалы все равно до тебя доберутся. Оглядывайся почаще, Янсен. Присмотрись к тем, кто тебя охраняет. Может, твой телохранитель прикупил акций «Ган-Со Спортс Кейсес» и теперь наблюдает, как они катятся на дно быстрее, чем акции «Энрона[70]70
  «Энрон» (Enron) – американская энергетическая корпорация, обанкротившаяся в декабре 2001 года после раскрытия масштабного мошенничества с отчетностью; ее акции стали практически бесполезными. Поэтому здесь Enron служит образом стремительного финансового краха.


[Закрыть]» в его худшие дни? – Он от души нажал на клаксон и покатился со смеху. Ей не составило труда представить его ухмыляющуюся физиономию.

– И раз уж мы заговорили о сумках, давайте вернемся к Догги Роджерс. Послушай меня, детка: в последний раз тебя видели с дорогущей сумочкой «Фенди» с желтой каймой на твоем милом плечике. Так вот, немедленно выброси ее к чертям собачьим! Если ты вдруг не в курсе, ее крутят по телеку каждые десять минут.

Он бешено засигналил, а Догги крепче прижала к себе пластиковый пакет. Она мысленно представила сумочку «Фенди» за тысячу долларов, сиротливо валяющуюся на дне урны напротив зоопарка Бронкса.

– А теперь вернемся к большой политике. Сегодня со мной в студии эксклюзивный гость, так что давайте поприветствуем его! – Он бурно захлопал. – Мы не будем называть его имени, но, поверьте, вы все его прекрасно знаете. Не буду описывать его внешность, а то он еще подумает, будто я к нему пристаю, хотя он парень вполне сговорчивый. – Он противно расхохотался – это было так в его стиле. – Что ж, мой дорогой анонимный друг. Мы можем приоткрыть завесу тайны и сказать, что наш гость – человек крайне осведомленный, и жизнь Вашингтона для него – открытая книга. Поговаривают, будто против Янсена готовится ответный переворот. Я называю это «ответным», потому что разве не было переворотом то, что мы выбирали президента Джекила, а получили мистера Хайда? Что скажете об этих слухах, мистер Джон Доу, наш таинственный мистер Икс, человек без имени и лица?

Зазвучавший в эфире голос был изменен до неузнаваемости с помощью электроники, однако маскировка оказалась паршивой. Человека, который заговорил, жители страны знали едва ли не так же хорошо, как и самого Тома Джампера. Догги снова прижала руку к груди, заставляя себя дышать глубоко и размеренно. Она была потрясена и одновременно глубоко опечалена. Её близкий друг, Джон Бугатти, сидел на ветке, которую сам же усердно пилил, причем на высоте тысячи метров от земли. Если он продолжит в том же духе, падение будет смертельным – всё это было чертовски серьезно. Одно дело, когда Том Джампер поливал правительство грязью – для него это тоже было смертельно опасно, но, цинично говоря, его потеря для общества была бы не так страшна. И совсем другое дело – Джон Бугатти. К его словам гарантированно прислушаются, а значит, для него этот эфир – чистой воды самоубийство.

– Ответный переворот, говоришь? Не знаю, как это назвать, Том, – произнес слегка искаженный фильтром голос Бугатти. – Переворот ли это или просто вступают в силу крайние защитные механизмы, заложенные в нашей Конституции. Но процесс пошел. – Он прокашлялся. – И крупный капитал, как и всегда, найдет способ организовать и профинансировать всё необходимое, чтобы затормозить этот сценарий.

Он снова кашлянул, и Догги мысленно выругалась. Неужели он не может сдержаться или хотя бы отвернуться от микрофона?

– Конечно, многие профессионалы уже арестованы, но потребуется гораздо больше усилий, чтобы безумная мешанина из президентских указов Янсена окончательно прижилась в нашей стране. Пока злейший соперник президента Янсена, бывший вице-президент Майкл К. Лернер, остается на свободе. И как в любой другой диктатуре – а именно так мы обязаны называть сегодняшнюю Америку, – сопротивление широких народных масс подобно айсбергу в океане. Янсен спустил на воду свой гигантский авианосец тоталитарных идей и палит из всех орудий по каждому, кто пытается пустить его ко дну. Но мы-то знаем, чем это может закончиться. Даже самый бронированный корабль при попутном ветре и огромной инерции легко закончит как «Титаник», если вовремя не сменит курс. Говоря простым языком, Янсен должен добровольно уйти в отставку вместе со всем своим безумным правительством.

Джампер засигналил:

– Дамы и господа, в ближайшие дни мы еще не раз услышим этого человека, так что наберитесь терпения. Мистер Джон Доу, мы только что говорили о Догги Роджерс. Давайте вспомним и о ее отце. Ведь, по мнению суда, именно он запустил весь этот рагнарек, верно? Утверждают, что не будь его, мы бы не жили сейчас в этом дурдоме. Но лично я в это не верю. Думаю, всё это случилось бы в любом случае. Ну да ладно, сейчас этот бедолага ждет смертельной инъекции. Мистер Доу, вы не в курсе, когда именно назначен приговор?

«О господи, послезавтра», – подумала она.

– Казнь назначена на послезавтра в государственной тюрьме «Сассекс I» в Уэйверли, штат Вирджиния, – отозвался Бугатти. – И я убежден, что они собираются казнить невиновного человека.

Догги затаила дыхание. Ей казалось, что если она сделает хоть один вдох, то истошно закричит. Снаружи поток машин двигался медленно – возможно, они как раз проезжали какой-то городок, и прохожие могли услышать ее крик. Она сидела затаившись, содрогаясь от колоссального внутреннего напряжения и едва сдерживая слезы.

– Вы слушаете мобильное радиошоу Тома Джампера, и то, что мы сейчас обсуждаем – настоящая бомба! Невиновен, говорите? На чем основаны ваши предположения? Ведь мы все знаем, что был суд. Разве мы больше не можем доверять нашей судебной системе? – Вместо ответа он издевательски расхохотался.

Бугатти снова прокашлялся. Как же ей хотелось, чтобы он прекратил это делать!

– Хм... Я находился достаточно близко к тем событиям, чтобы утверждать: Бад Кёртис, скорее всего, говорил чистую правду, когда заявлял, будто Мими Янсен попросила его принести стакан воды. А почему бы и нет? День выдался долгим и тяжелым, все были в теплой зимней одежде, а в помещении стояла невыносимая жара. К тому же она была на сносях, черт побери! И почему бы стакану не исчезнуть с места преступления в суматохе? Там ведь находилось человек тридцать, если не больше.

– Воу-воу, притормозите, мистер Доу. Это ведь не доказывает, что Кёртис не нанимал того придурка для грязной работы.

– Конечно, не доказывает. Но обвинение изо всех сил пыталось выставить его слова ложью. Им нужно было любой ценой сделать из Кёртиса лжеца. Так проще всего: раз солгал в одном, значит, врет и во всем остальном. Малейшее подозрение во лжи подрывало доверие присяжных. А если бы присяжные поверили, что он действительно по доброте душевной пошел за водой для бедной беременной женщины, это полностью сломало бы логику обвинения. Как так: с одной стороны, он отзывчивый и простой парень, а с другой – расчетливый, хладнокровный убийца? Прокуроры ненавидят такую психологическую двусмысленность. Им нужен четкий образ врага, без всяких полутонов. – Он снова прокашлялся. – Кроме того, мне очень трудно поверить, что в убийцу попала всего одна пуля. Я имею в виду, я сам там был... – он осекся, понимая, что сболтнул лишнее, но слово уже вылетело. – То есть, я знаю людей, которые там были. Несколько человек получили ранения от рикошета, так что стреляли там многие.

«Это тебе уже не поможет, Джон, – подумала Догги. – Тебя наверняка раскрыли».

– И что это доказывает? – спросил Джампер. – Мало ли, у агентов тоже бывает плохой прицел.

– Неужели? Ну, тут я не специалист. Зато я знаю, что раненых было на удивление много. Думаю, в момент выстрела агентам повсюду померещилось оружие, и они открыли огонь по всем в проходе, кто сделал хоть какое-то резкое движение. И это не было случайностью. Их тренируют сначала стрелять, а потом думать, так что им плевать, известная перед ними персона или нет. И если эта теория верна, то лишь один-единственный агент точно знал, в кого стреляет. И вот тут кроется главная нестыковка. Обратите внимание: на суде ни один из гостей не смог внятно описать действия убийцы в момент покушения, и никто не видел, кто именно уложил его на месте.

– Но ведь именно О’Нил застрелил Мими Янсен, разве нет? У него в руке был пистолет, когда его уложили копы, это всем известный факт.

– То, что Мими Янсен убил О’Нил – неоспоримо. Вот только никто не видел самого момента выстрела, за исключением одного человека. Тового самого, кто застрелил О’Нила. Но мы до сих пор не знаем, кто это был.

– Надо же, я об этом не знал. Но ведь баллистическую экспертизу проводили, верно? Тот, кто пристрелил этого ублюдка – настоящий национальный герой, зачем ему скрываться?

– Через несколько дней после инцидента провели баллистическую экспертизу пули, убившей Тоби О’Нила. Но стрелка так и не установили. Мы по сей день не знаем, из какого именно оружия был сделан этот смертельный выстрел. Лично я считаю, что человек, уложивший О’Нила, предпочел остаться в тени, чтобы его сразу же не начали допрашивать на месте. Если хотите знать мое мнение – у него при себе было что-то такое, что нужно было срочно спрятать. Логично, правда?

На Догги нахлынуло горькое чувство бессилия. Все эти разоблачения звучали слишком поздно. Она сидела здесь, разыскиваемая бог весть кем, посреди зловония скисшего молока, и не могла сделать ничего, кроме как безучастно слушать приемник.

– О-о-о, стойте-стойте! – перебил Джампер. – Что вы такое говорите, мистер Джон Доу? Это же чертовски странно. Почему адвокаты Кёртиса не зацепились за эту деталь со стрелком?

– Потому что они сочли это второстепенным. Либо не придали значения, либо просто отмахнулись, не знаю. Во время процесса эта тема вообще не поднималась.

– Да уж, не дай бог иметь таких защитников. Значит, вы думаете, что у того, кто прикончил убийцу, было что скрывать? Ну и что же это могло быть, например?

– Да откуда мне знать? Может, следы ружейного масла в кармане от пистолета, из которого застрелили Мими Янсен? Кто-то ведь должен был передать этому придурку оружие в последний момент, иначе как бы он его пронес? Я уверен, что О’Нила обыскивали самым тщательным образом, прежде чем впустить в зал. Или, например, тот, кто стрелял в О’Нила, внезапно спрятал у себя в кармане тот самый стакан из-под воды. Мы можем лишь гадать.

Догги закинула руки за голову. Живот сводило судорогой, мочевой пузырь отчаянно требовал облегчения, кишечник бунтовал. Всё её существо кричало: «Я хочу наружу!» Она судорожно глотала воздух ртом. Бугатти озвучил то, что нужно. Черт возьми, неужели кто-то там, на воле, кто способен отнестись к этому серьезно, услышал его слова? Судья, апелляционный комитет, хоть какой-нибудь полицейский? Она в отчаянии покачала головой. Почему Бугатти не рассказал обо всем этом раньше?

– Должен признать, мистер Джон Доу, вы выкатили отличный материал. Но почему только сейчас? – спросил Том Джампер. – Насколько мне известно, вы могли прийти к таким выводам еще несколько недель назад.

Догги согласно кивнула. Да, мог. Но ведь и она сама, и все остальные тоже могли бы додуматься до этого раньше! Черт, до чего же всё это омерзительно. Она в ярости топнула ногой по стальному полу и испуганно замерла от громкого гулкого звука. Стала прислушиваться. Снаружи было тихо. Двигатель грузовика ровно гудел на высоких оборотах.

Из маленького динамика донесся тяжелый, искаженный помехами вздох Джона Бугатти.

– Да, мог. Но лишь когда я понял, что слишком многие события – как тот же «Стрелок с крыш», о котором ты говорил, – вряд ли были случайностью, мой мозг начал работать в этом направлении.

– И мы можем сделать вывод, что было совершено преступление, нити от которого ведут на самые верха социальной лестницы.

– Да, по крайней мере, такой вывод напрашивается сам собой.

– А сейчас я поставлю следующую композицию, чтобы наши слушатели могли переварить этот сокрушительный апперкот по американской демократии. Только что мы слушали Джонни Кэша, а теперь перейдем к совершенно другой музыке, попутно меняя частоту вещания. Мы... – В этот момент в эфире раздался пронзительный электронный писк. – Секунду! – крикнул Джампер, после чего послышались чьи-то крики и шум борьбы.

– Что там происходит? – крикнул Бугатти своим искаженным голосом.

– Надо сматываться, вырубай пульт! – донесся панический крик Джампера.

Раздался резкий щелчок, и в динамике воцарился ровный белый шум.

Она сидела, тупо уставившись в темноту, пока ее тело сотрясала мелкая дрожь. Что случилось? Черт возьми, неужели они добрались и до Тома Джампера с Джоном Бугатти? Неужели она только что стала свидетельницей их ареста? Список преступлений режима пополнился еще одним пунктом. Так вот чем так усердно занимались ее бывшие работодатели! Вот почему ей не давали встретиться с президентом и держали в ее маленьком кабинете, запертой, как птица в клетке! Вот почему она теперь сидит на холодном стальном полу цистерны и слушает о сомнениях, которые – увы, слишком поздно – заговорили в пользу ее отца!

– Господи, мне нужно знать больше... мне нужно поговорить с Бугатти, – прошептала она, на ощупь разыскивая пластиковый пакет. Запустив туда руку, она нащупала статуэтку Будды, вытащила ее наружу и замерла в кромешной тьме, прислушиваясь к звукам снаружи.

В тот самый момент, когда они с характерным свистом обгоняли очередной грузовик, она со всей силы грохнула фигурку о стальной пол. Острый звон еще долго стоял в ушах, но уличный гул снаружи быстро поглотил его.

Она выудила из кармана мобильник, включила подсветку экрана и посветила вокруг. По всему дну цистерны были разбросаны гипсовые осколки статуэтки Будды. На мгновение Догги подумала о молоке, которое вскоре будет плескаться здесь, но тут же отогнала эту мысль. На молокозаводе подобное отфильтруют, ни один ребенок не подавится китайским Буддой. «Спокойно», – сказала она себе, ползая туда-сюда и отодвигая в стороны раскрошенные части статуэтки. Но там ничего не было. Много лет назад, в посольстве в Пекине, она видела, как Джон Бугатти сделал вид, будто прячет записку с номером телефона во рту статуэтки, и с самого начала знала, что это лишь притворство. Никакой записки не было. Просто не было.

Она легла на спину прямо на гипсовые осколки и стала молиться, чтобы молоковоз поскорее добрался до места. В голове носилось слишком много мыслей, тело требовало избавиться от отходов и пополнить запас сил. Кожа задубела от дрожи и холода. Ей было по-настоящему хреново – хуже, чем когда-либо в жизни.

«Что теперь?» – подумала она и вспомнила, как однажды один из ее любимых преподавателей в Гарварде застал ее плачущей после лекции. «Почему ты плачешь?» – спросил он. Всхлипывая, она объяснила, что голова забита до отказа и она совершенно не может разобраться в учебном материале. Он посмотрел на нее с той снисходительностью, какую позволяют себе лишь в общении с равными. «Господи, Догги, да это знакомо всем. В голове роятся мысли, и для новых уже нет места. Значит, пора как следует разобрать архив, верно?»

Сначала она не поняла, что он имеет в виду, но кивнула, когда он спросил, не приходится ли ей помнить помимо его предмета еще и многое другое. Только тогда до нее дошло, к чему он клонит. И вот теперь она снова лежала здесь, придавленная горем, требованиями собственного тела и ковровой бомбардировкой беспорядочных образов и мыслей, и, как тогда, понимала: архив необходимо разобрать. Прежде чем мыслить ясно, нужно выбросить из сознания всё несущественное. Она поднялась, доковыляла до дальнего конца цистерны, спустила брюки и присела. Там она оставалась, пока полностью не опорожнилась, прекрасно понимая, сколько работы ждет водителя, когда тот вернет машину в гараж. «Он получит еще пятьсот», – решила она и принялась очищать голову от мыслей в том порядке, в каком они возникали. Ночь она проведет у сестры Розали, а что делать дальше, покажет завтрашний день. О будущей жизни она больше думать не станет. Не будет цепляться за мечту о жизни с Уэсли. Она хотела быть с ним, но и здесь ей предстояло ждать, пока завтра или другой день не покажут, что ждёт их впереди. Послезавтра ее отца казнят – это совершенно точно, но ее вины в том нет. Это ужасно, однако одними мыслями ничего не изменить. Если казнь состоится, ему сделают инъекцию, и он не будет страдать – это главное. Возможно, ее поймают, но тогда она станет отбиваться – это тоже совершенно точно. Если ее посадят, когда-нибудь справедливость наверняка восторжествует. Она не могла и не хотела хранить страх в своем архиве. Она вообще не хотела испытывать никаких чувств – ни к себе, ни к кому-либо другому. Затем она натянула брюки, уселась рядом с транзисторным приемником и включила его. В ответ раздалось одно шипение.

– Ладно, – сказала она вслух. – С архивом разобрались. Теперь за работу.

Ей нужно было восстановить перед глазами сцену в переходе отеля в Вирджиния-Бич как можно яснее, поэтому, несмотря на кромешную тьму, она крепко зажмурилась, чтобы сосредоточиться.

В тот роковой вечер в отеле Вирджиния-Бич она вместе со всеми VIP-гостями направлялась к переходу, держа Бугатти под руку, и чувствовала себя безмерно счастливой. Всё складывалось как надо. Янсен победил на выборах, за окнами падал белый снег, устроенный отцом прием был великолепен и удался на славу, несмотря на отдельные приступы дурного вкуса в оформлении интерьера; в остальном всё было прекрасно. Она чувствовала тепло руки Бугатти, а прямо перед ней шли вереницей сенаторы с женами. Через несколько недель ей предстояло начать работу в Белом доме, и все мечты вдруг предстали перед ней сияющими, ясными и реальными.

– Прекрасный вечер, правда? – сказала она Бугатти. Затем они свернули за угол и из коридора вошли в переход, ведущий к конференц-залу. Она лишилась дара речи: весь проход был задрапирован звездно-полосатыми флагами, и все подняли головы, восторженно зашумев. Потом заговорил ее отец. Он был в смокинге и выглядел великолепно. Догги почти не слышала его слов – так она им гордилась. Всё было идеально. Затем отец кивнул в сторону Тоби О’Нила. Догги отчетливо помнила сковавшее ее чувство разочарования – и то, что Бугатти почувствовал то же самое. «Как отец мог поручить это маленькому ничтожному человечку?» – подумала она. Тоби выглядел жалко и неуместно: съежившийся, в слишком красной, слишком большой куртке и мешковатых брюках. Затем О’Нил послушно раскинул руки, чтобы агент Секретной службы мог его обыскать. На краткий миг ее удивило, что О’Нил сразу понял, чего от него хотят, но последующие события вытеснили эту мысль на задворки сознания.

Некоторое время она сидела на холодном стальном полу, кусая губу и пытаясь немного отмотать мысленную пленку назад.

Итак, в переход она вошла следом за сенаторами и их женами. Порядок определялся рангом: одни должны были идти впереди, другие – позади. Она зажмурилась еще сильнее, до боли, стараясь вспомнить больше.

Позади нее Стивен Ловелл шел с несколькими членами предвыборного штаба, но Томаса Сандерленда там не было – он занял место в самом начале процессии. Впереди шли ее отец и новоизбранный президент с супругой, следом за ними – Томас Сандерленд и двое телохранителей Кейна. Она точно знала, что Бен Кейн шел между президентом и Сандерлендом: Догги обратила на это внимание, когда агент Секретной службы вышел вперед, чтобы обыскать Тоби. Кейн тоже шагнул вперед на пару шагов – на удивление быстро, учитывая, что мгновением раньше он шел в нескольких метрах позади, рядом с Сандерлендом.

Почти все смотрели на огромную уродливую картину, когда Тоби открыл ее публике, но Догги не сводила глаз с самого Тоби. Он дернул за шнур и отступил на шаг к тому месту, где стоял Бен Кейн. Они оказались совсем рядом – это она видела. Томас Сандерленд стоял на цыпочках сразу за Беном Кейном, пытаясь заглянуть ему через плечо и рассмотреть, что изображено на картине.

Во всяком случае, тогда она так думала.

Затем толпа подалась вперед, и Догги потеряла Тоби из виду: вместе с людьми, стоявшими за ним, его оттеснили к стене. Она быстро взглянула на картину, затем – на отца. «Если бы он стоял рядом с Тоби, – подумала она, – то смог бы одернуть этого болвана, если тот вздумает разевать рот». Она поискала глазами отца и увидела его в паре метров впереди: он слушал, что шептала ему Мими Янсен, а затем скрылся за дверью, которая, как знала Догги, вела в кухоньку и буфетную позади конференц-зала.

Живот Догги снова заурчал. Она нахмурилась и прижала ладонь к середине живота, пока урчание не стихло. Ничто, совершенно ничто не должно было сейчас сбить ход ее мыслей. Этот момент нельзя было упустить.

Итак, по его собственным словам, ее отец вышел в кухоньку за стаканом воды для Мими Янсен. Тем самым стаканом, который позднее, по теории Бугатти, мог исчезнуть в кармане Бена Кейна или кого-нибудь другого. Догги не беспокоило, куда делась вода. Когда прогремел выстрел, по меньшей мере половина находившихся в помещении бросилась на пол. Если отец вернулся со стаканом и, потрясенный увиденным, выронил его, вода наверняка расплескалась по лежавшим людям. Одежда впитала бы ее. Стакан угодил бы в кого-нибудь из лежавших – возможно, в пышный наряд одной из сенаторских жен, – а затем спокойно скатился на пол. В суматохе, общей растерянности, криках раненых и охватившем всех ужасе никто ничего не заметил бы.